Сознание вернулось не сразу.
Сначала был запах. Резкий, влажный, пропитанный гнилью и чем-то сладковато-прелым – так пахнет лесная подстилка после долгого дождя, когда листья уже начали превращаться в труху. Томас лежал лицом вниз, щекой вдавившись во что-то мягкое и холодное. Мох. Он чувствовал его ворсистую текстуру, влагу, просачивающуюся сквозь ткань рубашки.
Потом пришла боль.
Тупая, растекающаяся от затылка к вискам, словно кто-то медленно затягивал на голове железный обруч. Во рту – привкус крови. Левая рука, подвернутая под тело, затекла до полного онемения. Рёбра ныли при каждом вдохе, как будто он провёл ночь на камнях. Впрочем, возможно, так и было.
Томас застонал – негромко, сдавленно, звук получился чужим, и этот звук напугал его больше, чем боль.
Он открыл глаза.
Мох, лист, прилипший к губе. Томас с трудом оторвал голову от земли. Стволы. Везде стволы. Они уходили вверх, в серую муть, которая даже не была небом.
Где-то на краю сознания мелькнуло: асфальт. Мокрый асфальт. И кто-то сидит рядом, подогнув ноги в коленях, смотрит сверху вниз. Улыбается.
Томас зажмурился. Лес. Снова лес. Лист всё ещё прилип к губе. Он стёр его дрожащей рукой.
Переплетение стеблей, палые листья, кусок трухлявой коры. Чуть дальше, в расфокусированной дымке, – стволы деревьев. Много стволов. Они уходили вверх, теряясь в сером, мутном небе, которое едва проглядывало сквозь плотный полог крон. Лес. Глухой, старый, чужой лес.
Томас попытался пошевелиться. Тело отозвалось неохотно, как чужая, плохо подогнанная одежда. Правая рука слушалась – он упёрся ладонью в землю, подтянул колено, с трудом перевернулся на бок. В левом боку что-то хрустнуло, негромко, как будто сломали сухую ветку. Томас замер, прислушался к себе. Нет, не ребро. Просто сустав. Наверное.
Перед глазами поплыло, к горлу подступила тошнота. Секунда, две, три – он просто дышал, борясь с головокружением. Воздух был холодным, пахло сыростью и дымом. Где-то далеко – очень далеко – кричала птица. Крик был резкий, гортанный, незнакомый. И эхом от него в голове что-то отозвалось – не то чужой голос, не то просто шум крови.
Всё незнакомое.
Томас сел. Движение отозвалось вспышкой боли в боку, но терпимой. Он осмотрел себя. Рубашка – та самая, клетчатая, в которой он был... в которой он был когда? Где? Он не помнил. Джинсы, кроссовки. Обычные вещи. Обычные, но здесь – чуждые, словно он пришёл в них на маскарад, который затянулся.
– Это сон, – сказал он вслух. – Просто сон.
Голос прозвучал глухо, неуверенно, как из-под воды. Но услышав его и почувствовав всю эту боль…
– Похоже не сон, – поправил он себя.
Память была рваной. Последнее, что он помнил – ночь. Свет фар. Или не фар? Что-то яркое, слепящее, идущее прямо на него. Звук удара? Нет, не было удара. Был провал. Резкий, как выключенный свет.
А потом – этот мох, сырость и лес.
Томас огляделся. Вокруг, насколько хватало глаз, – деревья. Высокие, тёмные, с грубой корой. Сосны, ели, изредка – берёзы с облезшей, висящей лоскутами корой. Всё заросло, завалено валежником, затянуто паутиной и лишайником. Ни тропы. Ни просвета. Ни малейших признаков человека.
Он глубоко вдохнул, стараясь унять подступающую панику. Она поднималась изнутри, холодная, липкая, как туман. Томас узнал её. Так бывало в детстве, когда он терялся в большом магазине или на вокзале. Только тогда он знал, что родители где-то рядом. А теперь...
Теперь рядом никого не было.
– Так, – сказал он вслух. Голос прозвучал глухо, неуверенно. – Так, спокойно. Спокойно. Спокойно, Томас.
Ничего не изменилось. Лес так же молчал. И от этого «спокойно» прозвучало как-то глупо, по-детски. Он повторил ещё раз – просто чтобы услышать хоть что-то, кроме тишины:
– Спокойно.
Слово повисло в воздухе, не принеся ни облегчения, ни уверенности. Томас заставил себя встать. Ноги держали, хотя колени подрагивали. Он прислонился спиной к стволу сосны, ощущая, как липкая смола касается рубашки, как грубая кора впивается в лопатки. Это было реально. Слишком реально.
Лес был не просто чужим. Он был неправильным.
Томас не был лесником или следопытом, но детство в деревне оставило в нём что-то – память о лесе, о том, как он звучит, как пахнет, как живёт. Этот лес не жил. Он не гудел насекомыми, не шумел птицами, не трещал ветками. Тишина стояла такая плотная, что звенело в ушах. Только капли воды срывались с хвои да где-то в глубине чащи хрустнул сучок – и затих.
Как будто кто-то остановился и слушал.
Томас сглотнул. Резко, со свистом выдохнул. Ладони вспотели, несмотря на холод. Он попытался мыслить как разумный человек. Определить местоположение. Найти людей. Воду. Укрытие. Так вроде бы учат в кино. Только в кино у героя всегда оказывался в кармане нож, или зажигалка, или хотя бы сухая куртка. У Томаса не было ничего. Даже памяти о том, как он сюда попал.
Телефон.
Рука дёрнулась к карману джинсов. Пусто. Второй карман – тоже. Куртки на нём не было. Только рубашка, джинсы, кроссовки. И холод, который уже начал пробираться под мокрую ткань.
Томас не был ни солдатом, ни выживальщиком. Он был юристом. Человеком бумаг, кабинетов, компьютеров. Максимум, на что он был способен в таких условиях, – это не упасть духом и попытаться мыслить логически.
Он заставил себя отойти от дерева. Шаг. Ещё один. Ноги слушались. Голова кружилась меньше. Сознание прояснялось. Кроссовок хлюпнул по грязи. Внутри было мокро, холодно, и каждый шаг отдавался в пальцах тупой болью. Томас уже не чувствовал, где заканчивается нога и начинается земля.
Лес вокруг был бесконечным. Куда бы он ни смотрел – одно и то же: стволы, валежник, мох, папоротники. Ни тропы, ни просвета. Всё указывало на то, что он в глухомани. Очень далеко от людей.
Томас поднял голову. Кроны смыкались, но кое-где между ними проглядывали клочья серого неба. Солнца не было. Дождь то начинался мелкой моросью, то прекращался, оставляя на лице влажную плёнку. Капли срывались с хвои, падали за шиворот, скатывались по спине.
Он попытался определить время. По свету – или раннее утро, или уже к вечеру. Впрочем, какая разница? Он не знал ни дня, ни месяца, ни года.
От этой мысли стало по-настоящему страшно.
Томас присел, обхватил колени руками, попытался сосредоточиться. Дыхание. Ровное, глубокое. Вдох – раз, два, три, четыре. Выдох – раз, два, три, четыре. Это он умел. Этому его научили на курсах по стрессоустойчивости. Смешно. Там, в душном конференц-зале, эта техника казалась ненужной формальностью. Здесь она была единственным, что удерживало его от истерики.
Через минуту паника отступила. Не ушла – просто сжалась в тугой комок где-то под диафрагмой, готовая в любой момент снова рвануться вверх. Но Томас снова был способен думать.
Он поднял голову и ещё раз осмотрелся.
Лес. Везде лес. Но... где-то там, за стволами, что-то блеснуло. Вода. Точно, вода. Томас видел отблеск на мокрой траве, на листьях – не просто влагу, а именно воду, стоячую, тёмную.
Он встал и, хватаясь за ветки, пошёл туда. Каждый шаг давался с трудом – ноги вязли во мху, цеплялись за корни, скользили по прелым листьям. Кроссовки промокли насквозь. Рука зацепилась за сучок, он дёрнул, оставил на ветке клок ткани. Даже не заметил. Томас шёл вперёд, ведомый то ли жаждой, то ли просто необходимостью двигаться.
Поляна открылась неожиданно.
Это было небольшое, заросшее по краям камышом озерцо. Вода в нём была тёмной, почти чёрной, с ржавыми разводами у берега. Посередине плавала коряга, похожая на спину какого-то зверя. Над водой, чуть подрагивая, висела мошкара. И, что было важнее всего, – на противоположном берегу, метрах в тридцати, виднелся прогал между деревьями. Там лес редел.
Томас замер.
На той стороне что-то было. Нет, не зверь. Это был какой-то след. Чёткий, тёмный, как будто кто-то протащил бревно. Или прошёл человек.
Он прищурился. Нет, не бревно. Это была тропа. Старая, заросшая травой, но всё же тропа. Она шла вдоль берега и терялась между деревьями.
Тропа была слишком чистой. Ни паутины поперёк, ни ветки на пути. Как будто кто-то прошёл здесь недавно. Или шёл сейчас, прямо перед ним, на несколько шагов впереди. Томас пару раз ловил себя на том, что прислушивается к чужим шагам, но слышал только свои.
Сердце снова застучало, но теперь по-другому – с надеждой. Люди. Если есть тропа, значит, есть и люди. Кто-то ходил здесь. Может быть, не вчера, но ходил.
Томас обошёл озеро, стараясь держаться подальше от топкой кромки, где земля хлюпала и проваливалась под ногами. Наконец он выбрался на тропу. Да, это определённо была тропа – узкая, местами совсем исчезающая, но всё же читающаяся в траве. Он пошёл по ней.
Тропа вела вверх, в обход озера, потом – через густой ельник, где было темно, как в сумерках, и пахло смолой и звериным логовом. Ветки то и дело хлестали по лицу, но Томас не останавливался. Он шёл и шёл, чувствуя, как с каждым шагом нарастает необъяснимая тревога.
Что-то было не так. Он понял это спустя несколько минут.
Лес вокруг стал другим. Деревья – тоньше, моложе. Подлесок – гуще. И здесь, между стволами, вдруг проступили следы. Свежие. Кто-то прошёл здесь совсем недавно. Сломанная ветка ещё сочилась соком. Примятая трава не успела распрямиться. На земле, в мягкой грязи, – отпечаток. Босой ноги.
Томас остановился. Присел, всмотрелся.
Да. Босая ступня. Небольшая, с длинными пальцами, широко расставленными. След был глубокий, чёткий. Человек шёл быстро, наступая на пятку. Босиком. Здесь, в лесу, в холоде.
Томас машинально пошевелил пальцами в мокрых кроссовках. Они были ледяные.
Он медленно выпрямился. Посмотрел вперёд. Тропа уходила дальше, за поворот.
И там, метрах в двадцати, между стволами, что-то мелькнуло.
Он замер. Не просто остановился – перестал дышать. Воздух вокруг вдруг стал плотным, как перед грозой.
Это была фигура. Человеческая, но какая-то... неправильная. Слишком низкая? Или слишком сгорбленная? Томас не успел разглядеть. Фигура мелькнула и исчезла за деревом, растворилась в тени.
Но прежде чем исчезнуть, она обернулась.
И Томас готов был поклясться, что на мгновение увидел лицо. Худое, обветренное, заросшее грязью и чем-то похожим на кровь. Глаза – светлые, почти белые, как у слепца. Или зверя, живущего под землёй.
Он стоял не шевелясь, не дыша. Секунда. Другая. Тишина. Только кровь стучит в висках.
Потом всё кончилось. Лес снова стал пустым. Но ощущение взгляда, направленного на него, осталось. И не проходило ещё долго.
Томас выдохнул. Дрожащей рукой отвёл от лица мокрую ветку. Хотел сделать шаг вперёд – и остановился.
Он понял, что боится.
Боится не просто леса, не просто одиночества. Он боится того, что ждёт его на этой тропе. Того, кто смотрел на него из-за дерева.
Томас сжал челюсти, до боли, до хруста в зубах. Развернул плечи – насколько мог. И пошёл вперёд. Туда, где скрылся незнакомец.
Потому что единственный способ выжить – это идти. Даже когда страшно. Особенно когда страшно. Потому что, если остановиться, можно было уже никогда не решиться снова.