Томас шел, пока ноги не начали подкашиваться.
Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, три. Лес не менялся. Сосны, ели, березы, замечались и дубы, ивы, изредка – овраги, заваленные валежником, и каменистые гряды, выпирающие из-под земли. В просветах леса иногда виднелись далекие горы. Тропа, по которой он шел, то появлялась, то исчезала, словно нарочно уводя его в сторону от всего живого. Та фигура больше не появлялась. Но ощущение, что за ним наблюдают, не отпускало.
Он остановился только тогда, когда понял, что больше не чувствует пальцев на ногах.
Холод. Единственное чувство, что накатывало и пронизывало все тело. Именно холод стал его главным врагом. Ничего сейчас не заполняло мысли и сознание, не голод, не жажда, не одиночество – холод и только он. Холод начал пробираться тонкими пальцами по костям, поднимаясь выше к лицу, и казалось из-под земли эти же холодные пальцы цепляются за ноги. Он пробирался под мокрую рубашку, стекал по спине, забирался в рукава, цеплялся за кости. Томас дрожал – мелко, непрерывно, зубы защелкали. Дрожь в подбородке никак не удавалось унять. Все тело болело, но он знал, что это еще не предел. Настоящая боль придет позже. Когда он остановится. Когда позволит отчается и все эти чувства усилятся многократно.
Тем не менее он заставил себя остановиться раньше.
Поляна, на которую он вышел, была не такой, как у озера. Эта была каменистой, сухой, поросшей жесткой травой и редким кустарником. Земля под ногами пружинила, как туго натянутый войлок. С одной стороны поляну подпирала невысокая каменная гряда – обнаженный пласт, выходящий из-под дерна, весь в трещинах и выбоинах. С другой – лес стоял стеной, темный, плотный, как частокол. За одной из сторон виднелось, что земля уходит ниже.
Томас обвел взглядом это место. Оно было... подходящим. Если здесь вообще можно было назвать что-то подходящим. Сухо. Камень. Видно подходы. Лес не подступает вплотную. Вода не так близко. Он слышал ее, слабый, еле уловимый шум, похожий на шепот.
Он пошел на звук.
Ручей обнаружился в метрах ста от поляны. Он вытекал из-под каменной гряды – узкий, быстрый, с чистой, прозрачной водой, которая звенела по камням, срываясь в маленькие пенные каскады. Томас опустился на колени, зачерпнул воду ладонью. Поднес к лицу. Понюхал. Пахло камнем, холодом, чем-то отдаленно похожим на дождь, и хлором с примесью чего-то сернистого. Он сделал глоток.
Вода была ледяной и невероятно вкусной. Такой вкусной, что он не мог остановиться, – пил и пил, давился, кашляя, зачерпывая снова и снова. Вода текла по подбородку, по груди, смешивалась с потом и грязью, заливалась в нос. Наконец он оторвался, перевел дыхание. Голова немного прояснилась. В ушах зазвенело. Чувствовалось как вода течет по стенкам его внутренностей и наполняет желудок. Кишки наполнялись.
Кто знает от чего Томасу так понравилась эта вода? Быть может от жажды, от страха, от наполняющей его душу и разум тревоги, стресса, паники. Можно представить эти чувства в виде большого кома мусора в пылесосе, смотанные волосы с пылью, частичками еды, уличной грязью и всем остальным оставшимся на полу. Ком застревает в горле и ездит в верх и низ по пищеводу, смешиваясь с желчью и рвотой, подступающей к горлу и спускающейся вниз.
Несмотря ни на что приходилось думать. Томас боролся со всей одолевающей его паникой.
Он сел на камень, обхватив себя руками. Зубы отбивали барабанную дробь. Одежда промокла насквозь. Если он не найдет способ согреться, то к ночи это станет проблемой. Если не раньше.
Томас осмотрелся еще раз. Вокруг – лес, камень, ручей. У него не было ничего кроме рубашки, хороших джинс из настоящего японского дэнима и кроссовок. Пряжка ремня. Все. Ни ножа, ни зажигалки, ни веревки. Только часы от Casio и те на батарейке.
Сука…, сука, сука, сука, слетало с его губ.
Он тихо продолжал ругаться. Жалобно и отчаянно, перебирая все, что мог вспомнить. Ругательство звучало жалко и не могло помочь.
Ему помогло только необъяснимое прояснение в голове. Вспыхнули картинки, обрывки, мелькали в голове то одни то другие: тексты, видео «Выживалово» и другие, индусы, шалаши, леса. Если бы не летнее детство в деревне с играми в войнушку и походами, стройками шалашей, он бы так и не смог собраться.
Как добыть огонь без спичек? Лук и палочка? Не выйдет. Для лука нужна веревка. Нужна трутница, да все нужное что вспоминалось не могло примениться на практике. У него с друзьями всегда были спички или зажигалка. Никогда не доводилось разжигать огонь без всего. Да и все вокруг мокрое. Мокрое, мокрое, мокрое.
Ему нужна сухая древесина. Много сухой древесины. Где ее взять в лесу после дождя?
Томас подумал. Валежник. Сухие нижние ветки у елей, прикрытые от дождя густой кроной. Сухостой. Трухлявые пни, внутри которых сердцевина сухая, как трут. Гриб-трутовик – он растет на березах, рыжий, плотный, внутри – волокнистый, сухой. Это было в одном из видео. Кажется, он смотрел его года два назад, поздно в конце рабочего дня. Никогда не думал, что это пригодится.
Он встал. Голова снова закружилась, но уже меньше. Нужно двигаться. Движение согревает. А еще нужно собрать дрова. Много дров. И подготовить место для костра. И, возможно, сделать какое-то подобие укрытия – хотя бы от ветра.
Томас пошел вдоль кромки леса, высматривая сухие ветки. Первые же попытки разочаровали: даже те ветки, что выглядели сухими, на изломе оказывались сырыми, темными, пахли грибами и сырой прелой травой. Мокрые снаружи, они ломались с трудом, оставляя на пальцах липкий сок. Сок лип к пальцам, и Томас то и дело вытирал руки о штаны. Кажется, морось стояла очень давно. Как туман, но из дождя. Не прекращающегося дождя.
Он шел дальше. Ноги скользили по прелой листве. Иногда под подошвой что-то мягко проседало.
Томас все равно собирал ветки – хотя бы те, что поменьше, потоньше, самые сухие. Ветки толщиной с палец он ломал о колено, те, что потолще, – проталкивал между двумя близко растущими деревьями и давил всем весом.
Через полчаса или меньше у него была куча хвороста. Отсыревшего дерева, которое возможно осталось сухим только у центра. Он стащил всю кучу к каменной гряде, туда, где скала образовывала естественное возвышение – что-то вроде невысокой стенки с углублением под ней. Здесь было чуть тише, чуть суше. Ветер доставал только с открытых сторон. Томас сел на землю, прижавшись спиной к камню, и начал сортировать добытое.
Ему нужен был трут. Сухой, тонкий, способный загореться от малейшей искры.
Береза стояли недалеко – кривые, старые, с облезшей корой, молодые и совсем маленькие, чуть побольше их. На стволе одной из берез, на высоте человеческого роста, темнело несколько наростов. Томас потянулся к ближайшему, оторвал его с усилием. Гриб был жестким, как подошва, с бугристой серой коркой. Он разломил его пополам. Внутри – рыже-коричневая, пористая мякоть, сухая, как будто и не было никакого дождя. Томас улыбнулся. Улыбка вышла кривой, больше похожей на оскал.
Он нарвал еще несколько трутовиков, затем принялся собирать все, что годилось для розжига: сухую траву, прошлогодние листья, клочья мха, содранного с камней. Все что было самое сухое. Все это он нес к своей стоянке.
Он искал камни. Сначала один, потом другой. Первый – увесистый, округлый, с острым сколом на боку. Второй – твердый, кремнистый, с режущей кромкой. Томас ударил их друг о друга. Ничего. Еще раз. Ничего. Он ударил сильнее, с оттяжкой, как будто хотел разбить один о другой. Камень сорвался, ободрал костяшку на большом пальце и соскользнул по ногтю. Томас взвыл и проругался сквозь зубы, сунул палец в рот. Кровь была соленой и отдавала железом.
– Сучий камень, – сорвалось у него так, будто камень был виноват во всем.
Камень молчал.
Ладно. Огонь потом. Сначала – укрытие.
Он начал с того, что расчистил место у каменной ниши. Выгреб листья, палки, камни. Потом, ломая ветки, он устроил подобие каркаса: две длинные палки вбил в землю параллельно скале, соединил сверху перекладиной, положив один край на верх скалы, второй уперев в вбитые столбики. Молотком служила дубинка из сосны, которая была еще сырой. Сверху Томас набросил жерди, пытаясь сделать крышу, на них лапник – пушистые еловые ветки, которые он срезал тем же кремнистым камнем, что оставил на его душе рану. Получилось что-то вроде шалаша, опиравшегося на скалу. Внутри было тесно, но сухо. По крайней мере, суше, чем снаружи. Сбоку он выставил стены из вбитых веток. Одна сторона оставалось открытой, через нее он забирался.
Томас работал медленно, с передышками. Руки саднило – ладони были сбиты, пальцы в занозах. Ноги промокли окончательно. Главное, что в движении он не так сильно чувствовал холод.
Когда с укрытием было покончено, Томас сел на землю и уставился на груду хвороста. Огонь. Ему очень нужен был огонь. Без него ночь не пережить. Без него он не сможет ни высушить одежду, ни приготовить еду, ни просто остаться в разуме.
Он снова взял камни. Ударил. Еще раз. Еще. Искры не было. Он попробовал другой угол, другой удар. Ничего. Камни были не те. Нужен был кремень и что-то железное. Или хотя бы кремень и пирит. У него был только кремень. И еще один камень, который, возможно, был гранитом, известняком или бог знает чем.
Томас отбросил камни и уставился в землю. Отчаяние подступало волнами, и он боролся с ним, как с удушьем.
Кровь приливала к вискам, заполняла ноздри, заливала глаза. Бурлила в ушах. Стучала в руках, венах, проходила по шее. Отчаяние заполняло душу.
Дыши. Дыши.
Только неведомое чувство, адреналин, страх смерти, что-то неописуемое заставило его встать и снова пойти в лес. Теперь он искал не только дрова, но и что-нибудь еще. Что угодно. Старый уголек в кострище? Брошенный кремень? Кусок металла? Он не знал, что именно, но шел и смотрел.
Лес по-прежнему был пуст и тих. Только ветер шумел в кронах да капли срывались с веток. Томас ходил кругами, расширяя радиус поиска. Углублялся в чащу. Высматривал. Прислушивался. Ничего.
Потом он наткнулся на старую вырубку.
Это было странное место – лес здесь обрывался, и на открывшемся пространстве, заросшем молодым березняком и ивняком, валялись полусгнившие пни. Некоторые из них были огромными, в обхват взрослого человека. Стволы, давно поваленные, лежали тут же, заросшие мхом и грибами. Но среди этой гнили, среди трухи и плесени, Томас разглядел то, что заставило его сердце биться быстрее.
Кусок железа.
Он торчал из земли – ржавый, изогнутый, похожий на обломок старого обода или лемеха. Томас опустился на колени и вырвал его из грязи. Железо было шершавым, сплошь покрытым окалиной, с бороздами, выеденными ржавыми муравьями. Он сжал его в руке.
Слезы с комом подкатили к горлу, к носу. Что-то щемило под ребрами, стягивало живот тугой веревкой, всасывало его и притягивало к позвоночнику.
Он вернулся к стоянке и сразу же, не теряя времени, опустился на землю. Устроил перед собой трут: разрыхленный трутовик, сухую траву, мелкие волокна коры. Он поправил. Еще раз поправил. Ладони потели, несмотря на холод.
Томас взял кремень в левую руку, железо – в правую. Ударил. Ничего. Еще раз. Ничего. Он бил и бил, меняя угол, силу, направление. Искры не было.
– Давай же, – прорывалось сквозь зубы, – давай блядина. Давай, давай, давай...
Железо соскользнуло и распороло подушечку большого пальца. Томас вскрикнул, отдернул руку, сунул палец в рот. Кровь. Опять.
По пальцу текла тонкая струйка, капала на землю, впитывалась в прелые листья. Томас смотрел на это и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не боль. Что-то другое. То, от чего хочется лечь и не вставать. Хочется провалиться под землю.
Томасу сейчас хотелось просто обмякнуть. Превратиться в воду и утечь в землю.
Он вытер руку о штаны, поправил трут и снова взял камень. Ударил. Еще. Еще. Искра!
Маленькая, тусклая, она брызнула и погасла, не долетев до трута.
Томас зарыдал.
Сорвал со своих плеч истошный крик отчаяния. Взвыл в небо.
Слезы текли по щекам наполняя, солили губы. Нос наполнился слизью, которая от вопля сливалась со слезами.
Спустя несколько минут он выдохнул сильно, всей грудью быстро, как дуют в пакетик в самолетиках. Вдох, выдох, вдох, выдох через губы, свернутые трубочкой.
Томас продолжил высекать искры.
Примерно пол часа потребовалось, чтобы первая искра долетела до трута, но там же и затухла.
Томас уже привыкал к движениям, наловчился и искры вылетали чаще. Возможно железо и камень подсохли.
Руки ныли, пока пальцы не начали неметь. Наконец одна из них упала прямо в центр трутового комка.
Трут задымился.
Томас замер, боясь дышать. Он осторожно припал к земле. Лег щекой на липкую землю и начал дуть тонкой тонкой струйкой. Слезы и сопли заполняли рот, мешая дыханию. Дымок стал гуще. Потом – тонкий язычок пламени потянулся вверх.
Томас засмеялся. Смех вырвался из горла, похожий на всхлип. Он засмеялся и не мог остановиться, хотя слезы катились по щекам.
Он быстро, трясущимися руками подкладывал к пламени сухую траву, потом тонкие веточки, потом те, что потолще. Костерок занялся, зашипел, выплюнул облачко дыма, но не погас. Через несколько минут перед ним разгорался настоящий, уверенный огонь.
Томас сидел перед ним, протянув к пламени озябшие руки. Тепло проникало под кожу, растекалось по телу, поднималось к лицу. Он закрыл глаза. Впервые за этот бесконечный день ему стало хорошо.
Дрожь уходила медленно, волнами. Сначала перестали трястись плечи, потом спина, потом ноги. Томас вытянул ступни к огню и замер.
Где-то в глубине, под ребрами, все еще сидел холод. Зубы все еще били.
Он разулся и поставил мокрые кроссовки поближе к костру. Носки тоже снял, разложил на камнях. Ступни были белыми, сморщенными от влаги, с синеватыми ногтями. Он растер их, поморщившись от боли, и сунул к огню. Пальцы закололо.
Постепенно вещи начали отдавать влагу. Над кроссовками поднимался пар. Рубашка, которую он не рискнул снимать, дымилась на груди. Томас сидел, обхватив колени, и смотрел в пламя. Мысли текли медленно
Он не заметил, как начал засыпать.
Что произошло? Где он? Как попал сюда? Вопросы накатывали и откатывали, не находя ответов. Он не знал. И, возможно, уже никогда не узнает. С вопросами приходил страх, паника, тоска, злость.
И вдруг он понял, что не знает, зачем все это.
Зачем он таскал ветки. Зачем разводил огонь. Зачем копал коренья. Зачем вообще дышит, ходит, думает.
Мысль была не страшной, а какой-то пустой. Как будто внутри него открылась дверь, за которой – ничего. Только темнота.
Томас сидел и смотрел в огонь, и ему казалось, что он тоже сейчас рассыплется на угли. Что еще немного – и его не станет. Просто не станет. Никто не заметит.
Он не заметил, как начал раскачиваться – вперед-назад, вперед-назад. Это помогало. Как будто тело само себя успокаивало.
Через какое-то время Томас заставил себя встать. Ноги затекли. Он подбросил в костер еще веток. Огонь вспыхнул, загудел, выбросил сноп искр.
В животе заурчало. Голод, о котором он забыл за всеми заботами, напомнил о себе. Он не ел... сколько? Сутки? Больше? В последнее время он почти не завтракал, вечно опаздывая на работу, а обед нередко заменял кофе.
Еда. Нужна еда.
Он осмотрелся. Что можно найти в лесу? Ягоды уже отошли – стояла осень, судя по холодным ночам и прелым листьям. Грибы? Возможно, но он не разбирался в местных грибах настолько, чтобы рисковать. Охота? С чем? У него не было ни лука, ни копья, ни даже палки поострее. Ловушки? Он помнил кое-что из детства – как ставить силки на зайцев, – но куда там.
Оставались простые вещи. Коренья. Кора. Водяные растения. В детстве он слышал, что можно есть рогоз – у него съедобные корневища. Но рогоз рос у воды, а до озера было неблизко. Он и ревень ел. Счищал шкурку как с банана. Томас так и называл их – бананами. Можно было поесть зеленых шишек.
Томас заставил себя снова пойти к ручью. Там, вдоль берега, он видел невысокие заросли – что-то вроде дикой редьки или хрена. Он опустился на колени и начал копать. Земля была каменистой, жесткой, но поддавалась. Через несколько минут он вытащил несколько узловатых корешков, похожих на кривые морковки. От одного он откусил кусочек. Горько, жестко, во рту – вяжущая сухость.
Он накопал еще, сколько смог, и отнес к костру. Запек корешки в золе. Они стали мягче, но не вкуснее. Томас ел их, глядя в небо, медленно темнеющее над верхушками деревьев.
Приближалась ночь.
Он подбросил в костер дров – толстых веток, которые нашел в лесу. Они горели жарко, потрескивая, разбрасывая искры. Томас залез в свой шалаш, подгреб под себя лапник. Ложиться на голую землю было нельзя – холод от нее вытянет последнее тепло. Он сделал подстилку из веток и травы, накрылся сверху охапкой еловых лап.
Внутри шалаша было тесно, колко и пахло смолой. Но ветер не доставал, а от костра, горевшего у входа, тянуло теплом. Томас поворочался, устраиваясь. Нашел положение, в котором можно лежать, не упираясь лицом в камни. Закрыл глаза.
Но сон не шел.
Он лежал и слушал. Ночь наполнила лес звуками. Где-то далеко кричала птица – резко, тревожно, словно предупреждая о чем-то. Ветер шумел в кронах, перебирая ветви, как струны. Костер потрескивал, шипел, дышал. И под всем этим – тишина. Та самая, глубокая, вязкая, которая бывает только в настоящей глуши.
И в этот момент его накрыло.
Он задышал часто, ртом, хватая воздух, но воздуха не хватало. В груди что-то сжалось, сдавило, как будто на нее наступили. Томас повернулся, ударился плечом о камень, не почувствовал. Слезы брызнули из глаз. Рыдания вырывались из горла сами, с хрипом, с кашлем, с подступающей тошнотой.
Он завыл – глухо, сдавленно. Плечи тряслись. Он не мог остановиться. Каждое рыдание отдавалось в ребрах, в затылке, в животе.
– Почему, – выдохнул он, не понимая, к кому обращается. – Почему... За что...
Ответа не было.
Томас плакал, пока не стало больно в груди. Пока из носа не потекло, пока во рту не появился соленый вкус слез, смешанный с грязью. Он вытер лицо рукавом, размазывая по щекам влагу. Рука дрожала.
Ему было стыдно. И от этого стыда хотелось плакать еще сильнее.
В какой-то момент он отключился.
Ночью он проснулся от тишины.
Костер почти догорел. Угли еще дышали, но тепла уже не давали. Томас лежал в шалаше и смотрел в темноту. И вдруг понял: он не чувствует ничего. Ни страха, ни холода, ни боли. Только пустоту. Как будто внутри что-то оборвалось и упало вниз, в самую глубину, и теперь там, где раньше были чувства, – дыра.
Послышался звук. Кто-то осторожно, крадучись, шел по лесу. Хрустели палки. Тишина.
В груди страх от которого Томас одеревенел.