Томас замер.
Звук повторился – мягкий, едва уловимый шорох, какой бывает, когда нога ступает по влажной траве. Это был кто-то живой. Кто-то, кто крался в предрассветной мгле, стараясь не шуметь.
Он медленно, очень медленно повернул голову. Глаза уже привыкли к темноте, и он мог различить контуры деревьев, смутные силуэты кустов. Все остальное сливалось в серую массу. Костер почти догорел. Угли мигали тусклым рыжим светом и вот-вот собирались затухнуть. Томас не шевелился. Дышал через раз, стараясь не издать ни звука.
Шорох повторился. Теперь ближе. Слева.
Он скосил глаза. Сначала ничего не увидел – только плотную тень под старой елью. Потом тень качнулась, и из нее выступил силуэт.
Зверь.
Томас не сразу понял, кто это. В темноте зверь казался больше, чем был на самом деле. Высокая холка, длинные лапы, вытянутая морда, опущенная к земле. Собака? Волк? Ростом с крупную овчарку, но шире в груди, с более массивной шеей. Шерсть темная, бурая, всклокоченная, на боках светлые подпалины. Он шел медленно, принюхиваясь, переставляя лапы с осторожностью, выдававшей хищника.
Томас не дышал.
Руки, сжимавшие край лапника, свело судорогой. Во рту пересохло. Он хотел сглотнуть.
Давление внутри все сжалось до маленького чувства. Чувства горящей точки в позвоночнике, прямо возле поясницы. Холод бежал по спине, волосы начинали подниматься даже на голове, которая казалась пустой как барабан. Барабан, в который положили сердце, и оно колотится, издавая неестественный, рваный звук ударов. Бом, бом, бом, бом.
Он лежал в шалаше, наполовину укрытый лапником, и смотрел, как зверь подходит к кострищу. Голова зверя опустилась к золе, ноздри задвигались, втягивая запах. Потом он поднял морду и уставился прямо в шалаш.
Они встретились глазами.
Страх был холодным.
Он поднимался от земли, проникал сквозь ребра, обвивал позвоночник, как змея. Томас лежал, не смея дышать, и чувствовал, как сердце колотится, пот течет по вискам, а в паху расползается что-то теплое.
Желтые глаза, с вертикальным зрачком, светящиеся отраженным светом углей.
Томас хотел отвернуться. Не смог. Хотел зажмуриться. Веки не слушались. Он лежал, как парализованный, и ждал, когда это кончится.
Внутри что-то кричало. Било его по затылку. По щекам. Бестолку.
Прошло несколько секунд. Может, больше. Зверь первым отвел взгляд. Он фыркнул, шумно выдохнул и, развернувшись, бесшумно растворился в чаще. Томас еще долго лежал, не решаясь пошевелиться.
И только когда небо начало сереть, он понял, что все это время почти не дышал. Воздух вырвался из груди с хрипом, как будто его ударили. Томас сел, дрожа всем телом. Зубы стучали. По лицу текло. Он обмочился. Прямо там, в шалаше, лежа под лапником, глядя в желтые глаза.
Его затошнило.
Волк. Или что-то очень похожее на волка.
Он подождал, пока небо над лесом окончательно посереет, и только потом выбрался из шалаша. Ноги дрожали – то ли от холода, то ли от пережитого страха. Томас размял затекшие плечи, огляделся. Вокруг все было как вчера: камень, ручей, деревья.
Он не сразу понял, что ему нужно.
Сначала он просто ходил кругами, не зная, за что взяться. Потом сел, уставился в землю. Потом снова встал. В голове все перемешивалось. Нужно было хоть что-то похожее на оружие. Копье, камень, нож. Что-то.
Он пошел к ручью. Ноги несли его сами. У воды он долго стоял и не мог вспомнить, зачем пришел. Потом вспомнил: оружие. Нужна ветка. Или камень. Или...
Он не знал.
Он начал ходить вдоль ручья, прочесывать заросли. Подбирал палки, рассматривал их, отбрасывал. Они были не такими. То кривые, то гнилые, то слишком короткие. Томас ловил себя на том, что не понимает, какую именно палку ищет. Просто не понимает.
Наконец, у самой воды, под нависшим кустом, он нашел прямую ветку. Прямая, крепкая ветка длиной в его рост, толщиной в два пальца. Дерево было недавно повалено водой, кора еще держалась, но древесина уже начала твердеть. Томас поднял ветку, взвесил в руке. Тяжелая.
Он вернулся к стоянке. Долго смотрел на ветку, не зная, с чего начать. Тем же кремнистым камнем он начал обдирать кору с одного конца ветки. Дело шло медленно. Камень был острым, но неуклюжим, то и дело соскальзывал, царапая пальцы. Томас ругался сквозь зубы, но не останавливался. Ему казалось, что прошло уже много часов, хотя солнце только поднялось над деревьями.
Он обдирал кору медленно, с передышками. Останавливался, смотрел в никуда, снова брался за камень. Один конец ветки постепенно обнажался, светлел. Потом он начал заострять его. Это тоже шло плохо. Камень снимал древесину тонкими, рваными полосками. Томас резал, пока рука не заныла. Потом еще немного. Потом еще.
Через полчаса ладонь горела. На коже вздулась мозоль. Томас посмотрел на нее, подышал, снова взялся за камень. Потом еще раз порезался. Он сунул палец в рот, зажмурился от боли. Посидел так, пока кровь не остановилась. Потом вытер руку о штаны и продолжил.
Копье получилось кривым, неказистым, с зазубринами и заусенцами. Томас поднял его, сделал несколько выпадов. Тяжелое, неуклюжее. Он едва не упал, зацепившись ногой за корень.
Томас сел. Посидел. Потом снова встал.
Надо было продолжать.
Потом он сделал второй инструмент. Взял плоский, с острым краем камень и примотал его к короткой палке полосками, оторванными от рубашки. Получилось подобие рубила. Им можно было срезать ветки, зачищать кору.
Томас отупел. Не то, что он стал тупым, а просто замедлился. Не понимал, что делает. То встает, то садится. Поднимает шишки, озирается по сторонам.
Мысль о еде не пришла сразу. Когда человек находится в стрессе ему не до еды. Организм устроен так, чтобы помочь нам выжить, и если мозг воспринимает ситуацию как опасную, запускается реакция спасения. Надпочечники выбрасывают адреналин, который ускоряет сердцебиение, повышает давление и мобилизует энергию для действий. Не особо важные для экстренного выживания функции организма, такие как пищеварение и ощущение голода, – приостанавливаются.
Сначала он просто сидел и смотрел на лес, чувствуя, как в животе пусто. Не то чтобы сильно хотелось есть. Просто там было пусто, и эта пустота напоминала о себе.
Еда. Ему нужна еда.
Но какая? И где? И как?
Он не знал.
Вспомнил про рыбу.
Рыба. В ручье он видел мальков – мелких, юрких, блестевших серебром на перекатах. Но как их поймать? Руками? В ледяной воде? Вряд ли. Ловушка? Он вспомнил, как в детстве мальчишки делали верши из прутьев. Или ему казалось, что вспомнил? Он попытался восстановить в памяти: конус с узким горлом, поставить против течения, внутрь – приманку. Рыба зайдет и не найдет выхода.
Звучало просто. На деле оказалось иначе. Это занятие заняло у него несколько часов.
Он нарезал ивовых прутьев, но они гнулись не туда. Связывать было нечем. Он пробовал кору. Пробовал траву. Пробовал выдрать полоски из рубашки.
Томас сидел на берегу, смотрел на кучу прутьев и чувствовал, как в груди поднимается что-то теплое, а к горлу подступает веревка, которую кто-то медленно тянет, упарившись ногами ему в лицо. Хотелось закричать. Или заплакать. Или просто лечь и не вставать.
Он не сделал ничего из этого. Просто сидел. Смотрел на воду.
Потом вытер нос и продолжил.
Получилось какое-то подобие верши. Он поставил ее в узком месте ручья, придавил камнями, внутрь бросил раздавленных улиток. Отступил, полюбовался. Покачал головой.
– Убожество, – сказал он вслух. – Просто позорище.
Голос прозвучал хрипло. Как у чужого человека.
Охота не задалась с самого начала.
Он ходил по лесу, стараясь ступать тихо, но у него не получалось. Под ногами хрустело, шуршало, ломалось. Каждый шаг звучал как выстрел. Птицы срывались с веток задолго до его приближения. Что-то шмыгало в кустах. Он не успевал даже разглядеть.
Через час он устал. Ноги гудели. Спина ныла. Он сел на поваленное дерево и уставился в землю.
Мысли даже не подступали к голове. Просто вакуум.
Томас просидел так долго.
Через полчаса послышался шум. Легкий, осторожный. В кустах, метрах в двадцати, что-то копошилось.
Он снова встал. Медленно, с трудом. Ноги затекли.
Прямо на него из зарослей выскочил серый, длинноухий заяц. Заяц на мгновение замер, встав столбиком.
Копье в руке вдруг стало чужим, неудобным. Он не знал, как его держать. Как бросать. Куда целиться.
Томас бросил копье. Оно полетело неуклюже, кувыркаясь в воздухе, и воткнулось в землю в паре метров от зверька. Заяц прыгнул в сторону и исчез, лишь замелькал белым пятном среди стволов.
Томас стоял и смотрел на пустое место. В голове – ничего. Просто пустота.
Потом он подошел, выдернул копье. Постоял. Сел на землю. Прямо там, где стоял. Положил копье на колени. Закрыл лицо руками.
Ему хотелось исчезнуть. Раствориться. Стать частью этого леса – мхом, листом, камнем. Чем угодно, лишь бы не быть собой.
Прошло много времени, прежде чем он снова встал.
Он продолжил поиски. Лес был полон следов – помет, объеденная кора, норы под корнями
Птица сидела на ветке ели. Крупная, темная, с красной бровью. Томас увидел ее случайно. Просто шел и поднял голову.
Крупная, темная, с красной бровью – что-то вроде тетерева или глухаря. Она сидела на нижней ветке ели и клевала хвою.
Томас замер. В голове опять стало пусто. Он не знал, что делать. Просто стоял и смотрел.
Копье он держал теперь как метательное – на уровне груди, чуть отведя назад. Просто пытался повторить то, что видел когда-то в кино. Или читал в книгах. Или ему просто казалось, что так надо. Бросок.
Копье полетело лучше. Ровнее, быстрее. Птица дернулась, но не успела. Острие ударило ей в бок, поломало крыло и отлетело в сторону. Птица с криком свалилась с ветки и побежала, пытаясь взлететь, но каждый раз падала. Томас бросился к ней. Бежал, спотыкался, но догнав, схватил за шею, резко свернул.
Хрустнуло.
Он стоял над добычей, тяжело дыша. Руки дрожали. В голове шумело. Перья прилипли к рукам. Теплая туша. Черный глаз смотрит прямо на Томаса.
Потом он вспомнил, что голоден, и отвращение отступило.
Дальше все было как в тумане.
Он нес птицу к стоянке. Она была тяжелой. Плечо ныло. Он несколько раз останавливался, перекладывал тушку с руки на руку. В голове было пусто и гулко.
У ручья он увидел, что в верше что-то плещется. Опустился на колени, вытащил ловушку. Внутри бились две небольшие рыбины. Он долго смотрел на них, не понимая, радоваться или нет. Потом вытряхнул на берег, придавил камнем.
Потом он развел огонь. Это получилось легче, чем вчера. Или ему просто было все равно, получится или нет.
Он обрабатывал птицу долго. Рубило резало плохо. Перья выщипывались с трудом. Он несколько раз порезался.
Он вспорол птице брюхо, вывалил внутренности. Отрезал голову, лапы.
Когда птица наконец оказалась над огнем, Томас сел на землю и уставился в пламя. Жир капал с тушки, вспыхивал. Пахло мясом, дымом, травой. Живот скручивало от голода.
Он не выдержал. Снял птицу с огня, разорвал пополам. Мясо было полусырым, с кровью. Но Томас вгрызся в него, не замечая ни жара, ни вкуса. Жевал, глотал почти не жуя. Обжигал губы, небо, пальцы.
Потом его стошнило.
Рыбу почистил проще – содрал чешую камнем, выпотрошил, промыл в ручье. Съел, почте не глотая.
Сытость. Она не была от удовольствия. Просто в желудок упало что-то.
Он заставил себя встать, вымыть руки в ручье, повторить ловушку.
Он не помнил, как наступил вечер.
Просто небо потемнело, и лес снова наполнился звуками. Томас подбросил в костер дров. Огонь занялся, выбросил сноп искр.
Он сидел у огня и строгал палку. Второе копье. Покороче. Для ближнего боя. Пальцы уже не так боялись камня. Или он просто перестал замечать боль.
В сумерках он воткнул одно копье в землю у входа в шалаш. Второе положил рядом. Лег, накрылся лапником.
Огонь горел ровно. Ночь накрыла лес. Где-то далеко, за ручьем, завыл волк. Долго, тоскливо. Томас поежился.
Он закрыл глаза и уснул – на этот раз крепче. Ему снилась комната и свет настольной лампы.
Проснулся он на рассвете, от холода, и первым делом подбросил в костер дров. Потом встал, размял плечи, огляделся.
Пошел к ручью, умылся ледяной водой. Проверил вершу. Пусто.
И в голове – пусто.
Инвентарь.
Оружие:
Копье – 2 шт.
Рубило – 1 шт.
Инструменты:
Кремень – 1 шт.
Железо (обломок) – 1 шт.
Еда:
Коренья – остаток.
Рыба – 0.
Мясо – съедено.
Укрытие:
Шалаш.
Одежда:
Рубашка (рваная, сырая).
Джинсы (сырые).
Кроссовки (подсохли, холодные).
Носки (рваные).