Томас искал крупное животное. Оленя или косулю, но так никого и не нашел.
Да и непонятно зачем искал. Если бы нашел, то что? Он забил бы ее палкой?
Прошел через бурелом, через овраги, через заросли, в которых ветки цеплялись за одежду, наверное, полдня. Следы то появлялись, то пропадали. Пару раз он видел свежий помет, сломанную ветку, отпечаток копыта в сырой земле. Но сами звери словно растворялись в лесу.
Томас злился. На лес, на себя, на все происходящее. Он не умел ходить тихо. Не умел читать следы. Не умел почти ничего на практике в дикой местности. Каждое его движение пугало все живое. Косуля, наверное, слышала его за версту и уходила, не показываясь на глаза.
Весь его опыт был опосредован окружающим его комфортом, так или иначе присутствовавшим во всем.
Когда последний раз, лет 12 назад он строил базу в лесу, у него были и топоры, и пилы, и молотки, и гвозди. Сколько ему тогда было? Около 14?
Томас бродил, опустив голову и бурчал под нос, рассуждая сам себе.
На охоту с отцом ездили с ружьем. Ворон он стрелял с пневматики. Лук у него был самодельный, но он никогда ни в кого не стрелял, только в небо и пару раз в мишень, да и стрелы тогда делались из удобно нарезанных штапиков, в один конец гвоздь как наконечник и вот тебе стрела. Естественно были самодельные деревянные мечи, копья, но они никогда не использовались так, чтобы выживать – только баловаться и играть. Полезной была бы только, наверно, рыбалка, но ни крючков, ни лески нет, только верши.
Думал он и о том, что реально бы пригодилось. Например, умение вязать узлы. Или тот факт, что баню он построил из сруба сам, почти в одиночку. И нагели забивал и угловые соединения вырубал полумесяцами, джут, стропила, почти все. И мелко заглубленный ленточный фундамент под дом сделал тоже почти все сам. Понятно, что арендовал мини экскаватор, виброплиту, заказывал бетономешалки и так далее, но остальное – опалубку, армопояс, все сам. Да и из бруса дом возвел. Правда закупал уже готовый клееный профилированный брус, но остальное, как и баню сам. Да много что смог бы сделать сам, но не камнями да палками.
К полудню он плюнул и повернул обратно.
Он вернулся к стоянке, усталый, взмокший, с ноющими ногами. Сводило мышцы, горели натертые пятки. Кроссовки – обычные форсы, не предназначенные для лесных походов, – начинали расползаться. Полезли нитки, шнурки растрепались.
Тогда Томас еще не понимал масштаб бедствия, но мысли о том, что придется когда-то снять эти кроссовки, мастерить обувь из коры, из шкуры, из чего угодно, уже закрадывалась.
Он просто сидел и смотрел на свои разваливающиеся кроссовки, и мысль о том, что скоро он останется босым в этом лесу, наполняла его тупой, бессильной злостью и какой-то усталой таской.
– Черт, – сказал он. – ебучие кроссовки.
Он начинал принимать этот мир. Именно принимать: как факт, как данность, как сущность всего окружающего и неизменную реальность.
Он встал, размял ноги.
– Надо бы построить жилье – сказал он сам себе, с тупой интонацией, как будто кто-то должен ответить.
– Хуй знает только как – ответил он сам себе.
Шалаш из лапника, который он соорудил наспех, годился на одну-две ночи. Он пропускал ветер, капал сверху, внутри было тесно и неудобно. Ночью Томас мерз, несмотря на костер. К утру одежда снова была влажной от дыхания и сырости. Если похолодает, а осень явно шла к зиме, такой шалаш его не спасет.
Нужна была землянка.
Он помнил что-то из фильмов, из книг, из рассказов. Углубление в земле. Стены из жердей. Крыша из дерна. Очаг внутри. Все это выглядело просто на картинках. От дымохода простая труба, сложенная из камней и обмазанная глиной. Такое жилище переживет и дождь, и ветер, и мороз. Если, конечно, построить его правильно. В рилсах же как-то делают, и вроде на так сложно должно это быть.
Томас стоял перед каменной нишей и пытался представить, как он это сделает. Не получалось.
Он потер лицо. Выругался. Потом взял рубило и начал копать. Просто начал выкапывать яму, метра два на два, почти во всю длину выпирающего камня.
Вход в нишу, образованную каменной грядой, был обращен на юго-восток – туда, откуда вставало солнце. Скала служила естественной задней стеной. С двух сторон нишу можно было обложить камнем, с фронта – поставить каркас из жердей. Углубиться в землю на полметра, а то и метр. Тогда получится полуземлянка почти незаметная со стороны.
Рубило было неудобным, неказистым. Томасу все мешало, раздражало, трясло изнутри. Прям как то, что заставляют делать через силу. То, что ты не хотел делать, потом собрался и тут же тебе говорят, что нужно это сделать, а ты больше не хочешь. Так противно.
Томас попробовал использовать другой камень – длинный, плоский, похожий на осколок плиты. Им было удобнее копать, но все равно, все раздражало. Томас обматывал руку тряпкой, чтобы не резало ладонь, и бил, и скреб, и выгребал землю. Она поддавалась трудно, если дерны еще легко сдирался, то дальше шел суглинок с камнями. Каждый камень приходилось выковыривать руками, колупать пальцем. Удар по этим камням отдавал в руки и все болело.
Так он работал до темноты.
К вечеру у него была яма глубиной по колено.
Томас стоял, смотрел на нее, а потом лег в нее, скрестив руки на груди. Ветра почти не было. Птицы заснули к вечеру. Только холод земли поднимался у него от спины выше и выше. Хотелось провалиться глубже, зарасти травой, стать удобрением. Хотелось, чтобы его кто-то засыпал сейчас, и он бы не стал сопротивляться. Он просто страдал.
Полежав несколько минут Томас поднялся и сел на край, оставив ноги в яме. Усталость наваливалась, руки тряслись и уже не могли сжиматься. Но некоторое удовлетворение все же пришло, и он ухмыльнулся.
Рядом Томас снова организовал огонь, прямо у образовавшегося входа, накидал внутрь листвы и лапника. Укрылся лапником сам и уснул. Он просто спрятался.
Утром Томас также проверил верш. Повезло, что в ней оказалась небольшая рыбка, длинной почти с ладонь.
Рыбку Томас съел сырой. Что у него было в голове неизвестно. Он очистил ее от чешуи, выбросил внутренности в верш, чтобы поставить ее заново. А все мясо съел, почти не доставая костей. Потом запил водой, умылся и снова взялся за ров.
Теперь он копал глубже. Земля была такой же противной, наполненной камнями и корнями. Корни оказались одним из ужаснейших наказаний. Они тяжело рубились, были мелкие как паутина. Их было много. Все стало раздражать еще больше. Но Томас работал. Он разорвал на полосы остатки рукавов от рубашки и перевязал руки. Ткань быстро пропиталась кровью, но боль притупилась.
К вечеру ров был уже по пояс. Томас выбрался наружу, лег на траву, раскинув руки. Небо над ним было серым, низким. Пахло дождем. Он смотрел в облака и слушал природу. Представлял, как лес съедает его.
Потом он встал и пошел за деревом.
Для каркаса нужны были ровные, крепкие жерди. Хорошо, что они валялись по всему лесу. Выбирал те, что потолще, в руку. Срезал ветки каменным рубилом, обдирал кору. Работал долго, нудно. К ночи у входа в нишу лежало несколько жердей, каждая длиной под два метра
Он решил, что поставит их наклонно, уперев верхними концами в скалу. Получится двускатная крыша. Одна сторона естественная из торчащей скалы, а вторая его. Сверху лягут поперечные жерди, потом замажет все глиной с сухой травой и листьями, а сверху пирог закроет дерном, который он уже достал, наколупает еще земли, закидает мхом. Пока картина получалась перспективная и даже начала немного радовать его.
Он снова уснул в куче листвы и лапника, как и вчера, а утром продолжил.
К вечеру он так устал, что перестал вздрагивать от каждого шороха. Просто не было сил. Лес шумел, трещал, шевелился, а Томас работал. Иногда он замирал, прислушивался. Но уже без прежнего страха. Скорее он привык к окружающей его реальности.
Но вопросы так или иначе всплывали в голове. Как он здесь оказался? Он думал об одном и том же. Как он здесь оказался? Что было в тот вечер? Работа, дорога, дом. Или это был не вечер? Что произошло тогда? Он не верил в мистику. Не верил в порталы. Все книжки про попаданцев были для него не больше чем фантастика. Он не верил переселение душ или иной факт, который бы позволил объяснить ему что произошло. Но факт оставался фактом вернуться обратно, кажется, было нельзя.
От этой мысли становилось пусто внутри. Он лежал, смотрел в темноту и старался не думать. Но мысль возвращалась.
Иногда он начинал вспоминать квартиру, стол, компьютер. И тогда становилось еще хуже. Он заставлял себя думать о другом: о дровах, о камнях, о завтрашнем дне. О том, что под ногами. О том, что можно потрогать. Зацепиться за какой-то якорь, отвлечься иначе он просто впадет в отчаяние.
На третий день он начал ставить каркас.
Закрепил жерди. Упирал одну часть в скалу, а другую заводил в выкопанную яму, чтобы жердь оставалась под небольшим напряжением, стараясь выпрыгнуть наружу. Вбил колышки, удерживающие жерди. Внутри у скалы поставил подпоры, чтобы, когда напряжение в жерди пройдет она не упала внутрь. Не хватало гвоздей, веревок.
С этой конструкцией он провозился почти до вечера. Солнце уже начало отдавать красным и спускаться к горизонту. Однако все четыре жерди стояли.
Томас стоял, любовался. Потом покачал головой и полез внутрь. Земля под ногами была еще сырой, пахла глиной и корнями.
Он посидел, потупил взгляд.
– Вроде нормально – сказал он сам себе и пошел ставить перекладины.
Получилось поставить только несколько, они скатывались, как только ряд начинал становиться больше четырех и никак не хотели держаться. Не было веревки и нервы Томаса уже были на пределе, поэтому он забил и пошел смотреть верш.
Рыбы не оказалось, еды не было. Томас подобрал несколько грибов, зеленых шишек, выкопал пару корней, содрал пару ягод, малочисленно оставшихся на кустах, загрузил все в себя и улегся в свою недостроенную хижину. Время уже смеркалось.
Ночью пошел дождь.
Он проснулся оттого, что по лицу текла вода. Не было крыши, и вода начала заполняться в его яму как в раковину. Крыши не было. Землянка – не землянка, а просто дыра в земле. Вода стекала по стенам, скапливалась внизу, под ним. Он лежал в луже.
Томас сел. Вода с волос, с носа, с подбородка. Одежда мокрая насквозь. Холод впился в тело.
– Да твою же мать, – прошептал он. Голос дрожал. – Да твою же мать!
Тишина. Только дождь шуршит по листьям, по камням, по его яме. Как будто специально. Как будто знало, что землянка не достроена и решило насрать на него сверху.
Томас вылез из ямы. Ноги скользили по грязи, руки тряслись. Он стоял под дождем, мокрый, злой, и не знал, куда идти. Везде вода. Вода, вода, вода.
И тогда он заорал.
– Заебало!
Горло разодрало криком. Он сам не ожидал, что так громко. Но понеслось.
– Заебало! Заебало! Заебало!
Он орал в темный лес, в дождь, в небо, которое его не слышало. Орал и не узнавал свой голос.
Томас схватил первую, что попалась палку и начал бить по деревьям. Бил, как дурак, как ребенок, как обезьяна. Палка ломалась, щепки летели. Сверху обрушивались целые потоки – с веток, с листьев, с коры. Вода заливалась за шиворот, в глаза, в рот.
– Ненавижу! – орал он. – Ненавижу этот лес! Ненавижу дождь! Ненавижу все!
Палка сломалась. Он швырнул обломок в темноту, наугад, в дерево. Послышался глухой стук. И вдруг тишина.
Дождь перестал.
Томас замер. Стоял, раскинув руки, как пугало, и слушал. Капли еще падали с листьев – редкие, тяжелые, как будто лес не хотел отпускать воду. Но сверху больше не лило.
Он поднял голову. Небо было черным, но уже не низким. Тучи разошлись, и в разрыве мелькнули звезды.
Томас смотрел на них и тяжело дышал. Грудь ходила ходуном. Изо рта вырывался пар.
Он сел на мокрую землю. Прямо в грязь. Обхватил колени. По лицу текло.
– Ну и что дальше? – спросил он вслух, – я управляю погодой?
Никто не ответил. Даже лес молчал. Только звезды смотрели сверху.
Он сидел так, пока холод не начал пробирать до костей. Потом поднялся. Медленно, с трудом, как старик. Вода в яме стояла по щиколотку. Нужно было вычерпать.
– Ладно не сейчас.
Сейчас он просто залез в остатки шалаша, натянул на себя мокрый лапник и закрыл глаза. Дрожь не унималась, но он как-то уснул.
К рассвету он продрог до костей. Зубы стучали, руки тряслись. Живот схватило от боли.
– Бля… грибы.
Пришлось Томасу обгадить ближайшие кусты, а потом мыть жопу холодной водой из ручья.
Вдобавок ко всему он начал ощущать вонь. Вонь от всего себя. Руки воняли. Все воняло. От этого он только больше входил в апатию. Но слез не было. Только пустота.
Ладно бы только это. Начались сопли, чихи и кашель. Это было еще хуже.
Он снова разжег костер, который дождь почти погасил, и сидел у огня, обняв себя, пока одежда дымилась. Ему стало еще хуже. В добавок ко всему, что он испытывал, началась тоска по дому, по близким, по любимой. Он смотрел на мокрый лес, на серое небо, на свою жалкую недостроенную землянку и думал за что? Почему я? Что я сделал не так?
Ответа не было.
Тогда он встал, встряхнул руки, размял плечи. Слез не было. Вместо этого он просто пошел в лес и начал собирать дрова. Потому что дрова были нужны.
День прошел в работе.
Томас перекрыл крышу шалаша поперечинами. Он прикатил большое бревно к низу, чтобы на него опирались все остальные, закрепил бревно упорами и начал выкладывать поперечины от большей к меньшей, как матрешку. Так они перестали скатываться.
У ручья нарыл глины с илом. Там же замешал массу с осенней сухой травой и листьями. Наложил эту массу большой кусок коры, которую он использовал как корыто, и понес к своему жилищу. Измазал получившейся кашей часть крыши и пошел повторять замес.
Время прошло как-то незаметно, даже мыслей особо не было.
Ближе к закату крыша была замазана.
Томаса обрадовало и то, что вода, скопившаяся ночью ушла, впитавшись в почву.
Он накидал внутрь шалаша опавшей коры, и земля под ногами больше не хлюпала. Натаскал каменный круг, в середину положил удачно найденный круглы камень, похожий на плиту, и развел огонь.
Дым наполнил весь шалаш, так, что пришлось выйти, но, когда разгорелся, потихоньку начал тянуться в открытую стенку.
Пока крыша шалаша прогревалась, Томас придумал подкладывать под него слой бересты. Бересту сдирал с поваленных берез, большими полотнищами. Уложенная внахлест, как черепица, она должна была удержать влагу.
Уже стояла темень, и он не мог бродить по лесу. Тогда Томас забрался внутрь, растянулся на полу. Сверху больше не капало
Он уснул прямо так, развалившись на полу. Ему снился дом.
Утром он чихал, кашлял, трясся в ознобе, но продолжал работу.
Одну стенку он сделал из вбитых колышков, прижатых друг к другу, от малых до больших, промазал ее глиной и сделал небольшое отверстие в форме круга – один полукруг он оформил корой, второй в земле. Заложил камнями, как дымоход. Все измазал глиной.
Вторая стенка пока оставалась открытой.
Очаг он сложил у стены. Как настоящую печь. Накладывал камни друг на друга как кирпичики и промазывал их глиняным месивом, а сверху положил большой камень как плиту. Дымоход уже был сделан, Томасу нужно было только все соединить
Остаток дня Томас потратил на утепление. Собирал мох, набивал его в щели между жердями. Снаружи обложил стены землянки дерном, присыпал землей. Внутри уложил на пол слой лапника, сверху накидал сухой травы.
К вечеру он разжег огонь в очаге.
Дым сначала повалил внутрь, наполнил землянку едким облаком. Томас закашлялся, выбрался наружу, вытирая слезы. Но через несколько минут дым нашел путь к отверстию и потянулся наружу. Внутри стало тепло. Реально стало тепло и это не то тепло от костра, когда со стороны дует ветер и греется только одна сторона. Тепло наполнило всю землянку.
– Реально тепло – радовался Томас.
Он сидел у огня, присев на корточки и смотрел, как пляшут языки пламени.
Томас сходил и набрал хвороста для очага. Приготовил себе лапника, соорудив подобие лежанки. Достал рыбку с верши и почистил ее. Рыбку он приготовил. Поел. Попытался закрыть открытую стенку, накинув еловых ветвей – хоть какое-то укрытие. Затем улегся.
Тело начало плохеть. Его потряхивало и похоже начался жар. Заболело горло. Текли сопли. Кашель только усиливался.
За стенами землянки зашумел дождь. Ветер раскачивал деревья, гудел в кронах. А здесь, внутри, было тихо. И Томас вдруг понял, что улыбается. Глупо, самому себе.
Инвентарь.
Жилье:
Полуземлянка – достроена частично.
Оружие:
Копье – 2 шт.
Рубило – 1 шт.
Инструменты:
Кремень – 1 шт.
Железо (обломок) – 1 шт.
Еда:
Рыба – съедена.
Грибы – съедены. Отравился.
Коренья, ягоды, шишки – съедены.
Вода – из ручья.
Одежда:
Рубашка – лохмотья. Рукава оторваны.
Джинсы – грязные, рваные.
Кроссовки – разваливаются.
Носки – рваные, мокрые.
Состояние:
Живот – после грибов.
Горло – болит. Кашель. Сопли.
Особые приметы:
Вонь от тела.
Одежда дымится у огня.
Могу управлять погодой???.
p.s.
– Хуйня, а не инвентарь – сказал бы Томас, если бы у него спросили.