К одиннадцати годам я столкнулся с неприятной истиной: мана без заклинаний — это процессор без операционной системы. Греется, гудит, а толку никакого.
Заклинания, конечно, существовали. Но то, как их создавали в этом мире, повергало меня в тихий ужас.
— Просто представь огненный шар, — говорила Селестия, — и он появится.
Представь. Образ, настроение, вдохновение. Сестра как-то призналась в письме, что когда она злится, её шары выходят вдвое больше. Магия по настроению. Для программиста это звучало как функция, результат которой зависит от погоды за окном.
Ответ нашёлся в самом пыльном углу семейной библиотеки, среди трактатов по артефакторике. Там заклинания записывали формулами из рун и символов. Мастера заучивали их наизусть, как стихи, а на вопрос «почему это работает» только пожимали плечами: «Так написано в старых книгах».
Я листал страницу за страницей и чувствовал, как внутри разгорается знакомый азарт. Это была не магия. Это был легаси-код: работает, но никто не понимает как, и все боятся его трогать.
— Ничего, — пробормотал я. — Сейчас будем рефакторить.
Воздух был самым удобным материалом для первых опытов. Он вокруг везде, ничего искать не нужно. И, главное, воздух не пустота. Это газ, у которого есть давление, плотность и скорость. Школьная физика, и она вдруг могла стать магией.
Я завёл тетрадь и записывал всё на родном языке прошлой жизни. Никто в империи не разобрал бы там ни слова, и лучшей шифровки придумать было нельзя. На обложке я вывел: «Проект „Магия“. Версия 0.1».
Опыты я проводил в пустой оранжерее в дальнем конце сада, куда давно никто не заглядывал. Первая попытка: объём с кулак, давление втрое выше окружающего, направление вперёд. Я вытянул руку и выпустил ману...
Ничего. Ни ветерка.
— Библиотеку забыл подключить, — сообразил я и хлопнул себя по лбу. Внешний элемент не придёт сам: ману нужно связать с воздухом вокруг, как и объясняла Селестия.
Вторая попытка вышла гораздо успешнее. Точнее, слишком успешно.
Хлопок раздался такой, что в ушах зазвенело. Три стеклянные панели оранжереи разлетелись на осколки, а меня отбросило на спину, и я долго лежал, хватая ртом воздух и глядя на дыру в крыше.
— Давление, — выдохнул я. — Надо было снизить давление...
Ушло ещё несколько часов. Я пересчитывал параметры, правил записи, пробовал снова и снова. Руки дрожали, мана была на исходе, а на каменной скамье передо мной лежал единственный бедный лист, сорванный с оранжерейного куста.
Выдох. Тонкая струя сжатого воздуха сорвалась с ладони, подхватила лист, и он, чуть дрожа, поднялся над скамьёй, проплыл через всю оранжерею и мягко опустился мне прямо на ладонь.
Я замер.
Потом повторил. Лист снова поднялся, поплыл и опустился на ладонь. Третий раз, четвёртый. Десять раз подряд, один и тот же результат.
Не заклинание по настроению. Функция с параметрами, дающая каждый раз одно и то же.
— Хи-хи-хи, — тихо, зловеще хихикнул я и тут же испуганно оглянулся: не слышит ли кто.
Расход маны оказался заметно меньше, чем указывалось в книге для самого простого заклинания ветра. Результат скромнее: один листок. Зато стабильный и понятный.
Версия 0.1. Один листок, один шаг. Но с чего-то надо начинать.
Утром я пришёл в оранжерею с метлой и ведром, надеясь убрать следы преступления до того, как их заметят. Опоздал.
Старый садовник Йорген стоял посреди битого стекла, сдвинув шапку на затылок, и задумчиво разглядывал дыру в крыше. Он служил в поместье дольше, чем я жил на свете, и знал каждый куст в этом саду по имени.
— Сквозняк, — произнёс он наконец, не оборачиваясь.
— Сквозняк, — быстро согласился я.
— Сильный, видать. Три стекла выбил.
— Очень сильный.
Йорген неторопливо повернулся. Лицо у него было морщинистое и невозмутимое, как кора старого дуба, но в глазах пряталось что-то подозрительно похожее на смешинки.
— Молодой господин, если в следующий раз сквозняк надумает выбить стёкла, вы уж предупредите. Я хоть шляпу сниму, из уважения.
Я открыл рот, закрыл его и ощутил, как краснеют уши.
— Предупрежу, — выдавил я.
— Вот и славно, — кивнул старик и вручил мне вторую метлу. — А теперь подметайте. Сквозняки сами за собой не убирают.
С того дня оранжерея стала моей лабораторией, а Йорген — единственным человеком в поместье, который не задавал вопросов. Он только изредка подкладывал на скамью чистые тряпки и лишний кувшин воды. Когда твои эксперименты то и дело кончаются взрывом или пожаром, такие вещи ценишь куда больше, чем слова.
Они, как выяснилось, пригодились.
За следующие месяцы я исправил два десятка багов, и каждый обошёлся мне недёшево. «Водяная плёнка», призванная удерживать воду в форме тонкого купола, в первый раз превратилась в фонтан и затопила оранжерею по щиколотку. Во второй раз купол получился идеальным, но продержался ровно три секунды, после чего обрушился мне на голову. Над «искрой» я возился неделю: сначала она не зажигалась, потом зажигалась слишком хорошо и спалила мне левую бровь.
— Ожог первой степени, — констатировал я, разглядывая себя в тазике с водой. — Баг в условиях остановки.
Мама, увидев меня за ужином без брови, ахнула и спросила, что случилось. Я ответил, что неудачно подошёл к камину. Отец не поднял глаз от тарелки.
Зато к двенадцатой версии воздушного толчка я мог каждый раз сбивать с ветки конкретное яблоко, не задев соседнее.
Письма от Селестии приходили каждую неделю, как и было обещано. Их приносил один и тот же курьер, всегда с таким видом, будто доставляет государственные тайны.
«Дорогой братик! У меня потрясающие новости! Меня приняли в Орден академии вместе с принцем Максимилианом! Его Высочество очень сильный и очень вежливый, но на тренировках совсем не поддаётся. Мы уже дважды сходились в спарринге. Счёт один — один! (Я бы выиграла, если бы не поскользнулась.)
Ты ешь нормально?? Мама пишет, что ты опять забываешь про обед и сидишь в библиотеке до ночи! Ешь, слышишь?!
Ещё слухи: наследник герцога Кронберга (он твой ровесник!) уже на весь свет хвастается, что через три года сдаст вступительный экзамен лучше всех. Какой заносчивый! Надеюсь, ты его обгонишь!
А ещё мы с тобой будем учиться вместе целый год, потому что потом я выпущусь. Так что поступи с первого раза, хорошо?
Скучаю! Твоя самая строгая наставница».
На полях красовался корявый рисунок: человечек с мечом и подпись «Это я!».
Я читал её письма вечерами, лёжа в кровати, и каждый раз улыбался как дурак.
Отвечал я коротко: «Всё хорошо. Читаю. Тренируюсь». Про нить маны, про оранжерею и про тетрадь с формулами я не написал ни слова. Не потому, что не доверял сестре. Просто хотел увидеть её лицо, когда она увидит всё сама.
Слух о «бездарном сыне Леонхардов» к тому времени разошёлся по всей империи, и опровергать его я не спешил. Пусть думают что хотят.
Но в тот вечер, перечитывая строчку «Ты ешь нормально??», я вдруг замер.
Эту фразу я слышал в прошлой жизни каждый день. Мама писала мне сообщения, пока я учился в колледже и сидел над проектами до ночи. «Поел? Не засиживайся допоздна. Позвони, если что». Я отвечал «ага», «потом», «некогда» и откладывал телефон.
Они с отцом работали с утра до ночи, чтобы у меня было всё: учёба, ноутбук, возможность не думать о деньгах. Они ни разу не сказали мне «нет». А я мечтал только об одном: вырасти, заработать и вернуть им всё до последней копейки.
Не успел.
Они остались там. А я лежал в чужой кровати, в чужом теле и читал письма чужой сестры, которая писала те же слова.
Горло сдавило. Я перевернулся на спину и уставился в темноту.
Я не знал, как у них дела. Не знал, идёт ли там время. Не знал даже, существует ли ещё тот мир, откуда я пришёл. Но кое-что я знал точно. Если я попал сюда, значит, мир не один. Теория струн, многомировая интерпретация, параллельные вселенные: в прошлой жизни я читал об этом ради удовольствия. Красивые формулы, не подкреплённые экспериментом. Теперь же я сам был экспериментом, если, конечно, не считать, что я просто сошёл с ума.
А если есть другие миры, значит, между ними может существовать путь.
Теория. Только теория. Но я был программистом, а программист знает: если нужной функции нет, её надо написать.
— Должен быть путь назад, — прошептал я в темноту. — Даже если на это уйдут годы. Даже если века.