За месяц до дня рождения я в последний раз пришёл в оранжерею.
Стёкла в крыше давно сменили, хотя Йорген каждый раз ворчал, что «сквозняки в этом доме совсем распоясались». На каменной скамье по-прежнему лежал обожжённый с краю лист, тот самый, первый, который поднялся в воздух и опустился мне на ладонь. Я хранил его между страниц тетради.
— Уезжаете, — сказал Йорген, появившись в дверях с лейкой.
— Через месяц.
— В академию, значит. — Он помолчал и долго разглядывал горшок с фиалками, будто тот требовал срочного внимания. — Хорошее место. Умных там много. Будет с кем сквозняки обсуждать.
Я рассмеялся, и он тоже, коротко и сухо, как скрипнула старая дверь.
— Берегите себя, молодой господин, — добавил он уже серьёзно. — Я в вашу возню с этим садом не вмешивался, но видел, как вы возвращались оттуда не раз. Бледный, будто с того света. Так вот: не нужно быть первым везде. Бывает достаточно вернуться живым.
Я не нашёл, что ответить. Йорген сунул мне в руки маленький горшочек с чахлым побегом.
— Это розмарин. Он неприхотливый. Полейте раз в неделю, и будет вам напоминание о доме.
Побег я потом всю дорогу бережно держал на коленях.
Утром в день моего четырнадцатилетия я долго стоял перед зеркалом.
Из него смотрел высокий худой подросток с тёмными волосами и тёмными глазами. Алый цвет так и не пришёл. Я давно перестал ждать чуда: подкидыш так подкидыш.
Зато в зеркале отражался человек, который успел пройти путь от «бездарен» до тетради с формулами, от шатающегося ребёнка с палкой до мальчишки, способного рассечь валун на кубики и провести нить маны сквозь ушко иглы.
И кое-кого ещё. Человека, который в темноте шептал: «Должен быть путь назад».
Внизу меня ждал пирог, возле которого стояла мама. Она держала в руках свёрток.
— С днём рождения, милый.
В свёртке оказался дорожный плащ из тёмной плотной ткани. На подкладке был вышит герб Леонхардов, а чуть в стороне, неумело, но с любовью, маленький золотой цветок.
— Я шила его по вечерам, — призналась мама и смущённо улыбнулась. — Получилось не очень ровно.
— Он идеальный, — сказал я, и это была чистая правда.
Мама обняла меня так крепко, что я услышал, как бьётся её сердце, и её слёзы намочили мне плечо.
— Пиши мне, — прошептала она. — И ешь, слышишь? И не перетруждайся...
— Ты говоришь, как Селестия, — усмехнулся я.
— Потому что мы обе тебя любим, — ответила мама и отпустила меня.
Отец, как всегда, уехал накануне по делам герцогства. Я не удивился. Почти.
Карета тронулась, и поместье Леонхардов начало медленно уменьшаться за окном. Я смотрел в заднее стекло, пока последняя башня не скрылась за деревьями. У ворот одинокая фигурка в шапке махала мне рукой, а чуть дальше стояла мама и прижимала ладонь ко рту.
Я откинулся на сиденье. Горшочек с розмарином покачивался у меня на коленях.
Дорога заняла три дня. На первую ночь мы остановились в придорожной гостинице, где под низким потолком густо пахло жареным луком и дымом. Хозяин, широкоплечий усач, подал мне похлёбку и без любопытства разглядел мой плащ с гербом.
— Леонхард, значит. В академию?
— На экзамен.
— Ага. Скоро их там много съедется. — Он поставил на стол кружку. — Вон, купцы вчера говорили, в этом году на вступительный сразу четверо потомков героев. Принцесса Изольда, наследники Эшенвальда и Кронберга, ну и вы, выходит.
— Все четверо сразу? — переспросил я.
— Так заведено: в год, когда у всех подросшие. Говорят, наследник Кронберга, Ульрих, всем растрезвонил, что займёт первое место. Гордый мальчишка. — Он усмехнулся в усы. — А про вас-то, простите за прямоту, больше слухи другие. Мол, сын герцога, да без дара.
Я зачерпнул ложкой похлёбку и улыбнулся.
— Слухам иногда полезно не верить.
— Да я что, — хозяин пожал плечами. — Мне всё одно, лишь бы платили.
В ту ночь я долго лежал на жёсткой койке и слушал, как за стеной кто-то храпит. Завтра мне предстояло увидеть сестру. Послезавтра — экзамен. Тетрадь лежала под подушкой, и я с удивлением заметил, что совсем не боюсь.
Не из-за уверенности в себе. Просто четырнадцать лет назад я уже умирал, и с тех пор всё остальное казалось не таким страшным.
Я развернул последнее письмо Селестии:
«Жду тебя у ворот академии! Я договорилась с привратником, чтобы он пропустил тебя без экзамена. Шучу! Не договорилась. Но ты всё равно пройдёшь! Я так по тебе соскучилась, что стала тренироваться на пять минут меньше. (Нет, неправда. Я стала тренироваться ещё усерднее. Но скучала очень!)
Твоя сестра».
Я улыбнулся, сложил письмо и убрал его в карман.
На третий день дорога вывела карету из густого леса на открытый холм. Кучер придержал лошадей, и я высунулся в окно.
Четырнадцать лет назад я открыл глаза под каменными сводами и не знал, зачем. Теперь знал. Где-то там, за стеной миров, ждали мама и отец, которым я так и не успел сказать главное. И я собирался вернуться. Не знал, сколько на это уйдёт времени и какой ценой. Но собирался.
Внизу, в долине, раскинулся огромный город, а над ним, на скалистом уступе, поднимались белые башни Императорской академии. Шпили, тонкие и острые, как иглы, были воткнуты в закатное небо, и в последних лучах солнца они горели золотом.
Я достал тетрадь, перевернул страницу и вывел первую строку нового проекта:
«Академия. Версия 1.0».