У ворот академии меня ждал не тот, кого я ожидал увидеть.
Вместо Селестии, которая обещала встретить меня лично, перед кованой аркой стоял паренёк в тёмно-синей форме с серебряной нашивкой Ордена на плече. Он окинул меня взглядом, сверился с запиской в руке и спросил:
— Джон фон Леонхард?
— Это я.
— Вам письмо от госпожи Селестии.
Я развернул листок. Почерк у сестры был такой, будто она писала на бегу, одной рукой придерживая меч.
«Братик, прости-прости-прости! Принц вызвал весь Орден на срочный сбор, а когда Максимилиан вызывает, ослушаться нельзя. (Он очень вежливый, но очень страшный, когда сердится!) Увидимся после экзамена! Обязательно! Я приду в зал и буду кричать так, что ты меня услышишь. Или лучше не надо кричать. Но я буду там в мыслях!
Не нервничай и поешь! Твоя сестра».
Я невольно улыбнулся и убрал письмо в карман.
— Экзамен в западном крыле, — добавил посыльный, указывая рукой вглубь двора. — Следуйте за указателями.
Указатели не понадобились. Поток людей нёс меня, как река щепку.
Императорская академия оказалась именно такой, какой я представлял её по книжным гравюрам: огромной, белокаменной и неприлично фэнтезийной.
Широкие лестницы вели вверх по склону холма. Над внутренним двором парили в воздухе сотни крошечных светящихся шаров, и по их дрожащему свету можно было читать надписи на стенах. По дорожкам шагали группы студентов в форме, и у каждого на груди блестел знак отличия. Где-то справа с лёгким хлопком вспыхнул огонь, и кто-то громко засмеялся. Под аркой старшекурсники тренировали заклинание ветра, подбрасывая в воздух чьи-то шапки.
Я шёл, задрав голову, и чувствовал себя героем детской сказки, которому показали волшебный замок.
Мир меча и магии, — подумал я. — Настоящий. Не мои книги, не мой сад. Настоящий.
Но по мере того как я шагал вглубь двора, волшебство потихоньку выцветало. Слишком уж отчётливо мне вспоминался вчерашний день.
У городских ворот нашу карету задержала длинная повозка с решётчатым кузовом. В ней сидели люди. Человек двадцать, взрослые и дети, с тусклыми пустыми глазами и железными ошейниками на шеях. Конвоир лениво подгонял лошадей кнутом, а привратник, не отрывая глаз от бумаг, равнодушно поставил печать: «Партия для аукциона. Пошлина уплачена».
Я думал, что ослышался. Потом спросил кучера.
— Рабы, молодой господин, — пожал плечами тот. — Обычное дело. Закон разрешает.
Закон разрешает.
Я тогда отвернулся и промолчал. А теперь, стоя посреди этого сияющего двора, с мерцающими огоньками над головой и белокаменными башнями, вдруг почувствовал, как внутри что-то неприятно сжимается.
Красиво. Но красота была построена на чьих-то плечах.
Я мотнул головой, отгоняя мысли. Не сейчас. Сейчас у меня экзамен.
Зал для вступительных испытаний оказался огромным амфитеатром с рядами скамей, поднимающихся к высоким сводам. Внизу, на каменном полу, выстроились парты и деревянные стойки для практических заданий. Сквозь витражные окна на скамьи падали пятна красного, синего и золотого света.
Мест хватало на несколько сотен человек, и почти все были уже заняты. Первогодки шумели, шептались, нервно смеялись. Кто-то лихорадочно листал конспекты. Кто-то, наоборот, откинулся на спинку и с нарочитой небрежностью разглядывал потолок.
Я нашёл пустое место в одном из верхних рядов, у колонны, сел и принялся осматриваться. В конце концов, сидеть и ждать экзаменатора можно было с пользой.
Первым, кого я заметил, оказался наследник герцога Кронберга.
Узнать его было нетрудно. Селестия в письмах описывала его вполне точно: «заносчивый, как павлин». Высокий для своих лет мальчик с пепельно-светлыми волосами и холодными серыми глазами, одетый в форму, которая сидела на нём как влитая. Он вальяжно развалился на скамье в третьем ряду, вытянув ноги, и лениво оглядывал зал взглядом человека, который уже заранее решил, что всё здесь ему принадлежит. По бокам от него устроились двое приятелей, одинаково выпрямленные и одинаково заискивающе улыбающиеся.
Ульрих фон Кронберг, — подумал я. — Вот ты какой.
Чуть левее, в самом центре зала, собралась целая толпа. Девочки и мальчики в дорогих плащах теснились вокруг одного места на скамье, кто-то подавал ей воду, кто-то ловил каждое слово и смеялся над каждой шуткой. Сама виновница суеты, девочка с золотистыми волосами, заплетёнными в сложную косу, и янтарными глазами, вежливо улыбалась и кивала, слушая сразу четверых.
Принцесса Изольда, — понял я. — Младшая сестра наследного принца. Окружена так плотно, что к ней и воздух не пробьётся.
И наконец, чуть в стороне от всех, в одиночестве сидела ещё одна девочка.
Она была моей ровесницей. Серебристые волосы до плеч, спокойное лицо без единой улыбки, прямая спина. На коленях лежала книга в тёмном переплёте, и она читала, не поднимая глаз. Подойти к ней пытались дважды: сначала какой-то юноша с важным видом, потом две девочки. Она не удостоила ни тех, ни других даже взглядом. Просто перевернула страницу.
Эвелина фон Эшенвальд, — подумал я. — Ну да, такое лицо сложно перепутать.
Все четверо были здесь. Четыре наследника героев, четыре фамилии из учебников. Только вот пятому, то есть мне, на этой сцене места, кажется, пока не отводилось.
Я хмыкнул и отвернулся к окну, собираясь потратить оставшееся время на повторение конспектов.
И тут услышал смех.
Смеялись внизу, в стороне от «звёздного» ряда, у одной из боковых парт. Громко, с нарочитой развязностью, так смеются люди, которые хотят, чтобы их слышали.
Я скосил глаза и увидел.
Посреди ряда, прижавшись спиной к стене, стоял худенький мальчик. Такой же примерно возраста, как и я, но на вид слабее и ниже. Тёмно-русые волосы, выцветшая серая куртка, давно заштопанная на локтях, чистые, но стоптанные башмаки. У него не было герба на груди. Вообще никаких знаков, только маленькая оловянная пряжка на ремне.
Простолюдин. Это читалось в каждой детали, как печать на документе.
Перед ним с самым довольным видом стояли двое мальчишек в безупречных аристократических камзолах. Первый, коренастый, с лоснящимся лицом, держал в руке потрёпанную тетрадь и вертел её, как игрушку. Второй, тонкий и длинноносый, подпирал стену рядом и ухмылялся.
— Что это у нас такое? — протянул коренастый и демонстративно раскрыл тетрадь. — «Задачи по геометрии и счёту»? Ты что, правда собираешься это решать? В императорской академии? Ты хоть знаешь, куда пришёл?
— Отдайте, пожалуйста, — тихо сказал мальчик. Голос у него не дрожал, но руки, сжатые в кулаки, побелели в костяшках. — Это не ваше.
— Не наше? — коренастый картинно приподнял брови и оглянулся на приятеля. — Слышал, Дитмар? Он нам объясняет, что наше, а что не наше.
— Дерзкий, — хмыкнул тот, которого назвали Дитмаром. — Давай проверим, что за чудо тут написано.
Он вырвал тетрадь, пролистнул несколько страниц и скривился.
— Каракули. Руки у тебя из чего растут, червяк?
— Я переписал это от руки в деревенской библиотеке, — упрямо сказал мальчик. Его щёки пылали. — Три месяца переписывал. Верните.
— Три месяца, — повторил коренастый и расхохотался. — Слушай, Дитмар, он три месяца копировал бумажки! Вот ведь труженик!
— Может, ему лучше вернуться в свою грязную деревню и поковыряться в огороде? — лениво добавил Дитмар. — Академия не для таких.
Эти слова упали в зал, как камень в воду.
Я огляделся. Вокруг были десятки людей. Кто-то отвернулся, будто ничего не замечал. Кто-то неловко усмехнулся. Кто-то наблюдал с любопытством, как за уличным представлением. Девочки рядом с принцессой на секунду замерли, потом смущённо переглянулись и вернулись к своему разговору.
Никто не двинулся с места.
А ещё через ряд, развалившись на скамье, с довольной улыбкой наблюдал за происходящим Ульрих фон Кронберг. Не вмешиваясь, не одёргивая приятелей, просто наслаждаясь зрелищем, как зритель в театре.
Мальчик побледнел. Тетрадь была в руках у Дитмара, и тот, помахав ею в воздухе, собрался было швырнуть её на пол.
— Ну-ка...
— Хватит.
Слово вырвалось само.
Я не планировал вмешиваться. Честно.
Пока шёл вниз по ступеням, в голове лихорадочно крутилась одна и та же мысль: «Не лезь. Ты не герой. Ты приехал сюда за одним: сдать экзамен и выжить. Это не твоё дело».
Только ноги почему-то продолжали идти.
Я остановился в паре шагов от них и посмотрел на того, кто держал тетрадь.
— Эй. Отдайте его вещь.
Они обернулись.
Коренастый и Дитмар уставились на меня с одинаковым недоумением. Пауза длилась секунду, потом с лица Дитмара сползла ухмылка, а в глазах появился неприятный блеск.
— А это ещё кто?
— Хм? — Ульрих фон Кронберг, который до сих пор лениво наблюдал со своего места, поднялся и неторопливо подошёл. Коренастый Гельмут и длинноносый Дитмар расступились, давая ему дорогу. Он смерил меня взглядом, от ботинок до макушки, и приподнял бровь. — Ты вообще кто такой?
Прежде чем я успел открыть рот, Дитмар вдруг прищурился и показал пальцем на мой плащ.
— Подожди... Этот герб. Золотой цветок на чёрном поле. Тёмные волосы и тёмные глаза. — Он обернулся к Ульриху и расплылся в мерзкой улыбке. — Это не сын ли герцога Леонхарда?
Ульрих фыркнул. Потом усмехнулся шире, и в серых глазах заблестел неприкрытый интерес.
— А-а-а, понятно. Значит, ты тот самый никчёмный сын герцога, которого даже магия не признала, — протянул он и громко рассмеялся. — Хах-ха-ха! Вот это встреча!
Смех подхватили приятели. Секунду спустя зал, до этого притихший, заполнился шёпотом.
Леонхард. Тот самый? Бездарный? Не может быть...
Я чувствовал на себе сотни взглядов. Любопытных, насмешливых, брезгливых. Взгляд принцессы, которая впервые за всё это время перестала улыбаться. Тяжёлый, изучающий взгляд откуда-то слева.
Лицо моё оставалось спокойным. Это я умел. Четыре года с отцом научат чему угодно.
А вот внутри всё кипело.
Какая же мерзость, — думал я, глядя, как довольно скалятся эти мальчишки. — Им по четырнадцать, а ведут себя так, будто весь мир их собственность.
В этом мире существовала иерархия, и аристократы мерили людей не по поступкам, а по крови. Простолюдины для них были чем-то вроде мебели: можно пнуть, можно выбросить, можно не заметить. А где-то за стенами этого сверкающего двора на железных цепях сидели люди, которых закон разрешал продавать и покупать.
Я думал, что этот мир окажется радужным и добрым, — мрачно усмехнулся я про себя. — Все эти замки, волшебные огни, потомки легендарных героев. Но стоило выехать за ворота поместья, и вот тебе, пожалуйста: рабство по закону, дети, которые считают других людей мусором, и весь мир делает вид, что так и надо. А ведь потомки героев, те самые, что должны оберегать этот мир, пальцем о палец не ударили.
Впрочем, это был не мой вопрос. Я не герой. Я пришёл сюда за одним: найти путь домой. Нечего прыгать выше головы.
Тогда какого чёрта я сейчас стою здесь и смотрю на этих троих так, словно собираюсь...
— Что, молчишь? — Ульрих шагнул ближе, и его лицо оказалось совсем рядом. — Бездарный не только в магии, но и в словах? Или от страха язык проглотил?
— Нет, — спокойно сказал я. — Просто думаю, как вежливо попросить тебя ещё раз вернуть тетрадь.
В зале кто-то тихо ахнул.
Улыбка Ульриха на мгновение дрогнула. Потом на лице появилось выражение, какое бывает у человека, которому вместо ожидаемого мышонка показали зубы.
— Повтори, — тихо проговорил он.
Я открыл рот.
Идея в голове была простая и очень глупая. Бросить вызов. Назначить дуэль после экзамена, на тренировочной площадке, при всех. В конце концов, я не бездарь. У меня есть мана, я владею магией и могу почти на равных сражаться с сестрой, которую в академии считают вторым сильнейшим учеником после принца. Но всё равно не стану драться с такими малолетками в полную силу. Показать этому самодовольному гордецу...
И в этот момент массивные двери зала с грохотом распахнулись.
— Всем занять свои места!
Голос был низкий, сухой и привычный к тому, чтобы его слушались. В зал широкими шагами вошёл седой мужчина в тёмно-зелёной мантии, с жёстким лицом и тростью, постукивающей по каменному полу. За ним следовали двое помощников с толстыми папками.
Магистр-экзаменатор.
Эффект был мгновенным. Шёпот стих, как будто его срезали ножом. Первогодки засуетились, торопливо рассаживаясь по местам. Двое приятелей Ульриха мигом отступили от нас на пару шагов.
— Дитмар, — коротко бросил Ульрих, не отводя от меня серых глаз.
Тот, помедлив, швырнул тетрадь на ближайшую парту. Она проехалась по дереву и остановилась прямо у ног мальчика-простолюдина.
— Мы ещё поговорим, Леонхард, — тихо сказал Ульрих, и в его голосе, тихом, как лезвие, не было и следа недавней весёлости. — После экзамена. Не вздумай исчезнуть.
Он развернулся и пошёл к своему месту, не торопясь, как человек, у которого впереди много времени.
Я выдохнул. Только сейчас заметил, что стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони.
Чудом пронесло, — подумал я. — Или не пронесло, а только отложилось.
— Спасибо.
Я обернулся. Мальчик, прижимая к груди тетрадь, смотрел на меня снизу вверх. Глаза у него были тёмно-карие, усталые, как у человека, которого слишком давно учили не просить и не ждать. Он замялся, будто хотел сказать что-то ещё, но слов не нашёл. Потом неловко кивнул и поспешил на своё место.
На потёртой обложке тетради крупными корявыми буквами было выведено: «Финн Хольц».
Я вернулся на своё место у колонны и сел, всё ещё чувствуя, как колотится сердце.
Только когда магистр начал зачитывать правила, я вдруг ощутил на себе чей-то взгляд. Не насмешливый и не любопытный. Холодный, спокойный и изучающий.
Эвелина фон Эшенвальд сидела всё там же, с книгой на коленях. Но впервые за всё время она подняла голову и смотрела прямо на меня. Секунду, другую. Потом, не меняя выражения лица, снова опустила глаза к странице.
А в первом ряду, окружённая своими приближёнными, принцесса Изольда, не улыбаясь, тихо что-то спросила у соседки и снова повернулась в мою сторону.
Отлично, — устало подумал я. — Я ещё даже ни одной задачи не решил, а на меня уже смотрят сразу три из четырёх наследников.
Тетрадь с надписью «Академия. Версия 1.0» лежала на коленях. Я открыл её на чистой странице и вывел первую строчку:
«Правило № 2. Не лезть в чужие драки».
Подумал секунду. Вздохнул. И приписал ниже, мелко-мелко:
«(Не получилось)».