К двенадцати годам у меня накопилась целая тетрадь «функций»: воздушный толчок (версия 1.7), водяная плёнка, не дающая воде растекаться, и искра, поджигающая сухую траву строго на расстоянии вытянутой руки.
Расход маны падал, точность росла. Объём резерва тоже рос, но мучительно медленно, будто я наполнял бассейн чайной ложкой.
Именно эта медленность и сводила меня с ума.
После той ночи с письмами я не мог думать ни о чём другом. Если время в моём прежнем мире идёт так же, как здесь, то мама и отец с каждым днём становятся старше. Каждый день, потраченный на «плавный рост», был днём, украденным у них. Вслух я этого не говорил, но мысль сидела в голове, как заноза.
Поэтому однажды я нарушил собственное правило.
Идея была простой и красивой. Алый Разрез резал только то, чего касался клинок. Воздушный толчок бил только на расстоянии вытянутой руки. А если соединить? Пустить сжатый воздух вдоль кромки меча, чтобы удар долетал дальше клинка?
Я прикинул параметры в тетради, поставил на краю площадки соломенное чучело в десяти шагах и встал напротив.
Мана по руке. В клинок. Давление. Направление. Высвобождение.
Первая попытка оборвалась на полпути: резерв упал наполовину, а поток развалился. Вторая забрала ещё четверть. Я знал, что пора остановиться. Книги, сестра, собственный опыт твердили одно и то же: «Не прыгай выше головы».
— Ещё раз, — сказал я. — Последний.
Маны почти не осталось, и я выскребал из себя остатки, цепляясь за поток, как за обрывающуюся верёвку. Меч прошёл по воздуху, и тонкая невидимая линия ушла вперёд.
Чучело на мгновение замерло. Потом его верхняя часть аккуратно съехала вбок и упала на песок.
Получилось.
Я успел улыбнуться. На долю секунды в груди вспыхнуло торжество.
А потом пришла боль.
Не мышечная усталость. Грудь сдавило так, будто на неё положили камень. Та самая, старая, забытая боль: писк приборов, белый потолок, тонкая протяжная нота. Колени подогнулись, песок ударил в лицо, и мир погас.
Очнулся я в своей постели. За окном стояла ночь, а на краю кровати, уронив голову на сложенные руки, спала мама. Мою ладонь она не выпускала.
Я шевельнулся, и она тут же вскинула голову. Глаза у неё были красные, опухшие.
— Джон... — выдохнула она и прижала мою ладонь к своей щеке. — Слава богам...
— Мама, я...
— Лекарь сказал, что ты вычерпал себя до дна. — Голос у неё дрожал. — Мана, жизненные силы... Он сказал, что ещё чуть-чуть, и...
Она не договорила. Я не стал просить.
— Молчи. — Мама наклонилась и поцеловала меня в лоб. — Мне всё равно, станешь ты великим магом или нет, слышишь? Мне не нужен герой. Мне нужен ты. Живой.
Я смотрел в потолок и не мог вымолвить ни слова.
Я думал, что спешу ради родителей, оставшихся в другом мире. А на самом деле ровно так же ранил ту, что сейчас сидела рядом. Две семьи, две матери, и ни одну из них я не имел права заставлять плакать.
Отец в те дни был в отъезде по делам герцогства. Не уверен, что он вообще узнал.
Утром, когда сил хватило, чтобы сесть, я открыл тетрадь и дописал на первой странице новое правило:
«Правило № 1. Резерв глубже последней четверти не трогать. Никогда».
Чуть ниже, немного подумав, я добавил:
«Вернуться живым — тоже условие задачи».
Мама, конечно, написала Селестии. Ответ пришёл через четыре дня и был толщиной с небольшую книгу.
«ДЖОН ФОН ЛЕОНХАРД!!!
Я пишу это на тренировке, поэтому почерк такой, а рука дрожит не от страха, а от злости! (Ладно, и от страха тоже.) Как ты мог?! Мама написала, что ты чуть не… Нет, я даже писать это не буду.
Слушай меня внимательно, младший братец. Если ты ещё раз так сделаешь, я приеду и сама тебя поколочу. Деревянным мечом. Ты знаешь, что я это умею. Я не шучу!
Принц спросил, почему у меня такое лицо. Я сказала, что у меня глупый младший брат. Он ответил, что у него тоже есть младшая сестра, и он меня понимает. Теперь мы друзья. Это твоя заслуга, так что можешь не извиняться.
Но извиниться всё равно надо. Письменно. На трёх страницах.
Твоя самая сердитая сестра.
P. S. Я люблю тебя. Не вздумай умирать».
На полях вместо человечка был нарисован маленький меч с очень сердитым лицом.
Извинение я написал на пяти страницах и ни слова из него не соврал.
Любой проект без плана обречён. Этому меня учили ещё в колледже: хороший проект начинается не с кода, а с плана.
После случившегося я сел и составил его: «дорожную карту» на два года, до четырнадцати лет. Три ветки.
Первая: тело. Ежедневные тренировки с мечом и осторожное наращивание резерва: каждый день чуть-чуть больше и ни капли сверх.
Вторая: теория. Письмо от сестры расставило всё по местам:
«Экзамен делится на две части: теорию (история империи, теория магии, основы артефакторики и математика) и практику. На практике оценивают не силу, а контроль, точность и скорость. За каждую часть по сто баллов. Тебе, с твоей маниакальной аккуратностью, это должно даваться легко!»
Третья: точность. Эту ветку я полюбил больше всех.
Силой я Селестию не догнал бы никогда. Зато контролем...
К тринадцати я мог протянуть нить маны сквозь ушко иглы с десяти шагов. Правда, только при абсолютной тишине и если никто не чихнёт. Однажды во время тренировки в саду чихнул старый Йорген, нить сорвалась, и я потом полчаса объяснял самому себе, что злиться на ни в чём не повинного старика бессмысленно.
Дни складывались в одну ровную линию. Утром меч. Днём библиотека и учебники. Вечером тетрадь и формулы. Мама ни разу не спросила, чем я занят, но каждый вечер молча ставила рядом чашку тёплого молока с мёдом.
Слуги шептались по углам: «Бедная герцогиня, такой позор...» Я делал вид, что не слышу. Низкие ожидания — лучший союзник, который только может быть у человека, собирающегося всех удивить.
Когда мне исполнилось тринадцать, пришло время подавать заявку на вступительный экзамен. Бумага требовала подписи главы рода.
Я стоял перед дверью отцовского кабинета, наверное, минут пять. В последний раз я был здесь много лет назад, ещё до вердикта придворного мага.
— Войди, — прозвучало изнутри.
Кабинет оказался таким же, как я помнил: высокие шкафы, огромная карта империи на стене, фамильный меч над камином. Отец сидел за столом и не поднял головы.
— Заявка на экзамен в академию, — сказал я и положил бумагу на край стола.
Он пробежал глазами строчки, взял перо и поставил подпись. Резко, размашисто, как удар клинка.
— Все потомки героев сдают этот экзамен. Такова традиция.
— Да, отец.
— Не позорь фамилию.
Я поклонился.
— Постараюсь.
Отец уже снова склонился над бумагами. Разговор был окончен.
Когда я закрыл за собой дверь, то вдруг обнаружил, что улыбаюсь. Впервые за долгие годы отец сказал мне хоть что-то, кроме безразличия. Пусть даже это было требование.