Нора осталась стоять, глядя на разложенный диван. На постиранное бельё, на взбитую подушку. И вдруг поняла, что до этого момента почти не дышала. Она подошла к окну, встав рядом с Дареном, и тоже посмотрела на улицу. Дождь и не думал стихать. Он заливал сад, забор, крыши соседних домов, превращая мир снаружи в размытое, серо-зелёное полотно. Молния снова вспыхнула где-то далеко, и в её свете она на мгновение увидела своё отражение — и его рядом.
Она смотрела в окно, на то, как стекают капли, и не заметила, как пролетело время. Её поглощали мысли, вязкие и тяжёлые, как мокрая земля. Как он может такое говорить? Как он может быть таким слепым? Мысли текли вязко, не отпуская. Она снова и снова прокручивала в голове те десять минут, что провела в кабинете отца. Тогда, стоя посреди комнаты с запахом старого дерева и табака, она смотрела на его спину — он всегда поворачивался к ней спиной, будто разговор с собственной дочерью был чем-то, что можно вести, глядя в окно на мокрый сад. Слова падали в тишину тяжело, как камни в воду.
- Нора.
Начал он, не оборачиваясь. Голос ровный, усталый.
- Я слышал, ты снова была в церкви.
Она не ответила. Просто стояла, чувствуя, как подступает знакомое — то самое, от чего хотелось сбежать. Отец помолчал, потом продолжил, всё так же глядя в окно:
- Ты ходишь туда слишком часто. Каждый день. Люди начинают говорить.
- Они уже давно говорят, да и какая разница.
Тихо сказала она.
- Это моё дело.
Он наконец обернулся. Медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Взгляд — тяжёлый, усталый, но без злости. Хуже. С тем самым разочарованием, которое она ненавидела больше всего.
- Нора, это не просто твоё дело. Ты — дочь мэра. Всё, что ты делаешь, отражается на мне. На городе. Ты сидишь в этой церкви, как...
Он подыскивал слово.
- Как помешанная. Как будто тебе там, место.
- Именно там мне и место.
Ответила она, и голос предательски дрогнул.
- Это не просто какое-то здание. Ты сам его построил.
Отец закрыл глаза. Глубокий вдох, медленный выдох. Он подошёл к столу, опёрся руками на столешницу, склонив голову. Так он делал, когда пытался сдержаться.
- Я построил его семнадцать лет назад…
Сказал он тихо.
- Для памяти. Для людей. Но люди перестали туда ходить. Церковь пустует. Ты сама это знаешь.
- Я хожу.
- Ты одна!
Он поднял на неё взгляд.
- Одна, Нора. Понимаешь? Здание, в котором день и ночь горит свет ради одного человека. Свечи, которые я оплачиваю. Ремонт крыши, который я оплачиваю.
- Всё это - ради того, чтобы ты сидела там одна и смотрела на витраж.
- Но отец…
- Я знаю, что это.
Резко сказал он, и в голосе впервые мелькнуло что-то живое, болезненное.
- Думаешь, я забыл? Думаешь, мне легко смотреть, как ты превращаешься в...
Он осёкся, отвёл взгляд.
Нора почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она знала этот тон. Знала, к чему всё идёт. Слова отца падали в тишину, и каждое было тяжелее предыдущего.
- Я принял решение.
Наконец сказал он.
- Церковь снесут. Осенью. На её месте будет новое здание — центр для молодёжи. Библиотека, спортивный зал. То, что действительно нужно городу.
Земля ушла окончательно. Нора стояла, глядя на отца, и не могла вымолвить ни слова. Внутри всё сжалось в тугой комок — злость, боль, неверие. Как он может? Как он может говорить такое так спокойно, будто речь идёт о старом сарае?
- Ты не можешь…
Прошептала она.
- Могу. И сделаю.
- Это всё.. всё… нету… там...
Голос сорвался. Как сказать, как вымолвить хоть слово? Как донести что это единственное что связывало Нору и Лолу, не было ничего кроме той дороги что давала помнить о женщине что могла бы быть рядом. Как объяснить что только там она могла представить крепкие материнские объятия, как рассказать о твёрдом камне что мучает её душу от непостижимой её разуму вины.
Болезненный ком образовался в гортане, ни сглотнуть не выкрикнуть, слезу пустить нельзя недопустимо. Увидит, недовольным будет, скажет - разочарование одно.
Отец отвернулся. Снова. Спина, прямая и неподвижная. Стена между ними, которую он сам возвёл.
- Пора повзрослеть, Нора. Мёртвые не нуждаются в свечах. А живые — нуждаются в тебе. Ты нужна папе.
Он замолчал. Разговор был окончен. Она знала этот сигнал — когда он отворачивался, любые слова были бесполезны. Дверь кабинета закрылась за ней с тихим, но чётким щелчком.
Нора вздрогнула, возвращаясь в настоящее. Дождь всё так же стучал в окно, и его отражение в стекле дрожало, размытое каплями. Рядом, неподвижно, стоял Дарен. Он не смотрел на неё — всё так же глядел в окно, — но она вдруг почувствовала, что он всё слышал. Не слова — их не было слышно сквозь дубовую дверь. Но что-то другое. То, что она сама не решалась произнести.
- Нора.
Тихо сказал он.
Медленно, будто возвращаясь из глубокой воды на поверхность. Отражение в стекле дрогнуло, и Нора увидела собственное лицо — бледное, безупречно спокойное. Маска, которую она носила так долго, что иногда сама забывала, где заканчивается она и начинается это фарфоровое выражение. Она повернулась к Дарену. Ни следа бури. Ни тени тревоги. Только ровный, почти отсутствующий взгляд, скользнувший по его лицу и остановившийся где-то на уровне плеча. Так смотрят на прохожих в толпе — вежливо и без интереса.
Дарен смотрел на неё. Не пристально, без нажима. Просто смотрел, как будто ждал чего-то — или, может, просто хотел убедиться. Тишина между ними длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы стать заметной.
- Всё хорошо?
Спросил он. Голос ровный, без участия. Он не давил, не сочувствовал, не лез в душу. Просто спросил, как спрашивают о погоде, о дороге, о пустяке. И именно это позволило ей ответить так же просто.
- Да.
Слово упало в тишину легко, почти невесомо. Она даже удивилась, как гладко оно вышло. Ни трещинки, ни запинки. Отец бы позавидовал.
Дарен кивнул. Не поверил — она это видела. Но принял. И этого было достаточно.
- Тогда я в душ.
Сказал он, отворачиваясь от окна.
- Грэтта там на кресле вещи оставила.
Нора проследила за его взглядом. На кресле, что стояло в углу у гардероба, действительно лежала аккуратно сложенная стопка — тёмная футболка, серые брюки, что-то ещё. Вещи отца, которые постирали и ещё не успели отнести. Грэтта, как всегда, предусмотрела всё.
- Полотенца в шкафчике справа.
Сказала Нора, садясь на край кровати.
- И там кран с горячей водой иногда заедает. Надо повернуть чуть сильнее.
Дарен кивнул и вышел. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком, и Нора осталась одна в тишине своей комнаты.
Ванная в их доме была, пожалуй, единственной комнатой, где чувствовалась хоть какая-то жизнь. Отец нанял дорогого мастера, когда решил, что дом должен «соответствовать статусу». Массивная мраморная ванна на львиных лапах, зеркало в раме с лепниной, тяжёлый бронзовый кран в форме лебединой шеи. Стены облицованы светлым камнем с золотыми прожилками, а на полу — мозаика из тёмно-синих и янтарных плиток, складывающаяся в узор из морских волн. Всё это напоминало маленький барочный театр, где вместо актёров — пар и запах мыла свежих роз. Слишком красиво для простого дома. Слишком холодно для настоящей жизни. Но горячая вода там была всегда, и это искупает многое.
Пока Дарен был в ванной, Нора переоделась в своей комнате. Стянула влажную толстовку, натянула кофту с рукавами, за ней штаны похожие на ночнушку из-за длины, мягкие носки. Волосы собрала в небрежный пучок, который тут же начал расползаться. Кровать манила, но она ждала. Не хотела, чтобы он вышел и увидел её уже спящей. Не хотела, чтобы он чувствовал себя чужим в этой комнате.
Он вернулся минут через пятнадцать. Волосы влажные, зачёсанные назад, футблока отца сидела на нём почти впору — чуть свободнее в плечах, но не критично. Полотенце он повесил на крючок у двери, как будто делал это сотню раз. Нора молча кивнула в сторону ванной — теперь её очередь.
Вода смыла остатки напряжения. Пар окутал её, и на несколько минут мир сузился до стука капель и запаха свежих роз. Она стояла под горячими струями дольше, чем следовало, позволяя мыслям смыться в слив. Церковь. Снос. Осень. Не воодушевляющие новости. Слова отца, тяжёлые и неотвратимые, как сама земля. Она стояла и смотрела, как вода стекает по рукам, по животу, исчезает в тёмном отверстии.
Когда она вернулась, Дарен уже лежал на разложенном диване. Одеяло до пояса, руки за головой, глаза открыты. Он смотрел в потолок — туда, где маленькая круглая лампа даже не горела. Свечи она не зажгла, так что комната тонула в сером полумраке, разбавленном лишь светом уличных фонарей, пробивавшимся сквозь дождь.
Нора легла в свою кровать. Одеяло прохладное, подушка пахнет стиральным порошком и лепестками цветов — Грэтта снова всё сделала. Она повернулась на бок, лицом к стене. Слушала, как дождь барабанит по крыше, как где-то далеко грохочет гром.
Сон пришёл почти сразу. Тяжёлый, без сновидений. Как будто кто-то выключил свет.
Дарен не спал. Ещё какое-то время он лежал без движения, глядя в потолок. Дождь стучал, капли стекали по стеклу, отсвечивая в темноте короткими вспышками. Его лицо было спокойным, но глаза — открытыми. О чём он думал, оставалось за гранью этой комнаты, за гранью этой ночи. Может, о завтрашнем дне. Может, о том, что осталось позади. А может, ни о чём — просто слушал дождь, как слушают чужое дыхание в темноте. Потом он закрыл глаза. И комната окончательно погрузилась в тишину.