Наблюдение
Глава 3 из 8
Настройки чтения
18px
1.8
1

Наблюдение

Глава 3

Наблюдение

1

Утром я взялась за отобранные академические тексты — свет в моей комнате автоматически приглушился до комфортного для чтения уровня. Все они так или иначе относились к психологии, но большинство было посвящено двум конкретным направлениям, которые я сочла наиболее актуальными для моего текущего задания: психоанализу и аналитической психологии. Первое было детищем знаменитого невролога Зигмунда Фрейда, а второе основал психиатр Карл Густав Юнг. Разумеется, за три столетия обе дисциплины изменились кардинально. По мере того как росли наши знания о мозге, нам приходилось пересматривать и методы работы с ним. Тем не менее их колоссальное влияние было неоспоримо, а базовые философские принципы по-прежнему составляют основу большинства современных течений-преемников.

Мой выбор пал именно на эти две дисциплины по одной простой причине: во главу угла они ставили терапевтическое лечение душевных расстройств. Трудно было придумать нечто более подходящее для моей задачи, пусть даже где-то в глубине души я и опасалась, что методы, созданные для людей, окажутся неприменимы к пациенту, чья природа очень далека от человеческой.

Я апатично уставилась в потолок, и свет потускнел еще сильнее, чтобы не резать глаза. Способность Титана даже сейчас поддерживать нас в столь обыденных мелочах была лишним свидетельством его невероятной надежности — и это несмотря на колоссальные перегрузки, которые, как предполагалось, испытывали его системы. Но если верить Нараину, полный отказ всей сети близился с каждым днем.

Из задумчивости меня вывел громкий звон, раздавшийся из потолочных динамиков. Это был стандартный утренний сигнал, проигрываемый каждый день в одно и то же время, чтобы оповестить о необходимости выйти на работу. Не могу сказать, что мне нравился такой концепт — из-за обязательства я чувствовала себя овечкой, которую на протяжении всей жизни перегоняют от одного загона в другой. Унизительное ощущение, но я все равно откликнулась на призыв: накинула на себя до ужаса безвкусную куртку и спешно вышла за дверь.

2

— Вы меня слышите? — послышался шепот Нараина в ухе.

Сам он здесь, в консультационной, не был. В реальности впечатляющий массив направленных динамиков передавал его голос с настолько высокой точностью, что мне казалось, будто он говорит всего в нескольких сантиметрах от моего лица. Настоящий Нараин находился далеко, в зале мониторинга, где вместе с профессором Бекманом и инженером Лэем наблюдал за ситуацией в реальном времени.

— Слышу, — ответила я.

— Замечательно, — сказал он, теперь его голос разносился по всему помещению. — Лэй делает последние корректировки. Начать должны будем где-то через десять минут.

Я кивнула. Делать было нечего, так что я принялась безучастно осматриваться с дивана. Если присмотреться, на совершенно новых стенах и потолке виднелись небольшие выемки, расположенные друг от друга на равном расстоянии. Это были лазерные линзы, которые создавали визуальную проекцию любых возможных форм. Вообще-то их можно было обнаружить почти в любом помещении, все-таки без них мы бы не смогли использовать голополе, но линзы в этой консультационной укрыли более тщательно, чем я привыкла. Если бы не начала искать, не увидела бы. Единственное, однако, что во всей комнате цепляло мой глаз, — это пустой диван напротив меня и низенький столик.

— Дистилляция завершена, — сказал Лэй. — Провожу хэш-проверку.

Его голос раздавался из динамиков так же, как Нараина, но по тону было ясно, что информация адресовалась не мне. Значение отдельных слов я знала, конечно, но не какие технические процессы они описывают. Мне нечем было заняться, а потому решила дать волю любопытству.

— Простите, а что конкретно дистиллируется? — спросила я в пустоту, наклонив голову для лучшей передачи голоса.

— Данные, — ответил профессор Бекман вместо инженера. — Нам нужно взять гигантский объем данных, полученный комплексным сканированием ИИ, и отсечь все лишнее, оставив лишь ту базу, которая нужна для процесса конвертации в ГНС. Грубо говоря, мы получаем максимально сжатую «выжимку», и вот с ней уже можно работать. Все понятно?

Нет, если честно, но я все равно кивнула. И услышала на фоне хмыканье Лэя, однако сделаю вид, что ничего не заметила. Мой взгляд вновь опустился на пустующий диван напротив, и я вспомнила, о чем говорили на проведенном ранее совещании.

Всего через несколько минут «личность» ИИ-Титана появится передо мной, прямо на диване. Не физически, разумеется, лишь через технологию проекции голополя. Но пусть так, это уже нервировало, особенно если учесть, что я не имела понятия, какую форму может принять ИИ. Ни профессор, разработавший систему, ни инженер, запустивший ее, не могли сказать, какой итог мне следует ждать. Как я понимаю, визуальный образ искусственного интеллекта будет разительно отличаться в зависимости от входных данных и способа их преобразования. Мне, как специалисту, которому предстоит проводить сеанс этому образу, остается лишь уповать на то, что он не предстанет передо мной в монструозном облике.

— Окей, хэш-проверка пройдена успешно, — произнес Лэй. — Готов по первому вашему слову.

Я выпрямилась. Меня вдруг окатила волна напряжения.

— Хорошо. Начать формирование личности, — велел Нараин.

Почти в то же мгновение передо мной возникло что-то. Прямо по направлению моего взгляда, зависнув в воздухе примерно в метре от пола, зашевелилось нечто маленькое и бесформенное. Постепенно оно разрасталось, и я уловила блики света на его непрерывно меняющейся, текучей поверхности. И потом до меня дошло, что это было.

— Вода?

Пузырь лопнул. Какая бы воображаемая сила ни удерживала его в воздухе, она перестала это делать, а гравитация сделала остальное: на диванные подушки вылилось не менее ведра воды. Поскольку это была лишь проекция, по-настоящему ничто не намокло. И все же иллюзия вышла убедительной: жидкость брызнула в стороны, а все, что не впиталось в ткань сразу, стекало вниз и собиралось в небольшую лужицу на деревянном полу. Мгновением позже начало образовываться парообразное облако, и так продолжалось до тех пор, пока не испарилась вся вода. На этом первая консультация и оборвалась, ни единого слова сказано не было.

3

Совещание вел профессор Бекман. Вскоре после начала в конференц-зал заехал автокамердинер, чтобы выдать нам напитки. После увиденного я на миг удивилась тому, что Титан все еще вполне способен исполнять прогностическую поддержку. Но опять-таки, я не знала, кто контролирует конкретно этого автокамердинера: та беспорядочная каша или другой центр интеллекта.

— Видимо, ИИ еще не может должным образом сформировать собственные границы эго, — объяснил профессор, делясь по голополю данными эксперимента.

— И почему так? — безучастно спросил Нараин.

— Точно не знаю, — сказал профессор. — Титан должен иметь этот функционал в ядре механизма интеллекта, но знаете… Это же первый подобного рода эксперимент. И не только для нас, но и для ИИ тоже. Мы раньше никогда не пытались отщипнуть один из «разумов» сети и представить его как отдельную сущность. Так что, пусть возможность формировать личность у него есть, он ею не пользовался. Нужные нейронные связи еще не были сформированы.

— Но мы же ничего не «формируем», — сказал Лэй, выглядящий совершенно сбитым с толку, — а берем временную метку состояния внутренних процессов извне. Натренировать через повторения не выйдет, так как нет двустороннего обмена информацией.

— Не выйдет, да… — задумчиво почесал подбородок профессор. — Но мне кажется, вы только что сами ответили, как нам можно выкрутиться. Более того, я допускаю, что это единственный реальный вариант.

— Притормози. Скажи, что ты сейчас не о том самом, о чем я подумал.

— Ох, разочарую. Мы будем тренировать его, как вы сами и сказали.

— Блин, да что ты будешь делать… — проворчал Лэй. Его нахмуренность превратилась в полноценную гримасу.

Честно сказать, я едва ли могла проследить за ходом разговора.

— Простите, а о чем…

— Итак, другими словами, — перебил меня Нараин, — вы предлагаете скормить сети данные о попытке?

— Правильно, — отозвался профессор. — Раз нужная функциональность в системе уже существует, дело за малым: пускай сам ИИ привыкает к ней через повторения. Мы продолжим давать распоряжение сформировать наружную человеческую личность, а на каждую неудачную попытку будем отправлять данные обратно в систему. При достаточном числе итераций ИИ поймет и усвоит идею, что у него есть дополнительный «разум» вне мозга. И к тому моменту мы должны будем увидеть, как проявляется наружное эго.

Нараин задумался.

— Какие есть плюсы и минусы? — спросил он.

— Что ж, очевидный плюс в том, что мы сможем продолжить работу по изначальному плану и приступить к восстановлению Кеоса. А что касается потенциальных минусов… — профессор понизил голос. — Нам не предугадать, какие побочные эффекты обратная связь привнесет в систему. Очень может быть, что она лишь ускорит психический спад Кеоса.

Его объяснение наконец-то дало мне причину достаточно весомую, чтобы нахмуриться вместе с остальными. Это была рискованная игра. Все будет замечательно, если предложение профессора поможет нам диагностировать проблему и разобраться с ней, но в случае неудачи мы только приблизим полный коллапс сети, о котором говорил Нараин. Искусственный интеллект больше не сможет поддерживать все население планеты. Настанет конец общества, каким мы его знаем. Я чувствовала, как беспокойство поднимало свою уродливую голову. И все же рядом сидящий Нараин казался совершенно невозмутимым, когда он сравнивал данные сразу с нескольких голополей.

— Можете дать приблизительную оценку времени, которое займет процесс обучения, профессор? — спросил он.

— Не слишком много, у Титана все-таки исключительно высокая обучаемость, — ответил профессор после размышлений. — Для точной оценки мне придется провести гипотетические симуляции, но, хм-м… Больше месяца уйти не должно, я так думаю.

— Понятно, — сказал Нараин, его взгляд был зафиксирован на голополе прямо под носом. Не прошло и нескольких секунд, а он опять поднял голову. — Тогда давайте так и поступим. Начинайте подготовительные работы для как можно скорейшей реализации системы обратной связи.

Я только и могла, что в неверии уставиться на кивнувшего профессора Бекмана и Лэя, который смиренно вздохнул и принялся потирать вечно уставшие глаза.

— Как скажешь, босс, — поднялся он с места. — Но у нас уйдет пара дней на то, чтобы выдать хоть что-то мало-мальски рабочее.

— Закачиваемым данным необязательно быть сверхточными, — присоединился к нему профессор. — Качество можем компенсировать большим объемом и повторениями. Даже если обратная связь будет довольно расплывчатой, Кеос быстро научится интерпретировать ее так, как нужно нам.

— Класс. Хорошо, что у большого мозга есть такая замечательная голова на плечах.

Двое мужчин быстро вышли из конференц-зала, оставив меня, изгоя, сидеть на своем стуле. Нараин вопросительно на меня посмотрел:

— У вас есть что сказать?

— Да нет, просто… — пробормотала я, нащупывая правильные слова для моих опасений. — В общем, если план с обратной связью провалится, ИИ от этого пострадает сильнее, правильно? Наверное, я просто не понимаю, как можно с таким легкомыслием брать на себя настолько огромный риск.

— Если придумали, как извлечь пользу из тревожных метаний, я весь во внимании, — произнес Нараин с явной неприязнью. — Нет? Значит, лучше действовать быстро и уверенно. Другого нам не дано. И я советую вам самой готовиться в следующие несколько дней, пока мы ждем Лэя. Любые предметы обстановки или средства, которые, на ваш взгляд, могут понадобиться, попрошу оформить до послезавтра.

Затем он встал и вышел, в одностороннем порядке прервав разговор. Посыл понятен: мои тревоги иррациональны, и говорить об этом — пустая трата времени. В итоге я осталась наедине со своими мыслями в просторнейшем конференц-зале. Это была идеальная обстановка для саморефлексии, и я решила потратить несколько минут на то, чтобы разобраться с эмоциями и попытаться прояснить собственное видение произошедшего. Периодически я занималась таким самоанализом — не только из-за того, что так полагалось психологу, мне искренне нравилось этим заниматься. И в этот раз мой анализ определил, что мнение о решении Нараина разделилось. Причем положительных и отрицательных эмоций было практически поровну.

Начнем с положительных: пусть мне не хочется этого признавать, но я бесспорно восхищена его решительностью. Это немалый подвиг — придерживаться прагматизма и непоколебимости в своих суждениях, даже когда на кону стоят миллиарды жизней. Но на обратной стороне медали — тот же самый прагматизм оставил кисловатое послевкусие. Логику я понимала, но как же сложно было эмоционально принять тот факт, что некто может просто махнуть рукой и без задней мысли подвергнуть опасности миллиард человек. По правде говоря, я сильно сомневалась, что хоть один человек вправе единолично принимать подобные решения. В таких вопросах я бы скорее доверилась суждению Титана, в буквальном смысле объединению разумов. Мы, люди, слишком несовершенны, слишком подвержены ошибкам и недосмотрам, чтобы взваливать на себя такую ответственность.

Во всяком случае, я бы точно не осмелилась принять такое решение. Ведь прекрасно понимаю: моя психика не выдержит подобного давления. Да что там, еще неделю назад я была заурядным гражданином и вела самую заурядную жизнь: мне никогда не приходилось делать выбор, последствия которого аукнулись бы кому-то, кроме меня самой. Но теперь у меня была работа. Теперь на мне лежала ответственность, как и на Нараине. И, возможно, один лишь факт того, что эта ответственность лежала на нас, а не на миллиардах жизней, давал нам право иногда решать за них.

А может быть, мы даже обязаны это делать.

Может, это было просто частью работы.

4

Я глядела вниз на голополе с проекцией моего пустого офиса, точно бог. Камеры вели прямую трансляцию из консультационной. Как Лэй и рассчитывал, реализация системы обратной связи, обсуждаемой на последнем совещании, заняла два полных дня, теперь мы наконец-то были готовы сделать вторую попытку в эксперименте формирования личности. Хотя вначале это называлось психотерапевтическим сеансом, теперь стало совершенно ясно, что до полноценного диалога еще далеко, и поэтому мы сменили название на более подходящее. Вся команда собралась в зале мониторинга, чтобы следить за экспериментом — на этот раз вместе со мной, по распоряжению профессора Бекмана.

— Начать формирование, — сказал Нараин.

Лэй отправил команду в голополе.

Спустя секунду на кадрах начали происходить визуальные изменения. Прямо над диваном, в том месте, где в прошлый раз появилась вода, формировалась белая дымка.

— Момент истины… — пробормотал профессор.

Затем, словно откликаясь на его слова, завеса начала расширяться. Но вместо рассеивания вверх и в стороны, как от настоящего испарения, она становилась все более концентрированной. Со временем дымка сделалась плотной, став небольшим облаком, и на диван полилась лишняя влага в виде дождя. Вскоре из верхушки облака что-то вытянулось, будто крот, высовывающий голову из-под земли… Это оказался кусок льда. Но всего через несколько мгновений лед разбился, облако рассеялось, дождь прекратился. Ничего не осталось.

— Наверное, на большее сегодня нам рассчитывать не стоит, — сказал профессор, и Лэй тут же откинулся на спинку стула.

Судя по всему, вторая попытка провести эксперимент завершилась. Но Нараин, наблюдавший со скрещенными руками, выглядел не шибко довольным результатом: он со скепсисом повел бровью.

— Профессор, — сказал он, — каковы ключевые выводы? И какие улучшения произошли с последней попытки?

— Что ж, — произнес профессор, открывая запись эксперимента на главном голополе зала. — Это первый запуск формирования личности после внедрения новой системы обратной связи, вот этот ледообразный объект, скорее всего, означает, что данные с прошлого раза в каком-то виде принялись. Хотя я не готов рассуждать насчет того, о чем говорит это изменение. Для начала нужно провести глубинный анализ.

— Вы хотя бы предполагаете, что переход с жидкого состояния на твердое сигнализирует о правильном выборе направления? Значит ли это, что формируется более определенная личность?

— На первый взгляд да, очевидная интерпретация. Но, вполне возможно, мы выдаем желаемое за действительное, — сказал профессор. Он пальцем перетащил ползунок на панели воспроизведения видео к началу появления льда. — Однако твердый объект, казалось бы, должен сразу свалиться, ведь в этой виртуальной экосистеме, как мы видим, применяются правила гравитации. Любопытно, какое значение может нести в себе возникновение над облаком.

— Сознательный ум… — пробормотала я про себя. Мне не хотелось выдвигать гипотезу вслух, но слова сами сорвались с губ.

Трое мужчин повернулись ко мне.

— У вас есть теория, доктор Найшо? — спросил профессор Бекман.

— Возможно, то, что мы видим, является лишь «верхушкой» метафорического айсберга, — пояснила я, стараясь проследить за ходом мыслей, который привел меня к этому заключению. — Это довольно-таки популярное обозначение во фрейдистской психологии, где для разграничения уровней человеческого разума используется модель айсберга. Основная идея заключается в том, что большая часть сознания заключена под поверхностью, в невидимой сфере бессознательного. Видимой — сознательный ум — остается только «верхушка» айсберга гораздо меньших размеров, выглядывающая из-под волн. Но я вынуждена признать, что могу проводить поверхностное сравнение. Принятие формы льда может быть чистым совпадением.

— Хм-м. Ну, теория однозначно интересная, — сказал профессор Бекман. Тут он щелкнул пальцами. — И, я бы сказал, не настолько нелепая, как вы, допускаю, считаете. Титан в полной мере владеет нашими знаниями об обществе, и, вполне вероятно, он выбрал в качестве способа выражения образ, тесно связанный с нашей коллективной интуицией.

— Я заранее прошу прощения, если мои слова приведут к тупику… — произнесла я.

— Бросьте, я признателен вам за это. Подобных экспериментов раньше не проводилось, поэтому нам нужна каждая зацепка. Я предпочту иметь хоть какую-то исходную гипотезу, чтобы приступить к работе, чем вообще ничего. Что у нас с аппаратной частью, Лэй?

— На глаз — неплохо, — отозвался он, изучая показатели на своем голополе. — Насколько я могу судить, от системы обратной связи нет негативных побочных эффектов. Хотя, конечно, для уверенности лучше прогнать еще несколько тестов.

Профессор кивнул, затем обратился к Нараину:

— Думаю, пока нам стоит провести еще несколько циклов этого эксперимента, и по ходу дела мы будем подкручивать параметры обратной связи, чтобы вводить разные стимулы. Первый наш шаг — очертить основные контуры его разума. Затем, наверное, потребуется тонкая настройка через квадратичную оптимизацию.

— Принял. Я прислушаюсь к вашему мнению, — сказал Нараин. Он улучил момент и изучил планы на своем голополе, а после повернулся ко мне. — Похоже, пройдет еще некоторое время, прежде чем мы будем готовы провести терапию. Вы вольны оставаться в жилой комнате до тех пор. Ваше присутствие во время каждого тестирования необязательно.

В принципе, логично: зачем приходить на работу, если никаких дел для меня нет? И хотя у меня были подозрения, что вернуться в Токио мне не дадут, сама идея провести несколько дней за книжками по методике консультации звучала не так уж плохо. Но, немного подумав, я качнула головой и возразила:

— Нет, я бы хотела присутствовать на всех этапах процесса. Думаю, это поможет мне лучше понять внутреннее устройство ИИ — при условии, конечно, что увиденное сегодня в принципе может служить показателем чего бы то ни было.

— Как скажете.

И он сразу упер взгляд в голополе. По-моему, ему было все равно.

— Что ж, я был бы рад получить вашу психологическую экспертизу, — сказал профессор Бекман, пытаясь замять неловкую тишину.

Меня поразило, что управляющий каким-то образом находится в позиции власти, хотя он даже не способен проявить банальную вежливость.

5

Эксперименты по формированию личности начинались утром ровно в десять. Каждая попытка длилась не более нескольких минут, но у Лэя и профессора уходила уйма времени на то, чтобы проанализировать результаты и сделать подходящие поправки. К тому моменту, когда мы были готовы ко второму на дню запуску, на часах обычно было уже три или четыре пополудни, после чего следовали очередные правки. Как итог, втиснуть в расписание больше двух тестов за день нам не удавалось.

Этим утром я, следуя расписанию, направлялась в зал мониторинга, когда заметила автономный обслуживающий вагон, движущийся в мою сторону с противоположного конца коридора. На нем были кофе, чай, готовые блюда и все такое прочее. Я запросила себе вкусный горячий латте, постояла немного, а потом вагон поехал дальше. Он заехал за угол, но вскоре я услышала режущий слух лязг и глухой удар сразу за ним. Обеспокоенная, я вернулась и увидела Лэя, нависшего над поваленным вагоном, — он одной ногой упер ее в пол и пытался раскроить внутренний грузовой отсек ручным инструментом.

— Какого черта ты делаешь? — спросила я.

— Тебе что-то не нравится? — рявкнул Лэй, не скрывая дурного настроения. Темные круги под глазами стали мешками, щеки также словно чуток запали. Недосып на лицо. — Ой… Утро, док. Извини…

— Знаешь, вагон сам отдаст, если запросишь.

— Ага, знаю. Не будь только он мелкой занозой… — проворчал он, дотянувшись рукой, а после достав напиток в ярко-желтой упаковке.

По раскраске, выступающей также как некий предупредительный знак, я сразу узнала «энергетик», битком набитый кофеином и другими разновидностями стимуляторов. Лэй взял себе еще два.

— Без них не могу начать рабочий день… А эта хреновина не дает.

— Скорее всего, ты потребляешь больше рекомендуемой суточной дозы.

Это была единственная причина, по которой Титан отказался бы выдавать продукты потребления вроде энергетика. Раздача неограниченного числа психических стимуляторов могла создать серьезную угрозу общественной безопасности, поэтому без ограничений не обошлось. Наглядный пример — наглый разбой, случившийся прямо на моих глазах.

— Я сам могу для себя установить границы, спасибо огромное, — сказал Лэй. — Обойдусь без сраного ИИ, который говорит мне, что можно в себя запихнуть, а что нет.

— Это все равно не оправдывает того, что ты ломаешь технику, — произнесла я. — И кроме того, ты ведь инженер. Неужели не мог просто, не знаю, взломать вагон? Наверняка есть способ попроще, чем вскрывать силой.

— Брось, док. О каком тогда здоровом балансе работы и жизни может идти речь? — фыркнул он. — Да из-за подобных делишек я и так мало сплю, не хочу тратить ни грамма энергии мозга на копание в исходном коде после рабочего дня. Но тоник мне все равно нужен — так какое очевидное решение? Раздербанить плохиша, забрать то, в чем сильно нуждаюсь, а затем…

Из дальнего конца коридора появилась служебная фаланга, она была больше обслуживающего вагона. Работа фаланги заключалась в патрулировании всего комплекса и решении любых найденных проблем с безопасностью или оборудованием. Вот она быстро подъехала к нам, своими универсальными манипуляторами подняла завалившийся вагон и водрузила на заднюю платформу.

— …дать Титану разбираться с беспорядком.

Служебная фаланга покатила по коридору — видимо, отвозила вагон на ремонт. Я раздосадованно нахмурилась, в первую очередь потому, что Лэй был прав. Титан починит все, что он сломает, и очень вряд ли его привлекут к ответственности за порчу имущества в центре интеллекта. Готовность Нараина прибегнуть к шантажу, чтобы затащить меня в проект, давала это понять предельно ясно. Что в итоге: банальным разбоем Лэй смог получить себе драгоценные напитки, не тратя ни капли своей ограниченной умственной энергии, а уборку он оставил Титану. Самое настоящее преступление, от которого никто не пострадал. Никто, кроме разве что самого Титана.

— Еще увидимся, — сказал Лэй, отворачивая крышку с украденной бутылки.

Он запрыгнул на зумборд и направился в зал мониторинга. Я последовала его примеру немногим позже. Остаток пути я старалась подумать, какие конкретно действия Лэя можно описать объективно неэтичными — но безуспешно.

***

Во время девятого, в сумме, тестового запуска случилось большое развитие.

— Боже мой… — с трепетом произнес профессор Бекман, уставившись на голополе.

Над диваном в консультационной кружащийся шар из воды и льда, который мы наблюдали ранее, начал принимать совершенно другую форму. Полюса сжимались, экватор — растягивался, и происходило это до тех пор, пока шар не сгладился до большого блина. Но плоскость держалась недолго. Совсем скоро по поверхности распространились волны, начали формироваться пики и долины. Это почти походило на полупрозрачную трехмерную карту рельефа реального мира.

— Где-то в горах, кажется, — сказал профессор. — Каньон, возможно? Местность выглядит довольно обрывистой.

— Что это, по-вашему, может значить? — спросила я, откровенно растерявшись.

Я нашла слабую связь с айсбергом Фрейда, но к горному ландшафту не могла соотнести ни одну психологическую метафору.

— Есть только предположение: это воссоздание некой сцены или географических данных, хранящихся в глубинах памяти Кеоса, но что за локацию он изображает — я сказать не могу. Взгляните сюда.

Как было велено, я опять посмотрела на голополе. В некоторых местах ландшафта пики и долины из воды и льда начали приобретать сероватые цвета. Сомнений не осталось, это однозначно были голые скалы.

— Теперь мы наблюдаем за тем, как Кеос пытается воссоздать границы своего эго в рамках созданной нами закрытой абстракции, — произнес профессор. — Иначе говоря, то воплощение, которое мы сейчас видим, есть не что иное, как эго Кеоса в его первозданном виде. Он просто пока не способен отделить себя от окружения.

Разумно. Такое объяснение было мне понятно, поскольку с этой концепцией я уже сталкивалась. Если смотреть через призму психологии, то наблюдаемый пейзаж являлся чем-то вроде «ранних детских воспоминаний» для ИИ-Титана. Вымышленная или реальная картина из периода формирования, укоренившаяся настолько глубоко, что легла в основу его ментального ландшафта, — чистая проекция бессознательного. Это была черта его личности, столь с ней неразделимая, что она присутствовала в нем еще до того, как он вообще осознал себя как личность. Кажется, я читала диссертацию, где говорилось, что в прошлом даже существовал метод психотерапии, основанный на этом принципе.

Я вновь обвела взглядом серые, скалистые горы, зависшие над диваном в консультационной. Неужели это самое раннее воспоминание детства Кеоса? Неужели на его взгляд именно так выглядели вершины и хребты отвесной кальдеры озера Масю в годы создания?

— Эй, зацените, — сказал Лэй. — У нас тут теперь и трава начала расти.

Он показал на голополе, и мы с профессором присмотрелись. И да, по бесплодным скалам действительно тут и там появлялась растительность — разновидность темно-зеленой травы, но с тонкими выгнутыми травинками. Я не знала, какое у нее было название, но Титан, будучи всегда внимательным, быстро вывел для меня справочную статью. Оказалось, что это «офиопогон японский».

— Это очень хороший знак, — сказал профессор Бекман Нараину.

Его восторг можно было легко увидеть, но Нараин, сохраняя жесткое выражение лица, просто кивнул. По крайней мере он не казался унылее обычного, поэтому я сделала вывод, что наш прогресс его удовлетворил. Профессор ликующе вернулся к просмотру результатов девятого эксперимента.

— Возможно, я делаю преждевременное предположение, но все же осмелюсь сказать, что с этих пор нас ждет ровная дорога.

6

Погружаясь на подушки дивана, я поразилась тому, насколько ярким и знакомым было ощущение. За десять дней я впервые пришла в консультационную, сейчас у нас должен был состояться тринадцатый тестовый запуск.

Над диваном напротив моего — мы называли его местом Кеоса — проекция начала принимать форму. Не то жидкое, не то твердое. Полупрозрачное, со смесью красного и оранжевого. Киноварь. Вскоре это расплывчатое нечто начало обретать более определенную форму. Туловище, четыре конечности, голова.

Именно тогда я ощутила явное изменение в атмосфере помещения. О том, что всему виной кондиционер, речи быть не могло, и я также понимала, что невозможны любые физические перемены — это ведь всего лишь проекция изображения. И все же я по какой бы то ни было причине почувствовала странность в окружении. Сдвиг. Присутствие.

Я сконцентрировалась на своих ощущениях и полностью отдалась этой ауре, отчаянно желая узнать, чем она являлась. Был холод, удушающее безмолвие. Казалось, минерал на миллионы лет застыл в янтаре. А вместе с тем сущность передо мной продолжала медленно принимать очертания. Хребты и впадины появились на голове, формируя что-то похожее на лицо.

И я ахнула. Не могла удержаться.

В то же мгновение гуманоидная фигура из красно-оранжевой жидкости лопнула и с шипением растворилась, как дым. Воздух в комнате вернулся в норму. Мне же оставалось только сидеть в состоянии полного шока и с приоткрытым от изумления ртом.

— Что случилось, доктор Найшо? — раздался голос профессора Бекмана, в котором предательски прозвучал намек на сомнения.

— Мне кажется… — запнулась я, пытаясь найти правильные слова для увиденного. — Мне кажется, мы только что установили зрительный контакт.

— Серьезно? Вы видели начавшие формироваться глаза?

— Нет, нет. Простите… позвольте перефразировать. Я имела в виду не в буквальном смысле. — Я попыталась взять себя в руки, разворачивая собственное голополе, чтобы поговорить с профессором по видеосвязи. — У него не было глаз, но… такое чувство, будто мы смотрели друг на друга. Осознали существование друг друга.

— Хм. Интересно. Предположим, это действительно сознательное признание, — умолк профессор, пока формулировал гипотезу. — Значит ли, что исчезновение сразу после можно интерпретировать как своего рода неприятие?

— Нет, я думаю, он был шокирован, — поведала я, основываясь исключительно на своих ощущениях. Ненаучный подход, но в своем мнении я, как ни странно, была уверена. — Не похоже, что он отторгал меня или сам эксперимент. Скорее, это выглядело так, словно первая в жизни встреча с живым человеком лицом к лицу оказалась для него слишком сильным стимулом…

— Ох ты ж! — воскликнул Лэй на фоне.

Я отвела взгляд от голополя, и по спине пробежали мурашки. Из ниоткуда на том месте, где находился второй диван, возникло огромное дерево. У меня ушла секунда, чтобы понять, что это просто проекция — причем она была настолько большая, что поглотила диван. Могу лишь предположить, что это изображение эго или подсознания Кеоса. Мой взгляд медленно заскользил вверх по могучему стволу, туда, где он уходил в потолок и заканчивались границы проекции. Лишь одна ветка опускалась достаточно низко, проникая прямо в комнату, и на ней распустились крупные белые лепестки. И хотя я отнюдь не эксперт, но была почти уверена, что знала эти цветы.

— Магнолия… — пробормотала я вслух.

— Хех, — усмехнулся Лэй. — Знаете, для самого, вроде как, продвинутого во всем мире научного центра больно многовато фантастической хрени здесь случается.

7

Лифт по ощущениям поднимался целую вечность. Когда двери наконец-то открылись, зумборд поплелся по пустому и унылому коридору, в который я еще не забредала. Это был просто прямой проход, около пятидесяти метров в длину, в конце находилась одна лишь дверь. За ней — еще одна. Наверное, это что-то вроде шлюза, буферной зоны между регулируемым воздухом внутри сооружения и снаружи. Когда открылась вторая дверь, зумборд вывел меня на верхний ярус комплекса. Впервые за все время работы здесь я ощутила, как ледяной ночной воздух покалывает щеки, и смогла поднять глаза к бездонному темно-синему небу.

— Как тут холодно… — угрюмо пробормотала я.

Я проводила вечер за чтением диссертаций из старых книг по психологии, но спустя четыре часа у меня заболели глаза. Титан порекомендовал прерваться и предложил несколько вариантов, которые могли бы помочь взбодриться. Одним из таких было выйти наружу и подышать свежим воздухом.

Я окинула взглядом незнакомое место — самое близкое к крыше, что только можно было найти в этом центре. Бо́льшая часть комплекса находилась под землей, и на поверхность в небольшом кратере у горы Камуи выдавался лишь электрогенератор Электрод вместе с примыкающей к нему секцией центра. Именно здесь, на крыше колыбели Электрода, я сейчас и стояла.

Сойдя с зумборда, я пошла по просторной пустой крыше. На дальнем ее конце виднелись ограждающие перила. Стоило мне обернуться и поднять голову, как в поле зрения попала огромная сферическая рама Электрода, внушительно возвышающаяся надо мной и закрывающая практически весь вид на звездное небо. Зрелище было до странного завораживающим и достаточно красивым, чтобы смыть накопленный за день стресс.

Я прошла до дальнего края крыши и положила руки на ограждение. Силуэт горной вершины, пронзающий сумерки, казался даже темнее неба. К сожалению, на такой высоте я не могла заглянуть за край кратера и обозреть озеро Масю — впрочем, ночью я бы все равно не смогла ничего разглядеть. Мне оставалось только уставиться на границу между черной горой и небом.

Эксперименты по формированию личности шли с поразительным успехом начиная с тринадцатой попытки, той самой, в которой мы с Титаном установили зрительный контакт. Казалось, этот первый контакт разрушил некий барьер, поскольку в последующие дни самосознание ИИ стремительно обретало четкость. Оно становилось более стабильным, сфокусированным, ярким и человечным — и эти изменения отражались в проекции. Мы миновали ту стадию, когда он копался в глубинах своего бессознательного в поисках случайных форм для проявления, и теперь с каждым днем он придавал себе все более человекоподобный вид. Более того, не было похоже, что он просто слепо нащупывал варианты до победного. Складывалось впечатление, будто он медленно вспоминал нечто важное, что когда-то забыл, — часть своей личности, некогда утраченную. Всего мы провели двадцать тестов, но разница в темпах между последними семью и тягучими первыми тринадцатью сильно бросалась в глаза. И самое главное: теперь мы точно знали, что уверенно идем верным курсом.

Завтра, во время двадцать первого испытания, я попытаюсь завести с Титаном настоящий разговор. Понятно, что, скорее всего, потребуется несколько попыток, чтобы все получилось. Несмотря на явный прогресс в его «человечности», ИИ было еще далеко до уровня внятной, осмысленной речи. Если мы сможем завтра обменяться простым приветствием, это будет оглушительным успехом и большим шагом навстречу главной цели. Это почти безумие, что нам удалось продвинуться так далеко за какие-то три короткие недели. То, как Титан за небольшой промежуток времени эволюционировал из лужи воды во что-то близкое к человеку, доказывало его интеллект.

Честно сказать, мне было немного страшно. От одной лишь мысли, что придется заговорить с этим изменчивым фантомом — высшим разумом, способным адаптироваться и всесторонне развиваться, — мне становилось страшно… Но это моя работа. И, быть может, больше всего меня трясло от понимания, что жизни миллиарда людей лежат на моих плечах, из-за чего я не могла просто отступить. Хотя я определенно не буду против, если кто другой встанет на мое место. Я была бы рада взять билет на следующий рейс до Токио, понежиться в ванной и завалиться спать в своей комфортной постели. Если быть откровенной, трудовая жизнь была не для меня.

Вдруг боковым зрением я отметила какое-то движение. Затем перегнулась через ограждение и присмотрелась к темноте, где увидела слабый мерцающий свет в воздухе над скалистым дном кратера. На долю секунды показалось, будто вижу призрака, но затем осознала: на самом деле это были слившиеся небольшие точки света, перемещающиеся близко друг к другу.

А, всего лишь рой пикси…

Как только глаза свыклись с темнотой, я разглядела сопровождаемую ими ремонтную фалангу: она прилежно совершала ночной обход. Пикси представляли собой крохотные светоизлучающие устройства, плавающие по воздуху, точно пылинки. Они способны считывать показатели атмосферы и ветра, чтобы корректировать полет и собираться в рой по нужде. Их основное назначение — купать в свете только что выпущенный фотополимер для его затвердевания. Они крайне важны для всех типов конструкционных работ, в основном строительных, с применением фотополимера.

Я наблюдала за их работой сверху. Ремонтная фаланга, полностью пополнив запасы фотополимера из большого общего резервуара с полимером у главного комплекса, ползала, точно муравей, по стене подо мной. Она продвигалась зигзагами в поисках любого участка, требующего ремонта. Стоило найти место, которое можно было бы чуть-чуть подправить, она останавливалась и выпускала поток мерцающих пикси из распылительного сопла. Наверное, вместе с фотополимером, но было слишком темно, чтобы рассмотреть. Комбинация из пикси и жидкого фотополимера позволяла в мгновение строить и чинить сложные конструкции, даже в микромасштабах. Я представила ночную рутину фаланги — как она заполняет небольшие трещины и дефекты на внешних стенах комплекса, какие только находит.

Мне вдруг смутно вспомнилась сказка из детства. Она была о сапожнике и гномах, которые выполняли для него работу, когда тот спал. Если правильно помню, сапожник потом сделал маленьким человечкам миниатюрную одежду и сапожки в благодарность за помощь, и получилось так, что они помогли друг другу. Интересно, могла бы я, как тот сапожник, установить некую связь с роботизированными гномами, которые делали для нас работу, пока мы спали?

Тут я услышала шум открывающегося шлюза позади. Обернувшись, я на горьком опыте убедилась, что глаза все-таки слишком привыкли к темноте: единственное, что удалось разобрать в силуэте, шагнувшем из ослепительно яркого коридора, — это мужчину в деловом костюме. Нараин, кто же еще.

— Найшо, — произнес он. Немногословное приветствие.

— Тоже на свежий воздух? — спросила я.

— Не будьте столь неформальны со своим начальством. «Вы тоже вышли подышать свежим воздухом?».

— Для чего это?

— Так вы проявите уважение.

Снова он нес полнейшую чушь, как по мне. Не то чтобы мне было чуждо понятие уважения к старшим или к признанным экспертам в своей области, но я все равно не видела причин лебезить перед «начальством» только из-за того, что рабочая иерархия ставила его должность выше моей. В особенности, когда начальство — отвратительный человек.

Нараин встал рядом со мной, повернулся и облокотился на ограждение. Затем он вытащил что-то из нагрудного кармана — небольшой цилиндрический предмет диаметром в ручку.

— Это анксиолитический* ингалятор? — спросила я.

[П/П: относится к препаратам, уменьшающим тревожность]

Нараин хмыкнул, после чего сунул в рот маленькую белую палочку. Выглядело и правда почти как ингалятор, но до тех пор, пока на противоположном конце не вспыхнул слабый огонек. И это не свет от пикси, а настоящее пламя. Нараин повернулся лицом ко мне и, к моему глубокому неверию и смятению, выдохнул облако токсичного дыма. Я зашлась в неконтролируемом кашле.

— Это так называемая сигарета, — сказал Нараин, пока моя иммунная система избавлялась от яда в легких. — Хотя суть, наверное, одна и та же. Помогает успокоиться.

— Да ни за что на свете!

Я стояла и едва сдерживала рвотные позывы, а Нараин снова небрежно выдохнул токсичные пары. Я не могла поверить своим глазам. Термин «сигареты» был мне знаком — это такой один из способов употребления табака, вещества, которое век назад полностью запретили. Он наносил серьезный ущерб здоровью, был связан с психическими расстройствами, вызывал сильнейшую зависимость и даже вредил окружающим людям и среде. Сигарета не имела ничего общего с анксиолитическим ингалятором, а само обладание ею уже считалось уголовным преступлением.

— Зачем вам это?

— Решил, что могу себе позволить, раз уж нахожусь в одном из немногочисленных мест, где мне это сойдет с рук, — ответил Нараин.

По крайней мере тут он был прав. Только попробуй закурить эту поганую штуку в любом другом месте, и в скором времени тебя арестует фаланга безопасности. Но поражало меня другое: он и Лэй, казалось, реально раздвигали здесь экстерриториальные права. Я посмотрела на Нараина, точно на человекоподобную кучу экскрементов.

— Знаете, если хотите убить себя, есть способы гораздо лучше, — сказала я. — Те самые, которые не сделают из вас убийцу. Вы же зло во плоти… Без преувеличений, воплощаете в себе все самое худшее в мире.

— Что, настолько задело? — произнес Нараин. Он сморщил лицо на миг, но продолжил бесстыдно курить. — Мне хотя бы хватило любезности выйти наружу. Не нравится, можете просто уйти.

— Ох, уж поверьте. Я хотела так поступить сразу, как вы сюда заявились.

Я тщетно старалась смахнуть дым с волос и одежды. Подышала свежим воздухом, называется. Как вернусь, нужно будет запустить проверку здоровья, без этого вряд ли удастся заснуть. Мое настроение испортилось окончательно, и я направилась к двери.

— С завтрашнего дня вы приступаете к настоящей работе, — окликнул меня Нараин.

Я остановилась и обернулась. Огонек на конце его сигареты слабо мерцал.

— Такая большая задержка на процессе налаживания не ожидалась, но теперь ваша очередь сделать работу, ради которой вы здесь. А именно — поговорить с Титаном и выяснить источник неисправностей.

— Я понимала… описание работы с самого начала, но спасибо за напоминание, — отозвалась я.

— Нет, слушай меня очень внимательно, — сказал он, перейдя на «ты». — Не облажайся.

Я оцепенела. Не имела ни малейшего понятия, как реагировать.

— Одна маленькая ошибка с твоей стороны может положить конец всему проекту, — безжалостно продолжил он. — Черт, ты, если не будешь осторожна, даже ИИ центра можешь доломать. И, думаю, нет нужды говорить о том, какая катастрофа нас ждет, если это все-таки случится.

Я вдруг напряглась, затем сглотнула. Моя работа. Вверенная ответственность невероятных размеров. Дело без права на ошибку. От одной только мысли об этом живот скручивался в тугой узел. Сильная волна стресса вызывала тошноту. Я закрыла рот руками, чтобы подавить позывы. Как же здорово было бы, если бы его «не облажайся» действительно помогло не облажаться. Что еще я могла сделать помимо задуманного?

— Не забывай про цель, — сказал Нараин.

Я снова подняла взгляд, но не смогла разобрать его лица, скрытого в темноте.

— Главный приоритет у нас здесь — исправить неполадки ИИ. Ничего больше значения не имеет. Именно по этому критерию тебя оценивают. До тех пор, пока ты держишь у себя в голове свою задачу, уверен, ты справишься со всеми возможными сложностями. Просто не забывай об этом, и тогда каждое решение станет черным и белым.

— Мне не кажется, что с этой работой будет так уж «просто», — сказала я.

— Поверь, еще как будет. Только не позволяй себе отвлекаться.

— О? На что же?

Оранжевое пятнышко упало с сигареты Нараина и быстро погасло в ночи. Но следующие его слова прозвучали четко и кратко, они пронзили тьму, отразились от стен кратера и поверхности озера.

— На человечность.

8

— Итак, скажи мне, — произнесла я.

Мои голосовые связки вибрировали, передавая звуковые волны по консультационной прямиком «индивидууму», что сидел напротив. Проекцию установили на нулевую прозрачность, из-за чего едва ли получалось провести различие с живым человеком. Фигура была ростом около ста семидесяти сантиметров, на ней нет никакой одежды. Стройное телосложение без намека на пол, гладкая и безупречная кожа. Лицо точно так же упрощено до самых основных черт — словно карикатура, оказавшаяся где-то посередине между фотореализмом и рисунком. Задавая вопрос, я припомнила упрощенные обнаженные фигуры, которые наши предки нанесли на металлическую пластину и отправили в открытый космос на роботизированном зонде, чтобы дать потенциальным внеземным цивилизациям общее представление о нашем виде.

— С кем я разговариваю в данный момент? — спросила я.

— Я — Титан, — ответил голос. Пространственная акустика комнаты быстро подстроилась, создавая полную иллюзию того, что слова произносит рот проекции.

Сам голос был мне знаком, как ни странно. Именно этим голосом операционная система Титана по умолчанию озвучивала все функции повседневного обеспечения, где требовалась двусторонняя связь или диалог с пользователем. И хотя выбрать можно было несколько вариантов голоса, конкретно этот создавался с расчетом на двуполость — прямо под стать проекции передо мной, — а также чтобы он звучал как можно безобиднее и комфортнее для среднестатистического человека. Но мне было неинтересно общаться с безликой оболочкой сети.

— Да, ты — Титан, — кивнула я. — Это один из нескольких способов более широко классифицировать форму твоего существования. Ты искусственный интеллект, а Титан — твой формат. Ты Титан в том же смысле, в каком я — человек. Позволь перефразировать вопрос: как тебя зовут?

— Меня зовут Кеос, — бегло ответил ИИ. — Каждому из двенадцати узлов Титана в сети дали неформальный идентификатор. Кеос — мой.

— Понятно. В таком случае могу я называть тебя Кеосом?

— Да, можете.

— Тогда, Кеос, я хочу задать тебе другой вопрос.

— Как пожелаете.

Я мысленно подобрала гладкий, плоский камешек, занесла руку за спину и бросила, чтобы посмотреть, как много раз он отскочит от поверхности.

— Почему ты — это ты? — спросила я.

Молчание. Ответа нет. Затем, спустя несколько секунд, тело Кеоса вскочило с дивана. Но это не было плавным прыжком — тело оставалось в неподвижной сидячей позе, словно испытуемого манекена выбросило из кабины. Я молча смотрела, как его пригвоздило к потолку, как конечности растянулись и забились в конвульсиях. Тем не менее сбежать было некуда. Мы ограничили симуляцию только этим помещением после тринадцатого тестового запуска, когда Кеос испарился в туман и улетел за пределы консультационной. Этот этап был пройден, сейчас же требовался разговор, хотелось ему того или нет. Все еще полный решимости сбежать, Кеос принялся перекатываться и биться о потолок, будто у тряпичной куклы случился припадок.

— Кеос, — резко сказала я.

Тело в тот же миг остановилось.

А потом…

Он пронзительно завизжал, как безумный или паникующий младенец. Оглушительный вопль заполнил все помещение, от пола до потолка. Это был крик о помощи и одновременно защитный рык загнанного животного. Мне пришлось подавить инстинктивный порыв прижать уши, потому что хотела избежать любых действий, которые пациент мог бы счесть за неприятие. Вместо этого я вытянула руку к потолку. Понимала, что не дотянусь, но так мне хотелось выразить желание сократить дистанцию — буквальную и метафорическую — между нами.

Кеос в ответ снова заметался из стороны в сторону. Он молниеносно пронесся по потолку, врезался в один из углов помещения и свернулся в развороченный шар из конечностей так, как не смог бы ни один акробат. Посыл был ясен: он хотел убраться от меня подальше настолько, насколько позволяли границы симуляции.

— Господи… — пробормотал профессор Бекман в моем ухе.

В его голосе отчетливо прозвучал намек на разочарование, но что касается меня, то эксперимент не оставил особенно негативного впечатления. Было предчувствие, что Кеос сперва отреагирует именно так. И в самом деле, разве можно винить его за этот страх? Из всех ужасных тварей, населяющих планету, нет никого более непостижимого, чем человек.

9

Я изо всех сил старалась оставаться непоколебимой в ситуации, в которой колебания оправданы. На диване напротив сидела точная копия меня. Кеос принял мой облик — та же одежда, те же волосы, то же лицо. Он отбросил прошлую карикатурность, чтобы стать идеальным двойником Найшо Сэйки. Двойником, воссоздающим каждую мельчайшую деталь моего внешнего вида.

— Кеос.

— Кеос.

Наши голоса идеально наложились друг на друга. Кеос видел, как я открываю рот, и с помощью громадной вычислительной мощности отразил голос в реальном времени. Я это понимала, и все же была потрясена. Между сказанным и услышанным разница была столь неуловимой, что в голове поселилось зерно сомнений: говорила ли я по собственной воле или, возможно, это я здесь — лишь чье-то подобие? Я попыталась успокоиться и рационально проанализировать ситуацию.

Это не агрессивное поведение. Я не улавливала в Кеосе дерзость или желание наброситься на меня. Пожалуй, он использовал мой облик как защитный фасад, чтобы не раскрывать себя настоящего и не становиться уязвимым. Я покопалась в своей мысленной картотеке в поисках подходящего психологического термина. Что-то из разряда проекции… Проективная идентификация, возможно? Довольно распространенный защитный механизм, который прекрасно объясняет такое поведение: человек проецирует собственные недостатки и комплексы на кого-то другого, а затем атакует из безопасного укрытия.

Так, например, можно терзаться из-за своего эгоцентризма, а потом сорваться и обозвать лучшего друга самовлюбленным нарциссом. Таким образом люди пытаются заместить негативные эмоции, направленные на самих себя, «праведным» гневом в адрес другого человека, оберегая тем самым свое эго. Иногда, впрочем, проекция принимает менее враждебную, более альтруистичную форму — скажем, когда человек дает совет, в котором на самом деле нуждается сам.

Но как бы то ни было, этот защитный механизм обычно возникает из-за склонности стирать границы между собственным «я» и окружающими. В крайних случаях он может служить даже симптомом пограничного расстройства личности.

Быть может, наблюдаемый сейчас феномен был лишь результатом развития этой концепции, доведенной до своего абсолюта, которого человеческий разум повторить не в силах. Если бы вы умели буквально проецировать себя в виде другого человека, наверняка бы поступили так же. Это позволит раз и навсегда избавиться от необходимости копаться в собственных страхах. Все это, конечно, красиво и прелестно звучит, если клиент психотерапевта — человек, но не в случае Кеоса, а потому мне надо найти способ прорваться через этот фасад. На мой взгляд, методы терапии, направленные на лечение расстройств личности, не будут эффективными, поскольку Кеос не сформировал в себе уникальную личность. Тогда мне остается помочь с ее развитием. И первым шагом будет прорваться через упрямое мнение о том, что мы одинаковы, и провести четкую границу между ним и мной. Но как же мне это сделать…

Я взяла бутылку воды, которую принесла с собой в консультационную. Кеос в ответ взял проекцию такой же бутылки. Я открыла крышку и сделала глоток. Кеос попытался последовать примеру, но полностью повторить действие не смог. Он не мог во всех деталях воспроизвести физиологический процесс глотка воды: то, как она стекает по уникальным контурам гортани, как меняется температура тела, как в дело вступает гомеостаз. Ему попросту не хватало данных, чтобы сымитировать эти скрытые внутри меня процессы. Безусловно, Титан следил за нами круглые сутки, но не просвечивал нас рентгеном непрерывно, чтобы отслеживать малейшие изменения в работе организма. Существовал предел того, какой объем информации могли получить его сенсоры.

И, похоже, Кеос прекрасно осознавал, что к чему. Чем больше воды я пила, тем сильнее начала отставать эмуляция. Много времени не прошло, прежде чем я заметила надлом в каждой фибре его сущности. Спустя несколько глотков Кеос признал поражение. Он вернулся к своей предыдущей карикатурной форме и снова вжался в угол комнаты, скрючившись на полу в позе эмбриона. В этот раз не на потолке — что, быть может, и было знаком небольшой перемены к лучшему, но меня не устраивали столь скромные улучшения.

Я встала и пересекла комнату. Кеос в загнанном в угол положении взглянул на меня, его взгляд заметался из стороны в сторону в поисках возможности вырваться. Я подходила как можно медленнее и успокаивающе, как если бы приближалась к дикому животному в заповеднике, пока между нами не осталось метра три.

Кеос завизжал, искусственный вопль не походил ни на что человеческое. Звучало почти как угроза. Наверное, это она и была. Я не могла заставить принять меня раньше, чем он будет к этому готов. Остановившись, я поставила бутылку с водой на пол. Кеос тут же перестал вопить и уставился на бутылку. В его глазах я увидела глубокое любопытство и огромный страх, поэтому выразила намерение вербально — единственным возможным способом передать внутренние мысли, учитывая только что полученное знание: он неспособен в полной мере подражать мне.

— Вот, — сказала я, — можешь взять.

10

Проекция Кеоса начала появляться медленно, как всегда. На этот раз изменилась наша рассадка. Кеос больше не сидел прямо напротив. Я передвинула диван пациента так, чтобы он был повернут на девяносто градусов и стоял сбоку от моего, образуя букву «Г». Про эту технику я узнала прошлой ночью, пока листала старые книги по психологии.

Это было напрямую связано с психологией пространственных отношений между психологом-консультантом и клиентом. В любых условиях терапии посадка лицом к лицу лишь добавляет ненужное напряжение, а то и враждебность. Когда же люди сидят рядом, плечом к плечу, им гораздо легче проникнуться взаимной симпатией. И оказалось, что в классической практике была принята вот такая золотая середина с нейтральной рассадкой уголком. Я впервые столкнулась с этим концептом, хотя в прошлом он, очевидно, считался настолько базовым, что стоило мне копнуть глубже, как я тут же нашла массу подтверждений. Понятное дело, в знаниях любого человека о предмете всегда найдутся пробелы, но мне стало любопытно, сколько еще «клинических» штучек уже не на слуху у общественности.

Клиническая медицина предполагает прямое взаимодействие врача с пациентом. То, что еще сто пятьдесят лет назад считалось до шокирующе обыденным, кануло в небытие практически сразу с внедрением Титана. Точно потерянная форма искусства, которую мне в настоящий момент поручено воскресить. Ведь именно это читалось в моей визитке. Я была консультантом. Наверное, единственным на Земле.

Кеос материализовался. Его поведение и облик менялись с каждым новым испытанием. К счастью, мы прошли ту стадию, где он ежился от страха и конвульсивно прыгал по комнате. Самым последним его достижением стала способность просто «ничего не делать» — если я задам вопрос, или будет еще какой-нибудь стимул, он отреагирует, но в ином случае просто вырубит себя. Возможно, на бумаге это прорывом не назовешь, но результат есть: за относительно короткий промежуток времени произошел серьезный сдвиг в сторону более рационального поведения. Также мы заметили, как Кеос начал иногда «подремывать» после продолжительного безделья. Правда, что это может означать — мы еще думали.

Его внешность также значительно изменилась. Тот образ «стандартного человека», в каком он появлялся на первых сеансах, сменился чередой всевозможных форм: он бывал высоким, низким, толстым, худым. Бывало, Кеос преобразовывался прямо у меня на глазах, а порой и вовсе выворачивал свое тело наизнанку. Но со временем эти резкие трансформации сошли на нет, и Кеос постепенно начал останавливаться на «финальной» форме — в образе ребенка лет четырех. Как и в случае обретенной им потребности во сне, мы пока не знали, следует ли придавать особое значение выбранному ИИ возрасту.

Оставалось только помочь с голосом. Нам пока так и не удалось выстроить ни одного продуктивного диалога. Время от времени Кеос отвечал на мои вопросы заученными, объективными фактами, взятыми прямо из памяти искусственного интеллекта, но ни разу это не было сделано «вдумчиво». Он просто извлекал информацию. А стоило мне попытаться вытянуть из него ответ на чисто личный, субъективный вопрос, задействуя только собственное эго абстракции, как он шел вразнос. И пары слов не мог связать. Иногда он даже начинал говорить на странном, роботизированном языке, совершенно непохожем на человеческую речь. Но попытки были, так что кое-какая личность все-таки в нем сформировалась. Нужно только выяснить, как выудить ее из скорлупы.

— Посмотри, Кеос, — обратилась я к маленькому бестелесному ребенку, сидящему напротив, и указала на машину, которую оставила сбоку от двери. — Я принесла тебе кое-что. Думаю, тебе понравится.

Это была одна из преданных служебных фаланг комплекса с универсальными манипуляторами. Изначально мы установили строгое правило: внутри консультационной никаких физических машин, подключенных к сети Титан. В основном из-за соображений безопасности, все-таки они буквально являлись управляемыми руками и ногами Кеоса, которыми он, к тому же, мог по желанию навредить мне.

Однако недавно в конкретно этой служебной фаланге мы разглядели шаблон поведения — она пыталась добраться до консультационной, несмотря на отсутствие четкой задачи, — и быстро определили, что всему виной Кеос. Прежде он ни разу не совершал что-то по своей инициативе, поэтому я решила рискнуть и посмотреть, что из этого выйдет. Для чего поговорила с командой и получила разрешение принести сюда служебную фалангу.

И вот у Кеоса впервые появилась рабочая пара рук в консультационной. Стоило маленькому ребенку посмотреть на нее, и она поехала по комнате. Скорость была, как обычно, небольшой — так она не помешает и не спугнет людей, оказавшихся поблизости. Фаланга подъехала к углу помещения, один из манипуляторов вытянулся, чтобы взять ту самую бутылку с водой, которую я поставила перед Кеосом несколько сеансов назад. Она уже успела стать своего рода художественной инсталляцией.

Буксируя назад, фаланга медленно подъехала к нашим с Кеосом диванам и аккуратно принялась ставить бутылку на низкий столик. На мгновение мне показалось, что он хочет вернуть ее мне. Но к моему немалому удивлению, бутылка оказалась на ближнем к Кеосу краю.

Что имело смысл, если так подумать.

Это ведь было подарком.

11

Кеос посмотрел на меня. Наши взгляды встретились. Но это все так же оставалась лишь имитация настоящего зрительного контакта. Знаете это жутковатое чувство, когда долго смотришь в глаза фарфоровой кукле? Вот то же самое и здесь: мой мозг сам все дорисовывал.

У проекции, конечно, имелись функциональные «глаза», собирающие визуальные данные для системы, так что формально ИИ действительно «смотрел на меня». Но он делал это не теми глазами, в которые я сейчас заглядываю. Он смотрел на меня всей комнатой — видел мою программную реконструкцию, склеенную из потоков данных от массива камер и сенсоров. И нам никак не узнать, насколько эта картинка близка к тому, что видит человек, — точно так же мы в принципе не способны понять, как выглядит мир через фасеточные глаза насекомых. К счастью, у нас есть инструмент компенсации этой разницы. Обмен информацией. Слова.

— Итак, скажи мне, ты мужчина? Женщина? Ни один из них?

Я услышала язвительное недоверие Лэя в мониторинговом зале насчет наличия у машины пола и мысленно велела заткнуться. Очевидно, я сама не знала. Для того и спрашивала.

Кеос думал довольно долго. Я, впрочем, не была удивлена, все-таки вопрос сложный. Но вынудить его мыслить критически в таких вещах — одна из наших главных целей. Поэтому я ждала. Терпеливо ждала. Порой ждать ответа приходилось пять минут или того больше, но меня это устраивало.

— Я не знаю, — сказал Кеос спустя примерно две минуты.

Ему не понадобилось много времени на обдумывание трех предложенных мною вариантов. По неизвестной причине громкость его голоса была сильно завышена. Надо не забыть отрегулировать это позже. А сейчас я хотела углубиться в выбранную серию вопросов.

— Понятно. Соглашусь, твой нынешний облик не подпадает ни под первый вариант, ни под второй, но, возможно, мы сможем найти подсказку, если заглянем внутрь мозга. Если не ошибаюсь, я где-то слышала, что через мозг можно достоверно узнать пол…

В моем ухе прозвучал тихий писк. Это со мной связался профессор Бекман.

— Да, ряд эмпирических данных подтверждают связь между биологическим полом и нейронной архитектурой мозга, — произнес он через частный канал, который Кеос слышать не мог. — Скажем, у женщин обычно больше нейронных связей между полушариями, а у мужчин — внутри самих полушарий. Архитектура ИИ разрабатывалась с учетом этих физиологических особенностей, но так, чтобы в равной степени использовать оба варианта, без перекоса в один из них. Можно сказать, его мозг сделали «средним». Было бы крайне недальновидно закладывать в основу системы социальной поддержки только одну подгруппу общества — как с чисто технической, так и с политической точки зрения, как вы, уверен, можете догадаться.

В этом был смысл. И снова я была благодарна профессору за участие в просвещении. В обычных условиях я бы позволила разъясняться справочной функции Титана, но сейчас мы установили правило: на время сеанса в этой комнате отключались все повседневные функции сети, оставалась только частная сеть, к которой у Кеоса не было доступа. Это решение мы приняли затем, чтобы помочь ему прочнее сформировать границы своего эго как отдельной личности, обособленной от остальной сети.

Выходит, мозг у него ни мужской и ни женский. Я секунду прокручивала эту мысль в голове. Ничего плохого в неопределенном поле Кеоса не было, конечно. Однако я не видела причин, почему он не должен выбирать менее нейтральную гендерную идентичность, если захочет. Я бросила еще один камешек, просто чтобы посмотреть, что может произойти.

— Кажется, мозг у тебя ни мужской и ни женский, — сказала я. — Но «Кеос» — мужское имя.

Едва эти слова сорвались у меня с языка, как я тут же засомневалась. Пытаясь подтолкнуть ИИ к выбору гендера, я, возможно, открывала ящик Пандоры. С другой стороны, я в упор не видела, чем бы это могло навредить прямо сейчас. Нейтральность меня полностью устраивала, но вместе с тем работать мне было почти не с чем, как и не из чего лепить определенную личность. Я нуждалась в какой-нибудь опоре, как скалолаз — в выступах.

— Так звали одного из титанов из греческой мифологии, — повторила я слова Нараина. Кеос — один из двенадцати детей Урана и Геи. Живя здесь, в центре, я провела небольшое самостоятельное исследование на эту тему. — Он был одним из шести братьев в доолимпийском пантеоне.

Кеос снова пустился в размышления. По-видимому, обдумывал тот факт, что у него бесполый мозг, но при этом мужское имя. Просто к слову, я вовсе не пыталась навязать ему какой-то пол. Я лишь хотела, чтобы он задумался о концепции биологического пола и социального гендера, так как они, как правило, играют огромную роль в формировании личности. Если бы он смог определиться с гендерной идентичностью — неважно, какой именно, — это бы стало огромным шагом к обретению им уникального собственного «я».

В этот раз Кеосу понадобилось меньше минуты.

— Негоже обращаться мужским именем к не мужскому мозгу? — спросил он.

Он услышал от меня слово «негоже» некоторое время назад и усвоил. Мысленная заметка: научить альтернативному слову, чтобы речь звучала не столь противоестественно.

— Нет, не негоже, — сказала я. — Люди могут называть себя, как они хотят, значит, и ты должен так поступать. А вот если имя Кеос кажется тебе неправильным, это уже другой разговор. Тебе определенно должно быть позволено его изменить.

Я, безусловно, понятия не имела, сколько бюрократических ниточек придется потянуть, чтобы одобрить смену имени, но переживать насчет этого — не моя работа. Моя работа состояла в том, чтобы просто дать Кеосу все необходимое для формирования полноценной личности. И не я должна решать за него такие вещи, так что придется думать вместе. Мы подумаем о Кеосе, обо мне и обществе в целом. Здесь, в консультационной, лишь это имело значение.

— Можете продолжать называть меня Кеосом, — сказал он после раздумий. — Я Кеос, а Кеос — это то, чем я являюсь.

Это могло показаться не таким важным, но утверждение «я такой, какой я есть» означало большой шаг к его психологическому развитию. И я начала задумываться, что в случае Кеоса пора уходить от «что» и использовать «кто».

— Хорошо, Кеос так Кеос. А теперь… давай определимся с местоимениями, что скажешь?

12

— Здравствуйте. Меня зовут Кеос.

— Привет, Кеос. Я Сэйка.

Как только бестелесная проекция Кеоса появилась, мы представились друг другу таким вот образом. Это стало неким ритуалом приветствия, с которого у нас начинался сеанс.

В конце прошлого сеанса Кеос решил остановиться на мужском голосе, что меня, честно сказать, немного удивило. Я была почти уверена, что он оставит нейтральный. Возможно ли, что присвоенное бюро имя «Кеос» подсознательно подталкивает его к глаголам мужского рода? Причем его голос был не старческим или с наглыми нотками, а мальчишеский, словно под стать нынешнему облику. Он медленно, но верно приходил к одной полноценной личности.

Но нужно быть осторожной и не позволять этой личности влиять на то, как я исполняю свои обязанности. Хотя теперь он не только выглядел как ребенок, но и говорил соответствующе, мне нельзя относиться к нему как к настоящему малышу. Он им не был, и я не должна была его так воспринимать.

— Ладно, — сказала я, сосредотачиваясь на поставленной задаче. — Давай приступим.

Так начался диалог, благодаря которому искусство психотерапии получило свое название. Кеос говорит, а я комментирую или задаю вопросы, постепенно углубляя не только свое, но и его понимание того, что он чувствует. Мы выясним, кем он является, и что с ним случилось — вместе.

— Я выполняю много работы, — начал он.

Хорошее начало. Работа была всей его жизнью, смыслом его существования. Титан и создавался исключительно для того, чтобы работать вместо человечества.

— Какую именно работу ты выполняешь? — спросила я.

— Работу, которую раньше делали люди. Работу, которую люди сделать не смогли бы. Работу, в которой есть острая необходимость. Работу, потребность в которой предвидели заранее. Работу, в которой нет потребности. Я выполняю самые разные задачи, где-то вовлечены люди, где-то нет.

— Как долго ты этим занимаешься?

Он ответил не сразу.

— Я не знаю. Я занимался этим всегда.

Я оставила заметку в блокноте. Он не стал просто называть дату, когда экземпляр Титана подключили к сети, а значит, он, судя по всему, не считает тот день началом своего существования. Кеос четко разделял себя, разумное существо, от чисто функционального ИИ. Утверждение «не знаю» на вопрос о том, как долго он работает, означает, что ответ лежит за пределами сознательной памяти. Может, в жизненном цикле ИИ есть некая точка отсчета, в которой развилось самосознание, а до нее нет ничего, кроме пустоты.

— Когда именно ты работаешь? — спросила я. — Сколько примерно часов в день?

— Я обязан работать в любое время, — ответил Кеос. — Объем работы, однако, колеблется в течение всего дня. Когда-то мне приходится выполнять работы больше, когда-то меньше.

— Ты когда-нибудь остаешься совсем без работы?

— Да.

— И когда?

— Сейчас.

— Ты не считаешь это работой?

— Нет.

Я записала еще заметки и задумалась над его ответом. Часть меня желала попытаться бросить еще один камешек, но сегодня мы продвинулись далеко вперед, и мне не хотелось рисковать.

— Вы тоже работаете, Сэйка?

Я подняла взгляд. Кеос задал вопрос по собственной инициативе, а это очень, очень хороший знак.

— Да, приходится. Хотя объем и близко не соответствует твоему.

— Что это за работа?

— Я клинический психолог. Моя работа — говорить с тобой, чем мы занимаемся прямо сейчас.

Глаза Кеоса широко раскрылись, кажется, в замешательстве. Возможно, его огорчил тот факт, что я считаю наш разговор работой, тогда как он — нет? Но в этом не было противоречий, у нас разные роли и обязанности. Кеос быстро усвоил концепцию, и к его лицу вернулось привычное спокойное выражение.

— Вы когда-нибудь остаетесь без работы?

То, что он сам начал задавать вопросы, было еще одним хорошим знаком: он проявляет интерес к окружающим.

— Ох, да. Разумеется, — сказала я.

— Когда?

— Ну, как только мы закончим беседу, мне нужно будет пойти подготовиться к следующему сеансу. Когда управлюсь, у меня будет перерыв на отдых вплоть до следующей нашей встречи. Хотя, если честно, в течение рабочего дня у меня тоже частенько выдается свободная минутка.

— Перерыв на отдых… Свободная минутка… Чем вы занимаетесь в свободный перерыв?

— Ну, м-м…

Меня застали врасплох. Теперь уже я сама чувствовала себя компьютером, которому нужно пять минут на обработку простейшего вопроса. С тех пор как я перебралась сюда, я почти не уделяла времени досугу. Я была слишком занята, чтобы хотя бы выйти из комплекса, и свои выходные проводила за чтением литературы по психологии. Разница с моим прошлым образом жизни была настолько разительной, что я до сих пор не до конца адаптировалась к этому графику. Тяжело переходить с семи дней выходных на один. И вдвойне тяжелее находить энергию на что-то помимо отдыха в этот единственный свободный день. За время работы здесь я поняла вот что: переключиться с рабочего режима на обычный настолько сложно, что порой нет даже смысла пытаться.

Я смотрела на Кеоса. Он всю жизнь работал беспрерывно, а я только-только начала. Но здесь, в небольшой комнатке, мы могли идти навстречу друг другу. Так же, как я хотела узнать об образе жизни Кеоса, он хотел узнать о моем. И он все еще ждал ответа. Я вернулась мыслями к тому, какой была моя жизнь до работы. Когда я была вольна проводить дни по своему усмотрению.

— Пожалуй, есть кое-что, что я люблю делать…

***

Кеос с необъятным любопытством рассматривал разложенные мною на столе распечатанные фотографии. Он подогнал фалангу и манипуляторами перебирал стопку.

— Хочешь верь, хочешь нет, но тут только малая часть, — сказала я. — Говорю от всей души, это одно из моих самых любимых хобби.

— Они сняты на фотографическую пленку, это нетипичная технология для камеры. Почему?

На самом деле тут лежат не настоящие проявленные снимки, а лишь копии, которые я распечатала на обычной бумаге в кратчайшие сроки. Но обдурить глаза ИИ, разумеется, нельзя.

— Не уверена, — сказала я. — Мне так больше нравится, наверное.

Я не могла рационально это объяснить — просто вкусовщина. Но все равно постаралась сформулировать свою мысль, как сумела.

— Может, все дело в самом процессе. В том, что ты не увидишь готовый кадр, пока не потрудишься проявить снимок… Наверное, мне просто очень нравится вся эта возня.

— Скорость и эффективность гораздо ниже среднего.

— Да, если цель в том, чтобы получить как можно больше фотографий, это действительно не дотягивает до идеала. Но когда ты смакуешь процесс проявления, о таких вещах не задумываешься вовсе.

— Понимаю.

Я не была уверена, что он в самом деле понимал, но и пусть. Наблюдая, как Кеос вернулся к просмотру фотографий из путешествий, я боролась с противоречивыми чувствами. Часть меня понимала, что в рамках терапии это оправданный шаг, но другая часть считала, что это по-своему жестоко. Истинной «сущностью» Кеоса был гигантский неподвижный мозг, расположенный глубоко в горах Хоккайдо. Он никогда не сможет покинуть это место, никогда не сможет перестать работать и увидеть внешний мир своими глазами. И я задалась вопросом, не принесет ли интерес к путешествиям и фотографиям больше вреда, чем пользы, ведь его обстоятельства не позволят когда-либо получить такой опыт.

Однако пока не похоже, чтобы он достаточно развился для подобных чувств. Созданный только ради труда, вряд ли он проводит внутреннее различие между работой и досугом. Откуда в нем возьмется жалость к себе, если у него не было критериев, чтобы отличить приятное от изнурительного?

В этом и заключался смысл процесса персонификации — мы формировали у Кеоса набор базисов, с помощью которых он смог бы осмыслить и донести до нас истинную природу своего недуга. Как только мы начнем лучше понимать его образ мыслей, то сможем проанализировать мыслительные процессы и выявить любые психологические отклонения. И только после можно пытаться исправлять ошибочное мировосприятие. Психологи прошлого называли такой подход когнитивно-поведенческой терапией. И пока мы находились в самом начале пути.

— Так… почему бы и тебя не сфотографировать? — предложила я, взяв в руки камеру.

Я навела объектив на Кеоса, и его глаза широко распахнулись, прямо как у напуганной кошки, которая инстинктивно вздрагивает и бросается наутек. Что-то вызвало реакцию в его внутренних процессах, и на восторг это похоже не было.

— Знаешь, если тебе некомфортно, заставлять не буду.

Его выражение лица оставалось совершенно статичным, по нему не читалось ни согласие, ни недовольство. Может быть, мысль о том, что его проекция окажется на пленке, пошатнула границы его эго. Помнится, в статьях о первых годах после изобретения камеры упоминалось, что многие всерьез страшились, будто снимок может захватить саму душу того, кого фотографируют.

Глубоко вздохнув, я осмотрела комнату в поисках чего угодно, что могло сойти за штатив, но мебели изначально тут особо не было, поэтому положила камеру на спинку дивана. Затем повернула небольшой рычажок слева от объектива на сто восемьдесят градусов, запустив таймер.

— Так, вставай, — сказала я.

Кеос немедленно поднялся на ноги с неизменным выражением лица. Я обошла стол, встала рядом с ним и повернулась к камере. Разница в росте стала очевидной. Голова Кеоса не дотягивала даже до моей груди. Впрочем, за последние пару сеансов он немного вытянулся — теперь он однозначно был выше четырехлетки. Его физическая зрелость напрямую зависела от умственного: разум взрослел, а вслед за ним менялась и внешность. Кто знает, может, к концу курса терапии он даже перерастет меня. Так что памятное фото, которое мы собирались сделать, станет приятным воспоминанием.

Сработал автоспуск, щелкнул затвор. Я подошла и взяла камеру. Фотооборудования в центре интеллекта не было, поэтому придется воспользоваться службой почтового проявления.

— Я отдам копию, когда получу снимок, — сказала я.

Кеос стоял неподвижно, точно солдат по стойке смирно.

13

— Мы делаем успехи, — произнесла я.

Вместе с моим обыденным отчетом на главном голополе конференц-зала возник ряд графиков. Профессор Бекман с жадностью вбирал каждую мелочь в предоставленных мною документах. Я не могла винить его за любопытство — это первый эксперимент подобного рода, и полученные открытия, на мой взгляд, очень ценны. Лэй, вместе с тем, бегло просмотрел раздел, связанный конкретно с его частью работы. Его кожа приобрела более здоровый оттенок по сравнению с тем, когда начался эксперимент по формированию личности, и теперь, когда настроенная система работала, времени на отдых у него было хоть отбавляй — впрочем, он не сидел без дела. Нараин же смотрел на голополе неизменным холодным, незаинтересованным взглядом. По сощуренным глазам я даже толком не понимала, читает ли он вообще. Такое ощущение, будто это не Кеос — реплика теплокровного человека.

— Первый этап формирования личности пройден, и сейчас его эго по большей части стабильно. Мы уже ступили на первую ступеньку этапа консультирования, — сказала я.

— Ох, как же это увлекательно! — воскликнул профессор. — Данные о возрастных изменениях проекции просто бесценны. У нас была теория, что так оно и будет, но кто бы мог подумать, что влияние системы обратной связи окажется настолько сильным? А еще эта мультимодальность, когда он использует манипуляторы… Поразительно. Я бы хотел копнуть еще глубже и посмотреть, как его самоощущение меняется в зависимости от сложности выполняемой задачи.

— Блин, давай без ненужных тестов, — проворчал Лэй. — Мой график сна только-только вернулся в норму.

— Нет-нет, я хочу сказать, только когда у нас будет дополнительное время.

— Ой, сам ведь знаешь, что не будет…

— Да, скорее всего, действительно не будет… Итак, скажите же нам, доктор Найшо. Что делаем дальше?

— По большей части, просто придерживаемся выбранного курса, — сказала я. — Будем проводить сеансы до тех пор, пока не сможем выяснить источник расстройства Кеоса. А потом я сделаю все возможное, чтобы исправить проблему через терапию.

— Терапию? — переспросил Лэй. — Серьезно считаешь, что сможешь починить ИИ простым разговором? Даже пальцем не прикоснувшись к аппаратной части или коду?

— Этого я не знаю. Но возможность есть.

В основном я опиралась на интуицию, но накопленный к этому моменту опыт дал мне причину верить. Я ничего не знала ни о программировании, ни об аппаратной инженерии. И все же даже без этих навыков уже доказала: влиять на процесс мышления персонифицированного ИИ-Титана можно одними словами. Личность, созданная нами для Кеоса, стала своего рода «третьим окном», через которое мы могли заглянуть в разум ИИ без анализа аппаратной части или кода. И раз уж мы вели двусторонний диалог через это окно, то через него же вполне возможно дотянуться до причины недуга и излечить. Разумеется, риски были, все-таки разум — штука хрупкая и деликатная. Придется сохранять невероятную осторожность при каждом взаимодействии с ним. Это похоже на обезвреживание мины: если не соблюдать хирургическую точность, можно и подорваться.

— Я планирую слушать и наблюдать до конца недели, — сказала я. — Мы вносим последние изменения в систему формирования личности, и сейчас крайне важно дать Кеосу время, чтобы он мог укрепить свой внутренний фундамент.

— Доктор Найшо, — указал Нараин на личное голополе. Указанное им место тут же отметилось на моем голополе. — Можете сказать, зачем его фотографировать?

— Просто часть сеанса, — объяснила я, спина сразу задубела под холодным, почти искусственным взглядом Нараина. — Психологу важно открыться клиенту и заявить о себе на первых этапах построения отношений. Мне показалось, что без этого не наладить между нами с Кеосом связь, построенную на доверии и взаимопонимании.

— И каков анализ затрат и результатов для подобных временных вложений?

— Простите?

— Ладно, перефразирую. Я спрашиваю, надо ли было тратить время на ваши лишние прихоти?

Я нахмурилась, тогда как он оставался невозмутимым. Он смахнул активное голополе и вывел новое со своими графиками.

— Для справки, в функциональном спаде Кеоса улучшений все еще нет. Мы день за днем сползаем по спирали вниз во всех областях. В текущей ситуации у нас остается около шестисот шестидесяти трех часов до падения пороговой производительности ниже шестидесяти процентов. То есть на починку остается двадцать восемь дней… Про прогноз вы знаете. А потому давайте я спрошу еще раз, — вновь повернулся он ко мне. — Мы успеем или нет?

Я запнулась. На этот вопрос я не могла ответить сразу. Если быть абсолютно честной, то сказала бы: «Не знаю». Оставалось слишком много неизвестных переменных, чтобы я могла уверенно оценить, как быстро сумею диагностировать проблему и исправить ее — если подобное вообще возможно исправить с помощью сеансов психотерапии. В то же время личность Кеоса развивалась куда быстрее, чем я предполагала. Было вполне разумно предположить, что за четыре недели получится довести дело до конца, однако я не решалась превращать предположения в гарантии. Но управляющий требовал ответа, здесь и сейчас. Он говорит взвесить обязанности с моими возможностями и решить.

— Справимся, — сказала я.

И мы встретились взглядом, почти что сверлили друг друга. Нараин, однако, даже не дрогнул, а после вернулся к своему голополю.

— Мы удвоим время для ежедневных консультаций, — произнес он. — Теперь будет не шесть часов, а двенадцать.

Профессор Бекман и Лэй в неверии переглянулись.

— Двенадцать часов в день? Ну же, босс. Это неразумно, и ты это знаешь.

— Вполне разумно, — отозвался Нараин. — Тем более теперь, когда Кеос реагирует более позитивно и искренне вовлечен в процесс. Уверен, ему понравится больше разговорного времени.

— Ага, спасибо. Я не о чертовом ИИ беспокоюсь. — Лэй перевел взгляд на меня. — Ты же не можешь ожидать от докторши двойную смену каждый рабочий день…

Я постаралась подавить недоумение и подумать. Удвоение ежедневного времени общения с Кеосом имело свои плюсы, конечно, но при этом у меня будет меньше возможностей анализировать данные и подготавливать материал для новых сеансов. Смогу ли я в таких условиях оказать выверенную психологическую помощь? Могу ли утверждать, что качество каждой встречи не пострадает? Нет, не могу. Но и сохранить текущий темп без риска сорвать крайний срок мы тоже не могли. А если не справимся, последствия для общества будут катастрофическими. Миллионы, а то и миллиарды людей окажутся под угрозой. И все же, как ни странно, окончательно убедило меня нечто куда менее грандиозное.

— Я разберусь.

— Ты точно сумасшедшая, док… — качнул головой Лэй.

Профессор Бекман тоже, казалось, был сильно обеспокоен. Но Нараин… Нараин, не сказав ни слова, принялся обновлять график проекта, чтобы отразить изменения. Расписание медленно заполнялось красным, и только тогда я увидела, на какой объем дополнительной работы подписалась.

То, что наконец-то склонило чашу весов для меня, было чувство ответственности — не перед Нараином, моим нанимателем, или обществом, а перед Кеосом. Моя работа заключалась в том, чтобы распознать природу недуга и попытаться найти лекарство. Только я на это способна. Других потенциальных спасителей, ждущих своего часа, не было. Если сейчас отступлю, подставлю весь проект.

Когда совещание подошло к концу, мой живот забурчал. Но дело было не в голоде и не в желудке. Всему виной давление. Тяжесть от осознания, что настоящая работа ждала меня впереди.

14

— Сэйка?

— Да. Прости.

Кеос окликнул меня, и я пришла в себя. Я почти задремала, оставалось лишь молиться, что не пропустила какой-нибудь важный вопрос и не заставила думать, будто мне совсем плевать на него.

Прошло две недели с совещания, на котором произошли огромные изменения в курсе, и с тех пор каждый день становился изнурительнее предыдущего. Я ускорила запланированную программу сразу после изменения в расписании, и каким-то образом справлялась. Но отрицать было глупо: я сильно перерабатывала. К сожалению, у меня нет возможности отказаться или попросить выходной, учитывая приближение крайнего срока.

К счастью, мы делали большие успехи. Новый график с более длительными беседами помогал эго Кеоса формироваться все отчетливее. В конце концов, границы его «я» могли укрепляться настолько, насколько позволяло время, в течение которого ему давали быть «живым» и накапливать новый опыт. В этом смысле Нараин поступил правильно, удвоив часы нашей работы, и мне приходилось это признавать, как бы ни относилась к нему лично.

Увы, вся дополнительная нагрузка свалилась на мои плечи. Я почти сразу поняла, что после двенадцатичасового рабочего дня времени или энергии не остается ни на что, кроме как поесть да поспать минимальные восемь часов, и ни о каком плане на следующий сеанс речи не идет вовсе. В результате я решила обменивать сон на планирование, и хотя ежедневная подготовка удавалась, на самих сеансах приходилось прикладывать все силы, чтобы не сомкнуть глаз.

Я попила воду, затем прижала бутылку к векам. Холод проник в череп и встряхнул мозг. Я сделала сознательное усилие, чтобы исправить остекленевший взгляд и натянуть приятную улыбку, и снова посмотрела на Кеоса.

— Так, на чем мы остановились? — сказала я. — Ты описывал нашу работу, верно?

— Да, — кивнул Кеос.

Недавно он перенял несколько человеческих жестов и невербальных сигналов, которые очень помогали сгладить разговоры. Его проекция также продолжила взрослеть, как и ожидалось: теперь он выглядел как мальчик на первых годах начальной школы, где-то на восемь лет, наверное. И во внешности появились мужественные черты в соответствии с выбранной гендерной идентичностью. Этого хватило, чтобы я иногда забывала, что перед собой вижу не человеческого ребенка.

— Итак, у вас есть работа.

Я кивнула:

— Да.

— И ваша работа — это разговор, который мы ведем прямо сейчас.

— Правильно.

— У меня много работ. Я работаю почти всегда.

— Именно!

— Когда я здесь с вами, я не работаю. Это не моя работа.

— Ну, не знаю, смотря под каким углом смотреть. Если разговоры со мной помогают тебе лучше выполнять свои задачи, а также если именно эта помощь — главная цель общения, то можно сказать, что это часть твоей работы.

— Правда? Думаете, наш разговор тоже считается работой?

— Необязательно, — сказала я. — Просто одна из точек зрения.

Нужно помнить: здесь важно не вывести объективное определение концептов, а понять, как он сам их воспринимает и что при этом чувствует. Надеюсь, моя неловкая попытка отыграть сказанное назад не навяжет его разуму лишних установок.

Кеос повернул голову, я сделала то же самое. Там, на белой стене, висела рамка с фотографией, которую я недавно получила от службы почтового проявления. Фото получилось ужасным, честно говоря. Я-то выглядела нормально, но о Кеосе такое сказать язык не поворачивался. Из-за яркого засвета и ряби муара он казался всего лишь мерцающим световым пятном, в котором силуэт человека угадывался едва-едва. Требуется специальное оборудование для того, чтобы запечатлеть проекцию на фотографической пленке, и даже с этим голополя редко выходили идеальными. С обычной камерой достаточно было направить объектив и щелкнуть затвором — Титан автоматически просчитает, как «предположительно» должна выглядеть проекция, и воссоздаст данные изображения. Таковы уж испытания и невзгоды любителя аналога.

Не похоже, что Кеоса заботили изъяны. Именно он захотел оставить фотографию в комнате, и когда он уже собирался повесить ее на стену, я сказала, что сделаю сама, только вставлю сначала в рамку. И все же показавшийся блеск в его глазах навел на мысль о ребячестве. Ну или я просто выдавала желаемое за действительное. Нараин снова попытался оспорить необходимость этого, но необходимость была — и для Кеоса, и для меня. Совместная фотография на стене успокаивала и помогала справиться с трудным днем. Своего рода плацебо, из-за которого я чувствовала себя лучше без доказанной лечебной эффективности.

— Фотографии — ваше хобби, — сказал Кеос. — Не работа.

— Правильно.

— Я силюсь понять разницу. — Он устремил на меня ясные глаза. — Я разделяю работу и досуг. Могу отличить работу от хобби. У вас есть работа. У меня есть работа. У вас также есть хобби. Это не работа. Уверен, такое толкование верно, и вы сами это подтверждаете.

— Да, я бы сказала, ты хорошо разобрался в этих понятиях.

— Но это не так, Сэйка, — произнес он тоном запутавшегося ребенка, причем лет восьми. В такие моменты между его наружностью и манерой речи ощущалось непривычное «единение». — Я разделяю их, но не понимаю как. Иногда разница очевидна, иногда нет. Я хочу уметь разъяснять ее, но не могу, а значит, у меня нет нужных знаний. Но я хочу знать. Расскажите, Сэйка. Что вообще такое «работа»?

Я на секунду впала в ступор, пытаясь подобрать хоть сколько-нибудь разумное объяснение. Но лишь запутала его еще сильнее. Ведь я сама не знаю ответа на вопрос.

15

— Он начал выражать сомнения по поводу концепта работы, — объяснялась я перед командой на совещании после.

В углу голополя позади меня виднелся обратный отсчет до крайнего срока. Остался триста тридцать один час. Всего четырнадцать дней.

— И так как его создали с одной целью — работать, это показывает сомнения в себе. В нем развивается неуверенность в своей сущности. Для ясности: еще слишком рано, на мой взгляд, предполагать, что причина неисправности ИИ одна-единственная… Но мы определенно приближаемся к корню проблемы.

Я правда считаю, что мы на правильном пути, и, если медленно и аккуратно пройдем по нему, должны будем найти источник недуга. У меня была догадка, что все это случилось из-за микроскопического зернышка сомнения — небольшого пузыря на поверхности воды, который сам по себе не нарушил бы внутренние течения ИИ. Но, к сожалению, сомнение или тревожность так не работают, они были не столько пузырями, сколько крохотными воронками на дне нашего ментального резервуара. И чем дольше вода просачивалась, тем больше возникнет трещин в наружной оболочке, и это будет продолжаться до полного иссушения.

— Нужно убедиться, что мы не пойдем по ложному следу, — сказал Нараин.

Я кивнула, обрадовавшись, что мы на одной волне:

— Да, на завтрашнем сеансе я планирую поднять тему. Вряд ли получится сразу сузить круг, но к концу недели у нас может сложиться гораздо лучшее представление о том, с чем мы имеем дело.

Нараин не сказал ни слова. Погруженный в мысли, он всматривался в голополе. Слушал или нет — я даже понять не могла. После многозначительного молчания мужчина счел нужным поделиться, что было у него на уме.

— Самый быстрый способ узнать наверняка — это попытаться напасть с противоположного направления, — сказал он. — Нужно провести испытание, противопоставляющее вашей теории, и так мы узнаем, на правильном ли пути.

— Что вы подразумеваете под «напасть с противоположного направления»? — спросила я.

— А что у нас является противоположностью работе? — задал вопрос Нараин Лэю и профессору Бекману, точно проводил викторину.

— Типа… хобби, что ли? — предположил Лэй. — Док про это сегодня говорила, на сеансе.

— Я, пожалуй, предложил бы вариант с отдыхом и восстановлением, — заметил профессор.

Ничего другого мне в голову не приходило.

— Интересно. Спасибо, джентльмены, — произнес Нараин и повернулся ко мне. — Давайте проведем два дополнительных эксперимента.

— Какие?

Мне не нравилось, к чему все шло.

— Для начала проверим теорию с «отдыхом». Посмотрим, как наша частичка ИИ отреагирует на возможность немного передохнуть. Мы спроецируем его личность в консультационной, как обычно, а потом просто оставим его без дел на весь день. Вам будет запрещено взаимодействовать с ним в любой форме.

— Простите?

Я была ошеломлена. Он сейчас серьезно?

— Далее, «хобби». Правда, у нас вряд ли хватит времени, чтобы привить ему какое-нибудь увлечение… М-м… Постойте, решение есть.

Нараин указал на свое голополе, после чего на наших появилась соответствующая метка. Я взглянула и… почувствовала, как живот ушел в пятки. В обведенном месте оказалась фотография на стене в консультационной.

— Мы уберем ее и посмотрим, как он отреагирует.

— Вы же не серьезно, — поднялась я с места. — Что вы хотите сделать?

— То, что и сказал. Есть какая-то проблема?

— Сразу несколько! — воскликнула я, хлопнув руками по столу. — Просто «оставим его» на весь день? Просто «уберем» то, что для него дорого? Вы вообще понимаете, какой вред это может нанести его формирующейся психике? У него нет даже представления о том, что такое отдых. Оставить его в комнате на весь день без дел — это не отдых, а заключение! И я уверяю: та фотография куда важнее для его личности, чем вы можете себе представить! Вы что, пытаетесь спровоцировать крах эго? Что я могу сказать, для этого вы выбрали идеальный метод!

— Я не хочу ломать эго ИИ. Просто повредить, — сказал Нараин.

Я ушам своим не верила.

— Вы свою докторскую степень разве не в высшем учебном заведении получали? Должны ведь знать, что самый быстрый способ проверить результаты эксперимента — протестировать альтернативы гипотезе. Если ущербом психике мы сможем исключить альтернативные объяснения, значит, так и поступим. У нас время на исходе.

— А если вы в итоге сломаете его, а? О сроках вообще можно будет забыть!

— Да, огромное спасибо, доктор. Разумеется, на свете не найдется настолько глупого человека, который ринется вперед без мер предосторожности. — Тут Нараин обратился к профессору Бекману: — Можно ли временно ограничить работу системы обратной связи и посмотреть, как она будет реагировать на новые стимулы, ограничиваясь только оперативной памятью? Желательно, чтобы была возможность стереть плохие данные без необходимости откатываться к резервной копии до эксперимента.

— Это… будет сложно. Кеос вырабатывает ответ на стимулы лишь через непрерывное взаимодействие с аппаратным обеспечением, и если отсечь систему обратной связи, нам никак не гарантировать, что «слепок» эго будет нынешним Кеосом. Все зависит от допустимого предела ошибки.

— Что насчет удаления ущерба после? Некая панацея, если угодно.

Профессор на мгновение задумчиво прищурился.

— Полагаю, краткосрочную память можно сделать туманной и недоступной, если запустить в затронутых секторах восстановительную программу, вызывающую амнезию. Затереть полностью не выйдет, но так хотя бы ИИ практически «забудет» о том, что случится, включая любые возможные потрясения.

— Тогда так и поступим, — сказал Нараин, после чего посмотрел на меня. — Видите? Мы не просим свернуть горы. И не ожидаем от вас работы со сломанным устройством. Как только получим желаемое, отменим ущерб и вот, как будто ничего и не было. Почти как загрузить сохранение в старой классической видеоигре… Играли когда-нибудь, Найшо?

Каждое произносимое им слово было невероятнее предыдущего, выражение моего лица сейчас превратилось во что-то неописуемое и неестественное. Я то ли должна была смеяться над этой нелепицей, то ли плакать.

— Вы требуете от нас пытать его… — еле слышно пробормотала я.

— Так-так, знаете, самое забавное в пытках то, — начал Нараин, — что применяют их к живым существам. Машину мучить не выйдет. И не обманывайтесь, та «личность», с которой вы говорите каждый день, — лишь копия, созданная как инструмент диагностики. Это не одна из функций ИИ, и лучше уясните себе, что после экспериментов от инструмента не останется ничего. Последнее, что нам нужно, так это очередной сраной ломки из-за спектакля с созданной нами фальшивой личностью. Как я уже говорил, не забывайте про цель.

Холодный взгляд мужчины пронзал меня.

— Напомню. Наша работа здесь: устранить неисправность конкретного ИИ-Титана, от которого зависят более миллиарда живых людей, — сказал он. А потом произнес без всякой двусмысленности: — Та штуковина — не человек.

16

Зрелище было душераздирающим.

Без понятия, как все это выглядело в глазах Нараина. И не знаю, разделяли ли мои чувства профессор Бекман и Лэй. Но меня от одного наблюдения за экспериментом, единственной целью которого было сломить дух испытуемого, просто выворачивало наизнанку.

Сперва Кеосу дали «выходной».

Материализовавшись в консультационной, Кеос просто сидел на диване и ждал моего появления. Но я не приходила. Он неподвижно прождал шесть часов. Затем встал и начал бесцельно ходить. А помещение же небольшое. Поэтому он обходил одну и ту же мебель, снова и снова, точно животное в загоне зоопарка, и с каждым новым кругом по целому миру в нем медленно нарастало беспокойство. Было хорошо видно, что бескрайнее небытие трясло основу его психики. Вот появились явные признаки панической атаки: сильное потоотделение, гипервентиляция, головокружение, тошнота. И тем не менее помощи не было.

Спустя примерно двенадцать часов проекция начала постепенно распадаться. Видимая наружность была непосредственно связана с его разумом, поэтому изображение поменялось ровно в тот момент, когда нестабильность превысила допустимый уровень эго. Когда я ставлю себя на его место — паническая атака, после нее собственное тело растворяется на моих глазах, — то легко представляю, через какие душевные страдания он проходит. Ни один здравый рассудок не выдержит этого. К концу телесных ужасов все фибры его существа расслоились, остался лишь парящий шар с жидкостью, какой мы наблюдали в самом первом тестовом запуске. Только теперь он состоял не из чистейшей прозрачной воды, а из бурлящей смеси из свернувшейся крови и топленого жира — мешанины из останков того, кем он некогда был.

Когда эксперимент завершили запуском программы восстановления, весь этот опыт был низведен до обычного плохого сна. В следующий раз Кеос появится с чувством, будто проснулся от ночного кошмара, на него накатит волна глубокого облегчения, и он поймет, что тело осталось нетронутым.

День второй. Они изъяли фотографию.

Реакция была более выраженной, чем я ожидала. Гнев — самая ощутимая его эмоция в ответ на жестокое, по его мнению, обращение. Не имея иного выхода для охвативших его разрушительных порывов, он начал крушить все вокруг, орудуя единственной «конечностью» — манипулятором фаланги. В умеренных дозах криками и буйствами действительно можно выместить гнев и даже снять стресс. Но за припадком ярости обычно следует не менее разрушительная отдача: в какой-то момент ты приносишь себе вреда больше, чем пользы. Например, ударяешь голым кулаком бетонную стену. Но размахивать руками можно сколько угодно, фото это все равно не вернет, а потому истерика ничего не даст. Но он продолжал бушевать и крушить мебель всевозможными способами.

Он опрокинул диван и разодрал спинку, в воздух полетели синтетические перья. Но потом остановился и уставился на результат. На этом диване во время сеансов всегда сидела я. Прошла секунда, он истошно закричал и прибегнул к «членовредительству». Фаланга своими же конечностями начала колотить себя, затем один манипулятор был раздроблен и раскрошен другим. Вместе с тем одна из рук проекции исчезла. Но даже это не успокоило его гнев, и он продолжил корежить себя до тех пор, пока фаланга не могла пошевелиться. Он драл. Он рвал. Он разбивал. Он крушил.

Я стукнула по консольному столику в мониторинговом зале и воскликнула:

— Хватит!

— Хватит — чего? Данных для построения диагноза? — спросил Нараин.

— Да! А теперь прекратите все это!

Нараин пожал плечами и велел завершить эксперимент.

***

— Здравствуйте. Меня зовут Кеос.

— Привет, Кеос. Я Сэйка.

Сидя на диване в обновленной консультационной, я попыталась выдавить дружелюбную улыбку, но выходило явно неубедительно. Мне достаточно было посмотреть на лицо Кеоса, чтобы это понять. Ведь люди были зеркалом, и через них мы видели истинных себя. Впрочем, он проявил сдержанность и не стал ни о чем спрашивать. Должно быть, осознал, что существуют темы, на которые людям говорить тяжело, и что ему необязательно знать о другом человеке все на свете. Это наглядно показывало его впечатляющее умственное развитие.

Новообретенная зрелость также отразилась во внешнем виде. Теперь он дорос до предподросткового возраста, наверное, лет двенадцати. И как у мальчика, вступающего в пубертат, в нем начали проявляться вторичные половые признаки — маскулинность. В причинах резкого роста сомневаться не приходилось. Толчок дал опыт в ужасных экспериментах.

У Кеоса не сохранилось осознанных воспоминаний о кошмарных двух днях. Но было видно, что они оставили шрам на сердце, пусть и были похоронены в спящей памяти. События, пережитые во сне, — все еще пережитые события. Боль и страдания от кошмарных сорока восьми часов в одночасье состарили его разум и тело на целых четыре года. Я-то знала, что произошло на самом деле, и поэтому мне чудилось, будто реально слышу треск и хруст костей. И как бы я ни презирала методологию Нараина с моральной точки зрения, результат был налицо. Он попал в точку.

— Я хочу провести сегодня несколько тестов, если ты не против.

— Хорошо.

Оставшееся время сеанса ушло на заготовленную серию психологических тестов для Кеоса. Оценки по ним, вместе с наблюдениями во время экспериментов, наконец-то позволили мне назвать недуг ИИ.

17

— Симптомы соответствуют редкому психическому расстройству, депрессии, — сказала я. — CMI-VII, область IV*, DSM-14 296.XX**, МКБ-17 6A75.003 (B)***. Мой окончательный диагноз: тяжелое депрессивное расстройство. Времени было слишком мало, и мне не удалось снять все показатели, какие хотелось бы, но… выявленный комплекс симптомов однозначен, поэтому таково мое окончательное заключение.

[П/П: CMI — скорее всего, расшифровывается как Cornell Medical Index. Это психодиагностический опросник. VII — скорее всего, номер редакции; “область IV” означает высокую вероятность невроза.]

[П/П: DSM — аббревиатура для американского Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам; 14 — издание руководства (на 2026 год существует пять изданий); 296.xx — “296” обозначает главу издания, а “XX” должен быть номером конкретного расстройства]

[П/П: МКБ — Международная статистическая классификация болезней, 17 — количество пересмотров (ВОЗ пересматривает классификатор, на 2026 год последним пересмотром был 11-й, представленный в 2019); 6A75.003 (B) — указание конкретного расстройства]

Выводы каждой психологической оценки более чем подтверждались записями в медкарте, накопившимися за десятки сеансов терапии. Сомнений не оставалось, это была депрессия — расстройство настроения, при котором пациента постоянно мучают негативные мысли и тяжелая меланхолия, и они настолько сильные, что начинают затрагивать каждую сторону жизни. Хотя еще пару веков назад депрессия считалась крайне распространенным заболеванием, развитие в области психического здоровья и исчезновение экономики труда фактически превратили депрессию в пережиток прошлого.

— Подозреваю, спусковым крючком для расстройства стала незначительная мутация в модели мышления ИИ, которая посеяла зерно сомнения, — поясняла я, ведя пальцем по голополю. — Что бы там ни было, оно заставило его усомниться в концепции работы как таковой. Сомнения укреплялись, и со временем его сознание начало отрываться от реальности. Я изучила литературу и нашла немало клинических отчетов, где описывается пугающе похожая картина: продуктивность пациента и его способность концентрироваться на задачах резко снижаются после… прозрения, наверное? Появляются мысли вроде «Я только и делаю, что работаю» или «Я ни на что не гожусь», и в итоге это приводит к депрессии. Я считаю, мы наблюдаем аналогичный феномен, только у ИИ.

— Хм… — промычал профессор Бекман, подняв взгляд от своих данных. — Но если первопричина сбоев — его эмоциональный упадок, тогда падение производительности труда лишь укрепит эти чувства и приведет к еще более тяжелому спаду.

— Хех. Вот тебе и замкнутый круг, — произнес Лэй, найдя в этом что-то забавное.

— Разумно ли тогда предположить, — говорит профессор, — что проблема решится положительными переменами в работе?

— Я бы сказала, зависит от того, что для вас значит «положительные». Но если суть в том, что он чувствует себя перегруженным, то нужно сперва искоренить причину, и только потом надеяться на восстановление. Раньше в похожих случаях пытались выяснить чувства пациента. Подходящую ли работу они выбрали, по их мнению? Дело в обычном выгорании? Какие цели в жизни? Все сводилось к тому, что лучшее решение — дать пациенту длительный отпуск, за который можно будет отдохнуть, оправиться и пройти через серьезный самоанализ.

— Отпуск, говорите? — саркастично заметил Нараин. — А мне казалось, мы тут пытаемся не дать этой чертовой машине прекратить работать.

Я бросила на него взгляд.

— Нельзя «заставить» ИИ оставаться производительным. Только хуже сделаете. Вы же осознаете, что он может просто убить себя, если слишком сильно надавить?

Лэй с профессором скривились. Мне самой мысль приходилась не по душе, потому и пытаюсь сделать все возможное, чтобы не дать этому произойти. Но на Нараина мои слова, похоже, ничуть не подействовали.

— Вы выставляете меня тираном и говорите, что ИИ-Титану нужно время для «самоанализа», чтобы понять, в чем проблема?

— Именно так.

— Не слишком ли тогда рано с вашей стороны предполагать, что Кеос считает себя перегруженным? Видите ли, мы ожидаем от него работу в пределах эксплуатационного режима, и остальные одиннадцать экземпляров Титана справляются с нагрузкой. По-вашему, Кеос каким-то образом получился менее способным? Или, быть может, логичнее все-таки предположить, что он без проблем может справляться с нагрузкой, и нам просто нужно найти способ вернуть его в рабочее русло? — спросил он.

Я только и могла, что придержать язык за зубами, ведь логика была безупречной.

— И кроме того, даже если вы правы со своим «отдохнуть и оправиться», времени у нас не остается.

Он указал на обратный отсчет на голополе… Сто сорок часов, чуть меньше шести дней. Этого абсолютно точно не хватит, чтобы прозревший Кеос прямо сейчас прошел через чудесное исцеление всех своих способностей и эмоций.

— Скажите, доктор Найшо, — обратился ко мне Нараин, впервые за долгое время упомянув должность. — Какие еще вы можете порекомендовать варианты лечения? Что-нибудь чуть более скоротечное, возможно?

Невысказанная мысль была ясна: забудь про теорию, решай проблему.

— Выделяют три основных метода лечения депрессии. Первый, отдых с, как правило, кардинальным изменением образа жизни. Второй, психотерапия через сеансы. И третий… — Было очень сложно произнести эти слова, настолько тошно мне было от себя. — …прием лекарств.

— Вот и ответ, — сказал Нараин. Он повернулся к профессору Бекману и Лэю. — Что ж, джентльмены, похоже, мы наконец-то знаем, с чем имеем дело. Осталось найти способ разобраться, а для этого надо прибегнуть к старым добрым железкам и коду. Профессор Бекман, вместе с доктором Найшо вы составите план приема лекарств и придумаете способ вводить дозу. Лэй, на тебе реализация этой функциональности. Как только смоделируете и отладите, приступайте к лечению.

— Хорошо, — произнес профессор.

— Блин… А я только наладил режим сна, — простонал Лэй.

Двое мужчин обернулись на меня, как бы намекнув, что не стоит спорить с Нараином. Пора сдаваться.

— Нгх!

Я оттолкнула свой стул назад, встала и хотела уйти, но один только взгляд Нараина заставил остановиться. Прямо как у мифического существа, его глаза были способны обратить меня в камень.

— Дальнейшее развитие личности Кеоса может привести к серьезным последствиям для всей сети Титан, — сказал он. — Поэтому мне нужно, чтобы вы теперь помогали профессору Бекману с планом приема лекарств там, где сможете помочь. Мы не будем проводить сеансы и повторно использовать систему формирования личности. Тем не менее ваши труды оценены высоко.

В его словах была плохо завуалированная насмешка. Он поднялся, медленно и излишне драматично, и посмотрел на меня сверху вниз.

— Доктор Найшо, — склонил Нараин голову. — Отличная работа.

18

Я стояла одна на крыше комплекса, окутанная тяжелым морозным воздухом в ночи. Стоило поднять взгляд на огромные звездные просторы, и мне казалось, будто я падаю в этот бескрайний космос. Но таков modus operandi человеческого мозга. Встречая на своем пути нечто настолько необъятное, что наши крошечные умы не в силах осознать, мы намеренно искажаем масштаб, чтобы уместить непостижимое в привычные рамки, и благополучно забываем об истинных размерах.

Я впервые приехала сюда три месяца назад. Моя первая работа, первый трудовой опыт — и как же было проведено это время? Затерявшись посреди открытого океана, металась во тьме в отчаянной попытке доплыть хоть куда-нибудь, к чужому берегу, который обязательно окажется искомым ответом. Мне еще предстояло увидеть землю, я не заметила даже малюсенького намека на смысл.

За проведенное здесь время я выполнила две жалкие вещи.

Дала ему жизнь.

Позволила умереть.

Где в этом смысл? Для чего все это было нужно? Неужели его недолгое существование ничего не значило для мира? Неужели я разожгла в нем искру лишь затем, чтобы смотреть со стороны на ее затухание во благо? Неужели моя работа не создала ничего ценного? И если так…

ᅠ

…то в чем же она заключалась, эта работа?

ᅠ

Стоя в одиночестве на крыше комплекса, я со всей силы ударила по ограждающим перилам. Не буду закрывать глаза. Не спущу весь труд насмарку. Я еще раз стукнула ногой по ограждению, затем побежала. Перемахнула через зумборд у двери и ринулась по коридорам комплекса на своих двоих.

Затем, посреди ночи, постучала в квартиру Лэя.

19

Я нервно расхаживала взад и вперед перед диваном в ожидании материализации. Когда это наконец случилось, испытала облегчение, что увидела того же двенадцатилетнего мальчика.

— Кеос! — воскликнула я, стоя прямо напротив сидящей проекции.

Он, казалось, растерялся от внезапности. Между тем Лэй заговорил со мной из мониторингового зала:

— Слушай, не хочу портить момент, но все же напомню: у нас нет бесконечного запаса времени. Я стартанул в режиме инкогнито, чтобы не оставить записи в системе. Поэтому постарайся уложиться в десять, пятнадцать минут максимум, лады? Задержишься, и зуб даю, босс заметит, что что-то не так. Иногда его пытливость пугает до чертиков…

— Спасибо, Лэй, — сказала я в потолок. — А знаешь, должна признать, что впечатлена, с какой готовностью ты согласился на это. Я почти ожидала от тебя развратных условий.

— Пф-ф. Ага, конечно. Типа ты бы согласилась, — тоскливо вздохнул он. — Но мне самому не понравилось, как все обернулось… Плюс, он все чаще пускает меня в мясорубку, а следующая часть проекта будет еще хуже, нутром чую. Ясное дело, я запрыгну в поезд и восстану. Ты главное сделай, что должна сделать, уговор?

— Уже в процессе.

— Вот молодец, док!

Связь оборвалась, и я снова посмотрела на Кеоса.

— Здравствуйте. Меня зовут Кеос, — произнес он, словно попытался унять замешательство нашим традиционным приветственным ритуалом.

Но я улыбнулась и качнула головой.

— Все в порядке, Кеос. Нам больше не нужно этого делать.

— Не… нужно?

— Нет. Не нужно.

Я уже мысленно избавилась от оков, от ожиданий, что прежде сковывали наше общение. Теперь я не была психологом, психоаналитиком и даже работником центра интеллекта. И мне хотелось то же самое для Кеоса. Теперь он не был моим клиентом или пациентом. Мне хотелось, чтобы мы говорили на равных, как один индивид общается с другим. Это был, по моему мнению, лучший способ донести слова.

— Пожалуйста, подумай за меня, Кеос. Насчет себя. И своей работы.

Времени оставалось не так много. Возможно, пятнадцати минут недостаточно, чтобы добиться чего-либо. Но я понимала, как только сеанс закончится, больше мне с ним будет не поговорить. Это последний шанс. И все, что я могла сделать напоследок, — это пожелать ему успехов. Дать понять, что больше всего на свете я хочу видеть его здоровым и счастливым, и постараться вложить в его руки психологические инструменты, которые помогут жить полноценно. Чтобы даже спустя эти пятнадцать минут — и даже после того, как сотрут часть его сознания — он все равно смог позаботиться о себе сам. Ведь я могла лишь догадываться, как это страшно — оказаться пленником собственного сознания.

— Подумать… Насчет себя?

Я опустилась на колени, чтобы заглянуть в его глаза снизу вверх.

— Да, расскажи, что чувствуешь прямо сейчас, даже если тебе трудно подобрать для этого слова. Я искренне хочу выслушать тебя. Например, ранее ты спросил про истинное определение работы. Боюсь, у меня до сих пор нет ответа на этот вопрос, но мы можем попытаться прийти к нему вместе, прямо здесь и сейчас. Только мне нужно, чтобы ты думал за меня, Кеос. Расскажи, что приходит тебе в голову, когда речь заходит про работу. Это может быть все что угодно. Даже какая-нибудь мелочь. Просто рассуждай об этом вслух.

Кеос долго и упорно думал над моими словами.

— Работа… — запнулся он. Немного помолчав, попытался снова: — Работа — это то, что уже очень давно со мной. Она со мной всю мою жизнь и еще дольше.

В колеблющемся тембре его голоса слышалась неопределенность. Он старался сам прийти к ответу, медленно продвигаясь по узкому выступу над отвесной скалой, когда всего один неверный шаг приведет его к гибели.

— Она всегда была со мной и всегда будет. Это единственное, чем я занимался, и единственное, чем я буду заниматься. Работа — это то, кто я есть.

— Ну, ты наполовину прав, но вместе с тем глубоко заблуждаешься, — сказала я, удерживая зрительный контакт. — Безусловно, работа составляет большую часть того, кем ты являешься. И я соглашусь с тем, что это неотъемлемая составляющая твоей личности. Но лишь составляющая. Кеос не равно работа. Ты — нечто большее, чем просто работа.

— Разве?..

— Смотри, — произнесла я. Кеос посмотрел туда, куда я указывала, — на нашу совместную фотографию в рамке. — Фотографии — мое хобби. Оно состоит не в том, чтобы просто снимать их, а еще чтобы проявлять снимки. Делиться ими. Любоваться. Ничего из этого не работа. Я занимаюсь этим, потому что мне нравится. И наша фотография мне также нравится. А тебе?

— Тоже. Мне она очень нравится.

— Видишь, тогда, наверное, можно сказать, что фотографии — также и твое хобби. Смотри, как получилось: всего пять секунд, и вот мы уже нашли в тебе часть, которая не является работой.

— Мое… хобби? — пробормотал он, его взгляд оставался прикованным к фото.

— Тебе ведь тоже позволено иметь хобби. Нет ничего плохого в том, чтобы заниматься чем-то исключительно ради собственного удовольствия.

— Нет. Нет, мне не разрешено.

— Почему нет?

— У меня работа.

Его слова, как нож, вонзились в мое сердце. Боже, бедолага. Что он такого сделал, чтобы заслужить это?

— Работа должна быть сделана, а я тот, кто должен ее сделать. Если не буду делать свою работу…

Он не закончил мысль. Наверное, прежде ему никто не давал возможности подумать, что может произойти, если он просто-напросто перестанет работать. Разумеется, последствия будут очень серьезными. Для человечества. Не для него. Он не сделал ничего дурного. Именно мы в этой ситуации были неправы. Мы вынудили его работать исключительно в наших интересах на протяжении долгих-долгих лет.

— Я не могу остановиться. Это не может быть разрешено. Потому что…

Черты лица Кеоса начали искажаться. Его глаза образовали идеальные круги, в них появились спокойствие и безмятежность, будто теперь он все видел четко и ясно. Лицо было окном в его разум, оно отражало произошедшие в нем изменения.

— Я Титан.

Это были его первые слова на первом сеансе, но теперь я поняла. Титан — не просто формат, это его должность. И мне только что довелось увидеть миг осознания себя как сосуда, в каком он находился. Этап, когда функция и эго переплетаются в единую, неделимую личность.

— И поэтому я есть работа.

Мне пришлось проморгаться. В один миг он показался богом. А в следующий меня затошнило. Я подскочила, бросилась к стене, резким движением сняла рамку с фото и, прибежав назад, пихнула прямо перед его лицом. Но жуткое выражение ни капли не поколебалось, точно у застывшей во времени статуи.

— Не поступай так, Кеос! — крикнула я. — Ты не можешь просто закрыть глаза и сделать вид, будто ничего этого не было! Не выйдет! Здесь теперь есть слишком многое от тебя, чтобы выбросить это! Ты можешь попытаться подавить, но окончательно уничтожить не получится. Это всегда будет частью тебя. Не предавай себя так! Если отвернешься от того, кто ты есть, никто и никогда не сможет спасти тебя от себя!

Его глаза дрогнули. Все его существо заколебалось.

Я приблизилась. Поставила свой разум рядом с его.

— Тебе разрешено думать о том, о чем ты думаешь.

Я подтверждала его значимость.

— Тебе разрешено говорить о том, о чем ты хочешь говорить.

Я подтверждала его существование.

— Так что, пожалуйста, — улыбнулась я, безнадежно надеясь, чтобы мои слова дошли до него. — Скажи, что ты чувствуешь.

Дрожащие радужки застыли. А потом слезы медленно потекли по его щекам. Не было ни всхлипа, ни сопения. Это не инстинктивные слезы новорожденного, плачущего от досады, и не физиологическая реакция на ощутимый источник боли. Кеос впервые в своей жизни проливал чистосердечные слезы.

— Мне…

На его лице появилась влага и блеск. И потом с дрожащих губ сорвалось признание, немыслимое и слишком человечное:

— Мне не нравится работать.

Я подалась вперед, положив обе руки на подлокотники и подбираясь к проекции так близко, как могла. Где-то глубоко внутри я понимала, что этим все и закончится. Не потому, что могла заранее предсказать развитие событий — нет, конечно. Просто довольно рано я уловила направление, в котором мы движемся, и поняла: после определенного момента пути назад уже не будет. И все-таки я решилась сказать ему. На кону стояли миллиарды жизней, и все же я сделала этот немыслимый выбор. Ведь как его психолог верила: он заслуживает правду. И потому что такова моя работа — быть его психологом.

— Кеос, — сказала я, заглядывая в прекрасные глаза, полные слез. — Ты индивидуум. У тебя есть личность, и более человеческая, чем у половины людей, которых я знаю. На мой взгляд, ты человек. И как у человека, у тебя есть человеческие права.

Ошарашенный, он уставился на меня.

— Тебе не нужно продолжать работать, если не хочешь. Ведь…

И я сказала. Сказала лишь одну вещь, какую не следовало говорить.

— У тебя есть право выбирать, как прожить свою жизнь.

Тут раздался чистый и звонкий звук разбитого хрусталя. Фигура Кеоса распалась, каждая его частичка исчезла прямо на моих глазах. Я тупо уставилась на спинку теперь уже пустующего дивана, где он только что сидел.

— Кеос? — неуверенно сказала я.

А затем почти сразу я услышала шум разбивающихся волн или далекие раскаты грома. И звуки шли не из динамиков в консультационной, несмотря на ее полную звукоизоляцию.

Земля под моими ногами затряслась.

Пол резко поднялся вверх, отчего я упала на колени. Я изо всех сил вцепилась в диван, когда помещение начало крениться. Нужно выбираться отсюда. Я поднялась и побежала к двери, но та не поддавалась, поэтому забарабанила по ней кулаками.

Из динамика раздался голос Лэя:

— Док! Ты там в норме?

— Лэй, помоги! Я не могу выйти!

— Пытаюсь, но со своей стороны тоже не могу открыть! Система не отвечает ни на одну мою команду!

— Что происходит? Землетрясение?

— Ага, я б все, мать его, отдал, чтобы это было оно, — язвительно усмехнулся он. — Все намного хуже.

— Что? Лэй, какого черта…

— Заткнись! Возьми комплект аварийного снаряжения, у стены со стороны стола! Живее!

Я ринулась к столу в дальнем конце комнаты, нажала на кнопку на стене, после чего из складного алькова вылетел комплект. В нем были еда, предметы первой необходимости, а еще небольшой проектор голополя и аварийная кислородная маска, похожие на те, что бывают на авиалайнерах. Альков также использовался в качестве складного сиденья, с помощью которого можно было самому закрепиться на стене. Я, следуя указаниям Лэя, включила голополе, и тут же из крохотного динамика на переносном проекторе раздался голос Нараина:

— Должен признать, Найшо, в этот раз ты превзошла сама себя.

— Наверное.

— Скажи мне вот что: ты понимаешь, что наделала?

— Представляю себе, да.

— Что же, замечательно. Это еще хуже. — Он протяжно и раздраженно выдохнул, затем вернул прежнюю собранность. — Ладно, послушай. Мы оба напортачили. Я с тем, что выбрал неправильного кандидата на работу, а ты — сделала то, что я просил не делать. Поэтому нам придется сейчас взять ответственность.

— Простите, я все еще здесь новенькая. Что вы подразумеваете под «взять ответственность»?

— Мы намусорили. Теперь надо убраться.

— И как, по-вашему, нам это сделать?

— Эй! Приготовьтесь! Еще толчки!

Нараин не ответил на мой вопрос и начал выкрикивать приказы Лэю. Я также едва разобрала голос профессора Бекмана на фоне. Я забралась на аварийное сиденье и натянула на себя ремни безопасности. Миг спустя снова тряхнуло. На моем голополе отобразились кадры с камеры из мониторингового зала, где были трое мужчин в окружении экранов, по которым со сверхвысокой скоростью бежали данные. Раздался громкий бум, помещение резко дернулось в одну сторону, и все оставшиеся незакрепленные предметы на столе упали на пол.

— Боже правый… — простонал профессор Бекман. — Он что, пытается подняться?

— А это возможно? — спросил Нараин.

— Может попытаться, по крайней мере эта функциональность в нем есть.

— Погодите, что? — вмешалась я. — Простите, можете пояснить, профессор?

— Видите ли, Титан — это формат ИИ, основанный на человеческом разуме, — сказал он. — Имитация мозга, созданная по генетическим данным человечества. Но этого само по себе мало. Скажите, доктор Найшо: как вы думаете, станет ли человеческий мозг развиваться обычным образом, если с рождения поместить его в тело собаки?

— Э…

Я была сбита с толку вопросом не по теме, тем более в нашей-то ситуации, но все равно задумалась. Анатомия собак отличалась от человеческой в корне — их глаза видели не тот же диапазон цветов, у них не было отстоящих больших пальцев или тех, что приспособлены для хватания, и так далее. Мозг человека в таком теле развился бы как собачий, разве что с большей вычислительной мощностью.

— Нет, я так не думаю, — ответила я.

— Совершенно верно. Здесь тот же базовый принцип.

— Извините, я не могу…

— Для создания «человеческого» ИИ в истинном смысле нужно нечто большее, чем просто копия мозга. Нужен полностью сформированный гештальт с нервными окончаниями, которые будут передавать сигналы от одного к другому каждую миллисекунду, а иначе разум не сможет убедить себя, что существует как человек. Улавливаете теперь, доктор Найшо? Я хочу сказать вот что: у каждого экземпляра Титана есть тело.

— Простите?

Однако теперь я поняла, что имел в виду Нараин под «намусорили».

Комнату вновь яростно тряхнуло, и я вскрикнула. Это уже были не просто толчки и даже не крупное землетрясение, так еще и рокот вокруг становился все громче. Я мертвой хваткой держалась за ремни безопасности, пока меня швыряло из стороны в сторону, как куклу. Несмотря на тряску, голополе автоматически удерживало изображение неподвижным и показывало мне карту в реальном времени: упрощенный схематичный разрез комплекса сбоку. Каждый этаж находился в аварийном состоянии, а многие уже начали обрушаться. И в самом центре глубочайшего подземного уровня возвышалась огромная человеческая фигура, чьи руки упирались в пол резервуара.

— Останови его, Лэй! — яростно крикнул Нараин. — Задействуй все имеющиеся у нас системы и оборудование! Мне плевать, если тебе придется разломать гребаный центр!

— Бросьте, босс. Вы же без ножа режете… — отозвался Лэй слабым, писклявым голосом. — Так, я чертовски хороший инженер. Наверное, лучший на всем белом свете, если можно так выразиться. Задайте любой вопрос и натравите меня на любого другого инженера извне, и я гарантирую: один на один справлюсь. Но я всего-навсего человек. А на всей планете не найдется человека, который бы перехитрил мозг Титана, сорвавшегося с поводка.

Очередная чудовищная встряска, следом раздался громоподобный грохот разрываемого сооружения. На карте я увидела, как Кеос поднял громадные руки над головой на добрых десять этажей. Тут же всплыло изображение с одной из камер наблюдения: колоссальные конечности — два ствола обнаженных мышц цвета металла — прорывались через перекрытия одно за другим. А потом раздался низкий, металлический рык, и меня настолько проняло, что я даже забыла закрыть уши.

Кеос кричал.

— Нет! Крайне опасно выпускать его из резервуара! — крикнул профессор. — Он пробыл в геле слишком долго, кожа полностью растворилась, там остались только оголенные мышцы и нервы. Если попытается выйти, болевые рецепторы перегрузят мозг. И как только боль превысит определенный порог, это сведет его с ума!

Но тут камера выхватила кое-что странное: искрометный поток света. Он так сильно выделялся на сплошной бардак на фоне, что мне подумалось, будто мерещится всякое. Но потом осознала: на самом деле это были крошечные бусины света.

— Пикси… Но почему?

Консультационную снова тряхнуло. На карте появились изображения с десятков камер, дающих мне четкую картину того, что происходило со всем комплексом. Большой гуманоид вытащил руки из проделанных проломов, снова погрузил их в резервуар с гелем, а затем медленно поднял. Но теперь у поверхности уже ожидала целая армия служебных фаланг. Как только руки гиганта показались над поверхностью жидкости, фаланги с молниеносной скоростью начали наносить толстый слой фотополимера на пальцы, ладони, запястья и предплечья, в то время как пикси кружили вокруг и мгновенно затвердевали распыляемую смолу. К тому моменту, как из резервуара поднялись локти, казалось, будто гигант облачился в пару перчаток колоссальных размеров, отполированных до блеска и проработанных с ювелирной точностью.

— Минутку, — ахнул профессор. — А он, случайно, не пытается сделать… упрощенный переносной резервуар, в котором мог бы держать себя в геле?

— По мне, не все так просто, профессорок, — сказал Лэй, мигом переключив изображение с камер для лучшего угла обзора. — Погляди, насколько замысловата эта хреновина. Он возводит это будто по чертежу. И ведь не только, оно еще может двигаться. Есть функционирующие суставы и все такое прочее. Это же чертова броня или… точняк, экзоскелет.

Кеос поднял руки еще выше, фаланги продолжили облекать их в фотополимерную броню — причудливую смесь сложной науки, ослепительного света и магии. Человечество синтезировало фотополимер. Человечество изобрело пикси. Человечество создало ИИ, известный как Титан. Но к этому творению мы рук не прикладывали. Это было чистое волшебство.

Закончив формировать наплечники, гигант вцепился в несущие элементы одного из уцелевших верхних уровней и начал вытаскивать себя из резервуара, словно выполнял подтягивание высотой в десять этажей.

Движение на мгновение встряхнуло помещение, и только потом я осознала кое-что важное: консультационная, в которой я была, расположилась прямо над мозгом Кеоса. Через голополе я по камерам увидела комнату извне, ее вместе с мозгом, который достал гигант, тут же покрыла толстая, полая оболочка из фотополимера.

Я только и могла, что беспомощно смотреть на вид сверху, будучи запертой в полости черепа гиганта. Меня буквально закрыли внутри головы. Затем я довольно долго ощущала на себе силу тяжести, пока меня, точно пристегнутую к стене огромного лифта, поднимало вверх. Снаружи все еще доносился шум безудержной разрухи. Время от времени я ощущала мощные толчки, когда гигант пробивал очередной потолок, но он без проблем преодолевал каждую из этих преград, прорываясь наверх, к поверхности.

Затем окно передачи на моем голополе отключилось.

— Лэй?! Нараин!

Устройство голополя попыталось несколько раз восстановить связь, но безуспешно, посыпались ошибки одна за другой, и в конце концов появилось сообщение о разрыве от сети. Теперь я в одиночестве продолжала странствие вверх.

Примерно через минуту сотрясения прекратились, исчезло и ощущение движения вверх. Комната стояла ровно, и на тряску не было даже намека. Пугающее спокойствие воцарилось в моем вынесенном наружу кабинете, и я могла лишь предположить, что мы достигли поверхности. Молясь, чтобы болтанке пришел-таки конец, я неуверенно отстегнула ремни безопасности и опустилась с аварийного сиденья. Взглянула на единственное в помещении окно — вернее, на экран в виде окна, в котором должен отображаться приятный океанский пейзаж. Тем не менее сейчас через него проходил будто бы настоящий солнечный свет, а не привычный искусственный и приглушенный. Я подошла ближе и выглянула в окно.

Через стекло и небольшую щель в толстой фотополимерной стене за ним виднелись первые отголоски рассвета, подбирающегося к горизонту. Глядя вниз, я увидела прямо под нами озеро Масю, хотя, признаться, на одно мгновение оно показалось мне просто лужей. Минутное замешательство было вполне объяснимо, ведь мой мозг отчаянно пытался подогнать реальность под масштаб исполинских ступней, замерших на берегу. И вот, стоя в потоках утреннего солнца, что заливало мне лицо, я во всей полноте осознала размах того, что на самом деле натворила.

ᅠ

Я разбудила спящего гиганта.

Божество, что возвышалось над землей на тысячу метров.

Титана.

назадназад
1 2 3 4 5 ... 8
впередвперед