Отпуск
Глава 4 из 8
Настройки чтения
18px
1.8
1

Отпуск

Глава 4

Отпуск

1

— Начинается новый час, — произнес сгенерированный фотореалистичный ведущий, — и мы продолжаем освещать последствия катастрофы в рамках нашего регулярного новостного блока.

Красная метка висела в углу экрана телевизора: «Экстренное сообщение: горячие новости всемирной значимости». Уровень срочности новостей, разумеется, выставлялся в полуавтоматическом режиме Титаном.

— Примерно в семь утра в небе над Тесикага в агломерации Кусиро на Хоккайдо появилось большое человекоподобное строение размером более одной тысячи метров.

Включилась прямая трансляция с дрона.

— В связи с возникшей угрозой все функции Титана, обрабатываемые в близлежащем Втором центре интеллекта, в данный момент отключены. С момента появления объекта прошло уже пять часов, и у нас до сих пор нет информации о том, когда этот сегмент сети будет восстановлен. Жители от Хоккайдо до Окинавы сталкиваются с перебоями в работе многочисленных систем поддержания образа жизни Титана, происходят массовые остановки общественного транспорта и сбои в сфере услуг. Во время действующих ограничений гражданам настоятельно рекомендуется соблюдать осторожность при выходе из дома и обращать внимание на любые нештатные ситуации или неисправное оборудование.

Предупреждение искусственного ведущего целиком было написано, исполнено и транслировано Титаном, информирующим нас о проблемах в собственной сети и неудобствах, которые можно ожидать в ближайшем будущем. На мгновение мне показалось это забавным, но затем я вспомнила, что Титан не был монолитом, а человечество делало то же самое веками. Я выключила переносной проектор поля и вернулась к окну. Меня полностью очаровали красивое лазурное небо и вид земли с высоты, поэтому я достала камеру и сделала снимок. Что-то подсказывало мне, что этот выйдет очень даже ничего, если, конечно, представится шанс его проявить.

— Ну, сама же говорила про отпуск, — вздохнула я и с шумом хлебнула супа. Я приготовила его из сухого концентрата, залив водой, которую вскипятила на портативной горелке из аварийного комплекта. — Боже, ненавижу походы…

2

Прошло пять часов с тех пор, как Кеос, Титан во Втором центре интеллекта, поднялся на ноги. Как сообщают новости, население испытывает значительные неудобства, но до крупных катастроф дело пока не дошло. Утверждается, что самый важный объем работы Кеоса разделили между собой оставшиеся одиннадцать центров, чтобы обеспечить работу систем медицинского обеспечения и других критических инфраструктур. Отказали в основном повседневные удобства, на которые не хватало вычислительной мощности.

Например, отказали системы прогнозирования и поведенческого анализа Титана. Справочные статьи для незнакомых слов больше не всплывали автоматически. Голополя перестали прокручивать текст, подстраиваясь под движение глаз и скорость чтения пользователя с учетом сложности содержания, — теперь это приходилось делать самому, как и обновлять страницу или открывать новое окно поиска. По сути, Титан деградировал из практически автоматизированной операционной системы в интерактивную, вновь взвалив на наши плечи груз триллионов решений, которые раньше он принимал за нас каждую секунду.

Малыми последствиями не обошлось: функции всеобъемлющего управления обществом также ограничились до предела. Нарушения в разных системах распределения привели к тому, что товары и предметы первой необходимости не доставлялись туда, где они были необходимы. Доставки товаров срывались, из-за чего люди толпами устремились в коллект-моллы, но и там сталкивались со сбоями в поставках и пустыми полками. Транспортная система пребывала в состоянии полного хаоса: автомобили, поезда и авиалайнеры сильно отставали от расписания. В новостях показывали центры городов, запруженные людьми, что застряли в этой неразберихе и не могли добраться куда нужно. Я впервые видела «затор» вне учебников истории. И это было еще только начало.

Чем больше времени пройдет, тем более вероятно, что все превратится в столпотворение. Человечество не сможет адаптироваться — я видела это в лицах людей по телевизору. Пока в их выражениях не проскальзывали паника или негодование. Самое большее, они выглядели слегка растерянными из-за незнакомых условий. Потерянными, но не переживающими. Мне сразу стало очевидно, почему так.

Люди ждали. Ждали, когда Титан скажет, что делать дальше. Они толком и не думали сейчас, ведь зачем? Титан всегда знал, как лучше, поэтому незачем тратить умственную энергию, надо просто спокойно ждать инструкций.

За прошедшие два столетия человечество переложило почти все задачи по принятию решений на Титана. И до сих пор его мудрость с лихвой оправдывала возложенные надежды, даровав нам уровень свободы и роскоши, невиданные за всю историю цивилизации. Так с чего бы людям сомневаться по поводу того, что с нынешней ситуацией он не справится? Они искренне верили, что вскоре — может, уже завтра или послезавтра — Второй центр интеллекта возобновит работу, и все вернется на круги своя. Никто даже не подозревал об уходе рабочей пчелки.

Предположу, новости обрисовывали Кеоса как «таинственное строение», а не вышедшую из-под контроля часть сети ИИ, чтобы предотвратить панику в обществе. Это было, на мой взгляд, мудрое решение оставшихся одиннадцати Титанов, которые теперь обрабатывали больше данных. Но если Кеос не вернется к работе, со временем скрывать правду станет невозможно, а лежащая на остальных ИИ дополнительная нагрузка лишь усугубит положение. Есть даже шанс, что все Титаны начнут испытывать ту же депрессию, что и Кеос, а там уже остановится весь мир.

И все же, на фоне надвигающегося краха общества, на сердце у меня было спокойно. Я не испытывала ни грамма вины за надвигающуюся катастрофу, хотя именно я была ее виновником. Ведь знала: был тот, кто в этом нуждался. И ради него я поступила правильно. Я ни о чем не жалела. Напротив, я уверовала в свою правоту — было какое-то пьянящее упоение в том, чтобы сделать все это ради другого. Выходит, моя работа не прошла даром.

Но конец был еще далеко. Я доела аварийный паек и убрала посуду и грелку обратно в большой карман рюкзака с другими предметами первой необходимости. Застегнула молнию и надела на плечи — довольно тяжелый получился, но, к счастью, больше багажа у меня не было.

— Ладненько, — сказала я, поднимаясь.

Миру придется разбираться с угрозой краха в гордом одиночестве.

А мне надо работать.

— Пора.

3

Несмотря на мою новообретенную решимость, дверь в консультационную все еще не открывалась, поэтому выбор был только один: выбраться через окно, затем осторожно прокрасться по выступу снаружи и вылезти через небольшую щель во внешней оболочке. В помещении изрядно похолодало из-за отключившегося климат-контроля, но снаружи холод был запредельный. Декабрь на Хоккайдо пробирал до костей уже на уровне моря, а уж здесь, на такой большой высоте, холод стоял просто невыносимый. К счастью, в аварийном комплекте нашлось подходящее снаряжение: я накинула термоотражающее пончо, и кусачий холод стал почти сносным.

Я осмотрелась. Меня окружало тесное, запутанное пространство, где все поверхности были сделаны из стандартного фотополимера, хитроумно переплетенного в причудливые, извилистые формы. Пол бугрился неровностями, а стены, казалось, изгибались совершенно хаотично. Остается лишь предположить, что я нахожусь внутри внешней оболочки, напоминающей череп, которую Титан возвел для самого себя. Стоило мне заглянуть за край узкого выступа, по которому я шла, как взгляду открывался только отвесный провал в бездну. Этот путь, очевидно, не предназначался для человека, так что ступать мне приходилось крайне осторожно, чтобы не сорваться вниз.

Продвигаясь вперед, я задрала голову. Откуда-то сверху, сквозь широкие зазоры, как в вентиляции, лился свет. Не знаю, можно ли через них выйти наружу, но они находились примерно в пяти этажах надо мной. Если предположить, что один этаж — это где-то пять метров, то можно рассчитать толщину внешней оболочки Титана: двадцать или двадцать пять метров.

Я припомнила слово «экзоскелет» от Лэя. Едва ли я хоть что-то знала о теле Титана, помимо того, что оно было помещено в огромный резервуар с гелем, который медленно разъел эпидермис, но предположу наличие целостной костно-мышечной системы. И все же странно: когда я смотрела через стеклянный пол снаружи консультационной, то видела обнаженный мозг. У Титана не было черепа. Возможно, так обеспечивался более легкий доступ к аппаратной части для Лэя и остальных. Но я была почти уверена, что, покидая резервуар, он сформировал себе из фотополимера черепную коробку, упрятав внутрь нее и свой мозг, и консультационную. И стена, вдоль которой я сейчас осторожно протискивалась, была внутренней поверхностью этого черепа.

Остановившись, я достала из рюкзака ручку и тетрадь, села, скрестив ноги, и задумалась. Изначально кабинет располагался строго по центру над мозгом, то есть, по идее, он должен был оказаться под самой макушкой Титана. Однако из окна я легко смогла увидеть ступню гиганта, а значит, в процессе метаморфозы комнату вынесло к самой лицевой части черепа — вероятнее всего, она находилась на лобной доле. Я начала зарисовывать схему в тетради. Сперва голова в профиль. Затем обвела в кружок точку в верхней части лба. Скорее всего, я была где-то здесь.

Раз уж я все равно села, решила достать проектор голополя и проверить, не изменилось ли что-нибудь. Без доступа к сети устройство годилось разве что для просмотра телевизора, и, как назло, значок соединения в углу оставался серым. Я сомневалась, что изолирована полностью: все-таки телевизионный сигнал до меня доходил, но двусторонняя связь никак не устанавливалась. Голополя без сети были совершенно бесполезны, и меня сильно напрягала невозможность связаться с Нараином и другими коллегами, которые, подозреваю, застряли в центре интеллекта в ногах Титана. Поначалу я думала, что виной всему дистанция или высота, но тысяча метров для волны не преграда. И телекоммуникационные башни строятся на горах. Даже без высокоскоростного соединения я все равно должна была без проблем связаться с командой на земле по стандартной общедоступной частоте. Другими словами, изоляция была искусственной. Снаружи что-то, возможно, глушило сигнал или иным образом не давало мне установить связь. Что это могло быть, я понятия не имела.

Но пора закругляться с размышлениями. Я вернулась в чувства и еще раз взглянула на обведенное на схеме место, затем коснулась своего лба пальцем в той же области. Посмотрим. Если я сейчас у макушки, ближайший путь будет… Я провела пальцем вдоль черепа, а ручкой в другой руке рисовала соответствующую линию. Путь вышел довольно простым на самом деле — сделать круг, затем спуститься. Оставался лишь один вопрос: будет ли проход для меня. Потому что если не будет, придется дерзнуть.

4

Я медленно пробиралась через запутанные недра экзоскелета, держась как можно ближе к стенам, пока преодолевала крутые склоны и миновала коварные расщелины. Уже успела повстречать множество препятствий и тупиков. Иногда, чтобы продвинуться дальше, приходилось взбираться наверх или спускаться. В некоторых местах единственный видимый путь был столь узок, что, казалось, я на цыпочках шла по бревну от одного клочка земли до следующего. И ограждений здесь, очевидно, нет, поэтому осторожничала как могла. Один неверный шаг мог обернуться падением с высоты нескольких этажей, если повезет, — если нет, нескольких десятков. Впрочем, последствия вряд ли будут такими уж разными.

Когда Титан только поднялся на ноги, я посмотрела в окно — точных цифр не назову, но мне удалось прикинуть рост Титана относительно горы Камуи, возвышающейся над кратером озера Масю. Я мысленно вернулась на три месяца назад, в день моего прибытия в центр. Тогда мне на глаза попалась справочная информация об этой горе. От ее пика до поверхности воды было что-то около пятисот метров. Титан сейчас стоял плюс-минус на уровне берега. Я опустила взгляд на собственное тело, пытаясь визуализировать пропорции. Гора, насколько я помнила, доходила гиганту примерно до пояса, значит, моя первоначальная оценка в тысячу метров была не так уж далека от истины.

— Тогда какая будет длина этого участка? — пробормотала я про себя, рисуя линию по лбу.

Я, как всегда, ждала, пока Титан не прощебечет ответ для меня, но, к сожалению, в этот раз, похоже, придется обойтись подсчетом в уме. Лишь потеряв доступ ко всем удобным функциям сети, я поняла, сколько всего воспринимала за должное, а позже пришел стыд, ведь наши предки изобрели математику без помощи ИИ.

Примерные мои расчеты оказались таковыми: семьдесят или восемьдесят метров нужно идти по периметру, затем спуститься где-то на столько же. Расстояние казалось близким, всего-то сто шестьдесят метров — это ничто, по сути. Ничто, если учесть, что путь реален.

Я вышла из консультационной минут сорок назад, но ощущение было такое, словно прошла немногим более двадцати метров от окна. Все это чем-то напоминало клаустрофобный лабиринт: мне приходилось искать хоть сколько-нибудь просторные бреши во внутреннем каркасе брони, чтобы пройти дальше. Я проползала по узким туннелям, перелезала через балки и подныривала под них, протискивалась между опорами. И добрую половину времени мне казалось, что я просто хожу кругами. Было крайне легко потерять чувство направления в этом тесном трехмерном лабиринте, поэтому временами нужно было смотреть в сторону пробивающегося света, который служил ориентиром. И все же в основном мне удавалось находить путь вперед.

К сожалению, как только я повернула на следующем углу, извилистый и запутанный путь резко оборвался. Я огляделась в поисках обхода, но и слева, и справа меня наглухо зажали несущие опоры. Шахта надо мной тянулась метров на десять, так что вариант карабкаться по ней даже не рассматривался. Вот тебе и тупик. Я застонала от разочарования. Похоже, мне оставалось только возвращаться, однако путь сюда уже казался единственным возможным, и лучше вряд ли найдется, даже если начну с самого начала.

А потом мне пришла идея. Я еще раз взглянула на стену перед собой. Она же была из обычного фотополимера, из какого делается любое другое строение Титана, не так ли?

Я покопалась в рюкзаке и достала топорик для выживания из аварийного комплекта. Одна его сторона представляла собой стандартное лезвие, а вторая заканчивалась острием, как у ледоруба. Я поудобнее перехватила топорик, размахнулась и изо всех сил ударила по преграждавшей мне путь стене. Фотополимер охотно поддался, разделившись по центру того места, куда воткнулось лезвие. Как я и ожидала, искусственные волокна можно рубить без особых проблем.

Как и все постройки Титана, все здесь создавалось из затвердевшего фотополимера. Но ИИ не просто оставлял жидкость застывать в нужной форме: чаще всего он прибегал к органической архитектуре, нанося слой за слоем переплетающиеся секции и образуя трехмерную решетчатую структуру. И хотя сама ячеистая сеть была слишком мала, чтобы разглядеть ее невооруженным взглядом, она оптимизировала топологию конструкции и многократно снижала массу готовой детали. За счет этой решетки можно было строить невероятно огромные и легкие объекты при минимальном расходе материала. Данный экзоскелет исключением не стал.

Безусловно, этот метод давал колоссальный запас прочности при штатных нагрузках. Но если приложить к таким структурам непредвиденную силу, не предусмотренную расчетами, они ломались. Подозреваю, что в архитектуру этого экзоскелета просто не была заложена защита от маленькой женщины с топором. Я буквально могла прорубить себе путь.

Конечно, назвать хорошей эту идею язык не поворачивался. Был немалый риск, что попытка прорубить брешь размером с человека в несущей стене или перекладине приведет к тому, что весь туннель обрушится мне на голову. Но я быстро отогнала этот страх: времени на долгие раздумья у меня нет. Если Титан вдруг снова зашевелится, одного большого шага хватит, чтобы убить меня. Надо просто идти дальше. Я подняла топор и опять ударила. Стена начала разрушаться и крушиться, точно яичная скорлупа. Из-за такой ломкости появилась уверенность, что смогу мало-помалу пробить себе путь, тем не менее меня пугал масштаб работы. Будто муравей, запертый в гигантском бисквитном торте, я слепо закапывалась в толстые стены оболочки Титана.

5

Я висела на самом конце веревки, беспомощно раскачиваясь из стороны в сторону в пустоте и изо всех сил сжимая бедрами узел, который завязала, чтобы не сорваться вниз. Свет от аварийного налобного фонаря покачивался вместе со мной. Я бы с удовольствием поразмышляла над тем, как выйти из щекотливой ситуации, но, к сожалению, понимала: столько провисеть не получится. Понемногу уставала, будто в назидание моему сидячему образу жизни домоседа.

Я вытянула шею, чтобы получше рассмотреть низ. Твердый пол из фотополимера находился примерно в трех или четырех метрах от того места, где я висела прямо сейчас. Метрах в пяти надо мной — точнее, на длину аварийной веревки — был уступ, с которого я только что спустилась, закрепив второй конец веревки за прочную часть внутренней структуры. Увы, мои глаза, судя по всему, сильно недооценили то, как далеко мне нужно спуститься, и оттого и возникли нынешние проблемы.

Итак, теперь у меня было только два варианта: взобраться обратно или упасть.

Я, наверное, могу сходу исключить первый. Благодаря такой маленькой детали, как гравитация, мне нужна сила рук, чтобы вернуться, а ее у меня не было. Это говорило о том, что мне остается только падать, но сделать этого я тоже вряд ли могла — во всяком случае, не поломав ноги. К тому же с такого расстояния мне уже не вернуть веревку, так что попадись мне еще один тупик, где нужны будут похожие фокусы, — и все, я попала. Но, судя по моим грубым мысленным подсчетам, я была достаточно близко к своей цели, потому понадеялась, что обойдется. Честное слово, у меня правда не было ни физических сил, ни сил духа, чтобы теперь проделать весь путь обратно до консультационной. Набравшись немного смелости, я оторвала ноги и позволила узлу скользнуть мимо бедер, затем осторожно опустилась настолько низко, насколько могла. Когда наконец оказалась в самом низу, держась за конец веревки поднятыми вверх руками, отпустила ее — и упала ногами вперед.

Я вскрикнула, когда жестко приземлилась на ягодицы. Удар был болезненным, но и близко не соответствовал ожиданиям. Однако, попытавшись встать, я обнаружила, что при падении пробила задом несколько тонких слоев фотополимера — видимо, их ячеистая структура и приняла на себя большую часть удара. Изящным это приземление не назовешь, но я хотя бы выжила и обошлась без сломанных костей. Есть чем гордиться.

Достав зад из небольшой вмятины с неровными краями в полу, я встала. Взглянула наверх и увидела, как веревка теперь болталась в нескольких метрах над головой. Мне никак не взять ее с собой.

Я осмотрелась, налобный фонарь освещал кромешную тьму. Когда свет выхватил узкую щель в структурном материале, у меня вырвался небольшой вдох. Похоже, мысленные подсчеты оказались верными — там, за двумя колоннами из неприглядного фотополимера, находилось что-то похожее на глубокую, темную пещеру. Я протиснулась через щель и оказалась на входе. Отверстие было примерно шесть метров в диаметре, хотя по форме это был скорее вытянутый вверх овал, чем ровный круг; оно едва наклонено по диагонали. Посветив фонарем внутрь, я смогла увидеть, что этот странный изгибающийся туннель заканчивается глухой стеной, не протянувшись и на двадцать метров. Я сделала несколько шагов вглубь, сбросила рюкзак на пол, после чего села заслуженно отдыхать.

Протяжно и устало выдохнула. Это заняло намного больше времени, чем я представляла. Когда в последний раз проверяла часы на карманном голополе, было далеко за шесть вечера — то есть больше шести часов у меня ушло на то, чтобы пройти всего лишь сто с копейками метров. Неудивительно, что снаружи уже темно, учитывая время года. Проблуждав по путаным, как лабиринт, коридорам, потратив больше двух часов на то, чтобы прорубиться сквозь стену одним лишь маленьким топориком, и пережив опасный спуск, который завершился весьма опасным падением, я наконец закончила самую изнурительную физическую нагрузку в своей жизни.

Я смогла пройти по черепной коробке Титана, спуститься к вискам и оказаться точно в нужном мне отверстии — огромное, пещеристое «ухо» Титана.

Оставаясь в положении сидя, я снова посмотрела на изгибающийся ушной канал — стена в самом конце явно сделана из более сложного материала, чем простой фотополимер, поэтому предположу, что это была барабанная перепонка. Меня слегка тревожило, насколько острым может быть слух Титана с такими громадными ушами, и потому я сначала окликнула его тихо и осторожно:

— Кеос.

Ответа не было, как и любого намека на то, что он услышал меня. Может, надо было сказать громче, но я боялась шокировать его и вызвать внезапный всплеск эмоций. Я вздохнула, затем снова позвала, в этот раз громче:

— Кеос!

6

Я установила раскладную палатку из комплекта аварийного снаряжения на самой ровной части ушного канала. Стопка ткани размером с ладонь разложилась в полноценное укрытие в мгновение ока. Затем, слегка поколебавшись, я все-таки решила рискнуть и зажечь портативную газовую плиту, чтобы сделать чай. Я по меньшей мере хотела чувствовать себя в уютном непродолжительном турпоходе, а не в бедственных условиях выживания. Я вышла из палатки с дымящейся кружкой в руках и села на складной походный стул, который поставила метрах в десяти от стены-перепонки.

— Кеос, — произнесла я нормальным голосом. По-прежнему ничто не указывало на то, что он может слышать меня, повышай голос или нет, поэтому я решила говорить с ним как всегда — непринужденно. — Как ты себя чувствуешь?

Ответа нет. Но все нормально. Спешка тут не поможет.

Одиннадцать часов назад, сразу после того, как Кеос — Титан — поднялся из своей колыбели, я бессчетное число раз пыталась позвать его из консультационной, но ответа так и не получила. Либо сильные вибрации сломали все микрофоны в помещении, либо наш разговор непосредственно перед этой ситуацией сломал его хрупкий разум.

Версия с психическим распадом не была из разряда невозможного: его проекция буквально разбилась на моих глазах, и это было визуальным отражением его душевного состояния. Нетрудно представить, что выражало то расщепление на миллион частиц. Впрочем, я также не могла исключить того, что микрофоны просто перестали работать.

Отсюда и мое решение спуститься сюда и попробовать говорить прямо в ухо. Я знала, что в его анатомии должны быть уши — профессор Бекман говорил об этом, когда пояснял, почему ИИ нужен достоверный и полностью функциональный человеческий гештальт. Нельзя было просто взять и выкинуть одно из пяти главных чувств. Мой опасный шестичасовой путь от консультационной до ушного канала Титана мог стоить мне жизни, но, по крайней мере, теперь мне не нужно волноваться, что мои слова не услышат из-за чего-то столь тривиального, как сломанное оборудование.

— Здесь довольно красиво, честно говоря, — сказала я, осмотрев пещеристое пространство. Фонарь на батарейках, который я поставила на пол, мягко подсвечивал текстуру стен, явно отличающихся от фотополимерных. — Даже успокаивающе.

Я неторопливо отпила чай. Возможно, странно называть канал гигантского уха успокаивающим, но мне и впрямь было уютно. Наверное, все дело в том, что вдали от центра интеллекта с его бесконечными сроками у меня наконец стало спокойно на душе.

Мир снаружи столкнулся с беспрецедентным кризисом — ИИ, представлявший собой саму основу современного общества, ушел в самоволку и оставил человечество в безвыходной ситуации. Полтора века роскоши, обеспеченной трудом беспрекословной сети ИИ, подошли к концу, и никто не знал, что ждет нас дальше. Но прямо сейчас ничто из этого не имело значения для меня и Кеоса. Мы находились по другую сторону, оторванные ото всех забот. Здесь никто не сможет критиковать нас. Никто не сможет указывать, что нам делать. Мы официально освобождены от работы. Вместе наслаждаемся заслуженным отпуском.

— Но знаешь…

Сидя в этом небольшом тайном убежище, я размышляла о природе наших трехмесячных отношений. Я знала Кеоса еще до его «рождения» — своими глазами наблюдала, как его личность сформировалась из пара, и сама участвовала в том, чтобы придать ей форму и довести до сегодняшнего облика. Эти консультации стали созидательными для нас обоих, породив такую близость, какую можно найти разве что между матерью и ребенком.

Однако вместе с тем, до сих пор мы по большей части общались только на «глубокие» темы о больших, абстрактных понятиях. Открытые, откровенные разговоры необходимы в терапевтической обстановке — они нужны, чтобы устанавливать взаимное понимание, консультировать и ставить диагнозы. В этом смысле наши отношения оставались сугубо профессиональными, и, быть может, на самом-то деле мы совсем не сблизились. Нам еще предстояло обрести ту непринужденную связь двух друзей, способных на время оставить свои любимейшие занятия и вместе отправиться в отпуск.

— Я думаю, мы оба заслужили это, как считаешь? Черт, да это ведь твой первый в жизни выходной, — сказала я, сознательно стараясь говорить более откровенно и прямо, чем прежде.

Ломать лед у меня получалось не очень-то хорошо — было сложно находить баланс между эмоциональной дистанцией и чрезмерной навязчивостью. Даже когда я думала, что хорошо справляюсь, позже друзья часто говорили мне про мою социальную неуклюжесть.

— Но мне кажется, тебе понравится, Кеос. Нам всем периодически нужно «время для себя».

Я поискала место, куда могла бы поставить кружку, но не нашла и аккуратно положила ее на мягкий пол ушного канала.

— Я вот люблю расслабляться и заряжать свою умственную батарею, уткнувшись в хороший учебник по психологии или занимаясь фотографиями. Выйти и искать, что бы такого нового сфотографировать, — это всегда море удовольствия, — рассказывала я, изображая жестами камеру, хотя и знала, что он не видит внутренности собственного уха. — Только когда используешь пленку, хороший источник света очень важен. Лишь небольшое изменение в погоде может испортить весь снимок, если не подстроишься под это изменение.

Цифровые камеры автоматически подбирают параметры экспозиции, но традиционные пленочные требовали самостоятельных решений, причем довольно точных, чтобы добиться задуманного кадра. Иначе может получиться как тот снимок со мной и Кеосом, где объект съемки плохо экспонирован и неразличим.

— Ах, кстати, — посмеялась я. — Некоторое время назад я хотела сфотографировать помещение, но так, чтобы оно получилось немного темнее, чем обычно. Итак, я изменила параметры экспозиции, а Титан уловил это и исправил комнатное освещение, так как не понял, что именно я пыталась сделать. Я сбросила свои настройки, Титан сбросил свои, и мне пришлось снова менять параметры у себя — мы продолжали этот бой добрую минуту, кажется. Это как когда идешь кому-то навстречу по одному тротуару, и вы оба все время упрямо пытаетесь обойти друг друга с одной и той же стороны, что превращается в забавный, непреднамеренный поединок.

В конце концов мне пришлось сказать Титану не трогать свет, чтобы сделать снимок именно таким, каким я хотела. Подобные заминки могли произойти и с обычными камерами, но они в целом оставляли мало места для ошибок по сравнению с аналоговой техникой. Обывателя не особенно будоражили эксперименты с экспозицией, насыщенностью и контрастом — большинство людей просто хотели делать красивые фото. И они были более чем рады позволить Титану определять, какие параметры лучше всего подойдут для каждого кадра.

— Нам нужно снова сфотографироваться вместе, — сказала я. — В этот раз на улице.

Представив это у себя в голове, я снова засмеялась. В его нынешней форме получить хороший снимок с Кеосом не так уж сложно — но как вообще умудриться вместить его целиком в кадр, это уже отдельный вопрос.

— Да, маленькое путешествие было бы забавным… Нам надо будет устроить его когда-нибудь.

Я дала волю фантазии. Очевидно, на планете нет отелей с настолько огромными номерами, поэтому мы определенно остановимся под открытым небом. Мне нужно научиться кемпингу.

Какое-то время я продолжала жужжать в ухо Кеоса, затем, к началу десятого, вернулась в палатку и забралась в спальный мешок. Я — молодая девушка, засыпаю в ухе дружелюбного гиганта; звучит как начало сказки. Я невольно улыбнулась, несмотря на свой возраст.

7

Я стояла на краю ушного канала Титана, купаясь в утренних лучах солнца, которые проникали через щели в экзоскелете. Потянувшись, я чувствовала прилив крови к усталым конечностям. Проспала, похоже, целых десять часов или больше — лучший сон за долгое время.

Вернувшись в палатку, я приступила к готовке завтрака. Впрочем, готовить — это сильно сказано: аварийный паек нужно всего-то разогреть. Я попробовала сухое карри и, к моему удивлению, вышло очень даже вкусно. Настолько, что я с радостью бы ела его в нормальный день, а не только в чрезвычайное время.

За скудным завтраком я раздумывала, что можно было назвать «едой» для Титана. Мне и в голову не приходило, каким должен быть рацион, чтобы прокормить организм размеров Кеоса. Но я понятия не имею, нужно ли это вообще. Вспомнилось объяснение профессора: органика объединена с синтетикой, середина между роботом и живым организмом.

У чисто технологического робота не должно быть биологических потребностей или хоть чего-нибудь, напоминающего метаболические процессы. Но Титан — не классический робот. И если предположить, что у него есть метаболизм, то, конечно же, ему нужна будет еда или другой вид источника питательных веществ. Я задумалась: как его «кормили», пока он был погребен под землей под центром интеллекта? Наверное, использовалось что-то похожее на капельницу, ведь Титан, по сути, оставался прикованным к постели. Это наверняка эффективнее, чем заставлять его есть и переваривать пищу, хотя я и гадала, а знают ли Титаны в принципе, каково это — быть сытым.

Поскольку профессор также упоминал, что Титану необходим гештальт с органами чувств, нервными окончаниями и прочим, разумно было предположить, что у него есть рот со вкусовыми рецепторами, ведь вкус — одно из пяти чувств. Но даже если его физически «кормят с ложечки», пока он находится в подземном резервуаре, я не могла представить, чтобы пища выходила за рамки абсолютного минимума — безвкусного питательного шлама в нужном для функционирования количестве. Персонал однозначно пытался бы добиться того, чтобы у него в конце концов не хватило энергии для подъема и ухода от них. Все хотели от Кеоса только умственные способности, так зачем давать ему возможность сделать больше?

— Уверена, ты за всю свою жизнь ни разу не ел настоящей еды… — пробормотала я, пытаясь вообразить, каково это — так жить. — Звучит крайне безрадостно. Хотя, наверное, когда тебя растят таким образом с самого рождения, ни о чем другом ты даже думать не будешь. Если уж на то пошло, важно только то, как ты сам воспринимаешь выпавшую тебе долю, поэтому, если тебя это не тревожит, я не вправе ни судить тебя, ни жалеть.

Я умолкла, подыскивая в мыслях правильные слова, чтобы передать то, что я действительно пыталась донести.

— Но со мной все иначе, ведь во всей моей жизни была еда. Мои вкусовые пристрастия развивались десятилетиями. Я пробовала то, за что не стыдно и умереть, и то, чего не пожелала бы даже своему худшему врагу. Скорее всего, ты не испытывал ни первого, ни второго. Но опять же, это не показывает, что один из нас лучше или хуже другого. Мы просто росли по-разному. И что я хочу сказать этим, ну…

Я ломала голову, пока наконец не пришла к нужному заключению.

— Когда в следующий раз будешь свободен, позволь угостить тебя. Договорились?

8

В спокойной тишине время шло медленно. В ушном канале Титана оказалось намного теплее, чем в черепе, но из-за обменных ли это процессов или изолированности пещеры — я понятия не имела. Я проверила время по голополю, больше ни на что не годному, и выяснила, что было уже два часа дня — прошло примерно двадцать часов с тех пор, как я пришла в ухо, и тридцать один час — как Титан впервые встал. Я по-прежнему разговаривала ни о чем с Кеосом с перерывами, хотя разговор и получался односторонним. Ничего страшного. Неясно даже, слышал ли он меня, так что ответа ждать не стоило. Пусть остается молчуном, сколько душе угодно, главное, чтобы он не засунул сюда мизинец и не раздавил меня, как какое-нибудь насекомое.

— Если так подумать, удивлена, что у тебя тут не образовалась гора ушной серы… — размышляла я, блуждая по огромному пространству. Я ни в коем случае не эксперт, но точно слышала, что ушная сера — это естественное выделение, которое накапливается независимо от того, как часто чистят уши. Однако ничего похожего на это я здесь не видела. Как, впрочем, и пыли, ни единой частички. Единственным, что хоть отдаленно напоминало грязь, после тщательного осмотра оказался мой собственный волос. Робко присев, чтобы подобрать одинокий мусор, который сама же и привнесла в этот в остальном безупречный мир, я посмотрела вниз и с улыбкой предалась воспоминаниям.

***

— Почему бы нам не изменить тебе прическу? — спросила я его во время одного из сеансов.

Сидя боком ко мне на своем мягком сиденье, Кеос поначалу отнесся к моему предложению довольно сдержанно. Совсем недавно мы закрепили его личность и начали вести такие диалоги; внешне он выглядел лет на семь или восемь. Кеос отреагировал на мое небрежное высказывание с полной серьезностью, уставившись на меня так, будто ждал от меня объяснений.

Я постаралась как можно лучше объяснить ему, какую роль прическа играет в идентичности человека — ведь это и неотъемлемая часть внешности, и, для многих, еще и модное самовыражение. Можно стричься и укладывать волосы, как хочется, и даже красить их в цвета, какие пожелаешь. Это пояснение заслужило кивок от Кеоса — он попробует.

Но поскольку он был всего лишь проекцией и мог по щелчку менять детали внешности, а также потому что существовало бесчисленное множество возможных причесок на выбор, сократить варианты оказалось для нас сложной задачей. В конце концов мы остановились на золотой середине между высокотехнологичным и низкотехнологичным решением: я стояла позади него и настоящими ножницами «стригла» его виртуальные волосы, а он отражал эти изменения на своей проекции в реальном времени. Не имея ни опыта, ни понимания процесса, я нерешительно впервые отрезала челку по прямой линии. А когда закончила, то получился классический горшок, разве что подходящий ребенку его возраста.

— Слушай, неплохо. Тебе идет, — сказала я. Но эта похвала была встречена скептическим взглядом. — Правда! Я не просто так это говорю, — настаивала я.

— Я не сомневаюсь в вас, — заговорил Кеос, сама невозмутимость. — Но я наблюдаю за вашей реакцией. Согласно моему пониманию, изменение прически может существенно повлиять на внешний облик, следовательно, я должен определить, изменилось ли то, как вы меня воспринимаете.

Я согласно кивнула, хотя, надо сказать, он лишь отчасти был прав. Я открыла голополе, поставила его в вертикальное положение и установила прямо перед лицом Кеоса.

— Посмотришь сам? — спросила я, и он кивнул. Кеос заглянул в глаза своего зеркального отражения. — Внешность влияет не только на впечатления других людей, она также влияет на самовосприятие. Расскажи, как ты относишься к новой челке, сравнивая ее со старой?

Его глаза округлились. Трудно ожидать от ребенка, что он сможет это осмыслить, не говоря уже о том, чтобы облечь в слова. Мода — столь же сложное и многогранное понятие, как и те межличностные отношения, которые она помогает определять. Некоторых ни капли не волновало, как остальные воспринимали их, и это здорово — они могли преподносить себя так, как хотелось. Другие почти постоянно заботились о том, чтобы быть привлекательными для одной из социальных групп общества, и вкладывали непомерные усилия в свой внешний вид, и это также здорово. Большинство находились примерно посередине, стараясь найти баланс между верностью себе и соответствием реальным или воображаемым общественным стандартам, чтобы сблизиться с теми, кто разделяет схожие эстетические вкусы. Постепенно нащупывать свое место в этом спектре, как мне кажется, и значит взрослеть.

Пока Кеос сидел и рассматривал себя, почти недвижимо, я вспомнила собственную юность. Безусловно, я стала взрослой, кто воспринимает свои волосы как отрастающую, восстанавливающуюся часть себя; я могу попробовать примерить самые разные прически, и если облажаюсь и получится откровенный ужас, могу просто отшутиться: волосы все равно отрастут. Но в детстве плохая прическа действительно ощущалась как конец света. Мысль о том, что мне придется ходить с уродливой стрижкой как минимум пару месяцев, была настолько ужасной, что хотелось провалиться под землю и больше никому не показываться на глаза.

Но Кеос пока не достиг и этого этапа взросления. Он все еще оставался чистым листом, в котором было намного больше неопределенности, чем у любого ребенка в восемь лет. Поэтому то кратчайшее мгновение, в которое он впервые осознал себя в зеркале, скорее всего, значило для него больше, чем для меня — целый год жизненного опыта в моем нынешнем возрасте.

***

Шла вторая ночь в ухе гиганта. Я сидела на небольшом складном стуле у палатки в бледном свете фонаря и пыталась понять собственные чувства.

— Ты помнишь наш вчерашний разговор о еде? — спросила я тишину. — И мои слова о том, что никто из нас не лучше и не хуже другого и что мы просто росли по-разному? Ну, я по-прежнему так считаю. Но я тут подумала немного и поняла, что на самом деле очень привязалась к миру, где я выросла. Вот почему я так сильно хочу поделиться этим с тобой. Просветить тебя. Дать самому почувствовать, насколько вкусной или ужасной может быть всякая разная еда. Попробовать другие прически и пару раз облажаться. Пойти куда-нибудь далеко-далеко, посмотреть на то, что ты никогда раньше не видел. И, возможно, потом начать раздумывать о возвращении — сразу после того, как ты вконец устанешь от всего нового, возместив сто пятьдесят лет одиночества.

Эти переживания не обязательно должны быть чем-то особенным. Буквально все будет гораздо ценнее полутора веков, когда ты заперт в клетке и делаешь одно и то же каждый день — одинаковая бессмысленная рутина, что ждет его по возвращении в центр интеллекта, добровольно или нет. По сравнению с такой жизнью дни свободы были драгоценны, как бы мы их ни провели.

— Но пока я скажу так: ты заслужил небольшой отпуск, — сказала я, стараясь утешить своего драгоценного друга. И надеясь, что в один из этих дней он откроется мне. — Так что давай просто отдохнем и хорошо проведем время.

***

Будильник моего голополя зазвонил, гремя в ушах. Я была в отпуске и, строго говоря, могла спать столько, сколько захочу. Но я всегда чувствовала себя паршиво, когда впустую тратила день, лежа в кровати. Хотя, наверное, ночь в чьем-то ухе как-то повлияла на мое желание не казаться полной лентяйкой. Я выбралась из спального мешка, помассировала сильно затекшую шею и вышла из палатки… и тут же меня как холодной водой окатило.

Всего в нескольких метрах от палатки, прямо у входа в ушной канал, появилось помещение. Я проморгалась. Квадратная комната, примерно пять метров в высоту, сделана из серого фотополимера, который ни с чем не спутать. На обращенной ко мне стороне была одна дверь. Само собой, прошлой ночью тут ничего такого не было, к тому же выглядело помещение очень знакомо.

Я прошла до двери. Встав перед ней, невольно посмеялась. Как же так получилось, что я не услышала звуков стройки ночью? Естественно, моя хлипкая палатка не обладала звуконепроницаемостью. Но потом я вспомнила, что затем и создавались те маленькие гномы — работать быстро и тихо, пока сапожник спал.

Было лишь одно отличие этого помещения от знакомого мне: автоматическая дверь стала обычной, с ручкой. Однако, когда я открыла дверь и вошла, все остальное оказалось в точности таким, каким я помнила. Белые обои. Паркетный пол. Стол и пара диванов. Искусственный свет проникал через кружевные занавески. Крохотные проекционные линзы вдоль стен и потолка. Это был мой кабинет — консультационная, воссозданная до мельчайших подробностей. И посреди этой комнаты находилось знакомое лицо.

— Сэйка… — хныкнул он.

Он выглядел именно таким, каким я видела его в последний раз: напуганный двенадцатилетний мальчик со слезами на глазах. Ну а я… не смогла сдержаться и улыбнулась.

— Привет, малыш. И чего мы приуныли? — шутя спросила я.

— Потому что я… я… — запинаясь, хлюпал он носом. Затем, с громким всхлипом, разрыдался. Он глушил голос, пока слезы текли по щекам, а у меня в голове была лишь одна мысль: каким же по-настоящему человеческим стал этот мальчик, этот ребенок.

Я присела и заглянула в знакомые глаза.

— Все хорошо, — сказала я. — Ты не сделал ничего плохого. Клянусь.

Глаза Кеоса округлились, а затем он снова зажмурился, когда дамбу прорвало. Он начал горько реветь. Я бы все отдала в этот миг, чтобы заключить в объятия бедняжку и заверить, что все образумится. Но могла только наклониться поближе.

9

— Теперь тебе лучше? — спросила я.

Он кивнул настолько неуловимо, что я едва не пропустила это, но все равно почувствовала облегчение. Все то время, что он плакал, я хотела что-нибудь сказать, но нужных слов не находила. Другого пациента я бы просто взяла за руку и не отпускала, но с проекцией это было невозможно. Такой человеческий обмен теплом — одно из самых успокаивающих ощущений, однако Кеос его попросту никогда не испытает. Но я все еще хотела установить хоть какую-то связь с ним посредством языка тела. И потому прямо сейчас старалась поддерживать зрительный контакт, только вскоре он пугливо опустил взгляд.

— Хм? Что такое? — спросила я, наклонившись, чтобы заглянуть в его глаза.

В этот раз он отвернулся. Лишь через мгновение до меня дошло, из-за чего, а потом все встало на свои места. Ему было стыдно. Если приглядеться, можно заметить, как его щеки немного покраснели. Он стыдился своих слез под влиянием эмоций, возможно, потому что я смотрела. А ведь всего пару месяцев назад у малыша не было даже формы…

Кеос начинал как вращающаяся сфера воды, он не мог даже провести границу между собой и горной местностью, а теперь показывает признаки стыда за собственные неуправляемые эмоции. Каким образом он продвинулся так далеко за столь короткий промежуток времени? Глядя снизу вверх в его дрожащие глаза, я и сама начала испытывать нечто вроде смущения, но постаралась сохранить самообладание. Вот уж профессионал — теряюсь из-за двенадцатилетнего ребенка. Запоздало спохватившись, что уже долго сижу на корточках, я встала и предложила Кеосу сесть вместе со мной на диван.

— Подождите! — воскликнул он, когда мы заняли привычные места.

— Хм?

— Извините… Я забыл приставной столик.

— А, точно.

Я не замечала этого, пока он не упомянул. Этот столик я взяла для себя, когда мы только начали консультации, и, разумеется, в изначальном шаблоне его не было.

— Я займусь им прямо сейчас.

— Что? Нет, не нужно. Не волнуйся. Я могу обойтись и без него, уверяю.

Я знала, что он может сделать столик прямо здесь и сейчас — бо́льшая часть неподвижной мебели представляла собой множество слоев фотополимера с аккуратной отделкой, — но это займет время. Даже у всемогущего Титана был предел скорости, с которой могли работать его механизмы. И все же, вопреки моим возражениям, одна из стен комнаты открылась, чего я прежде не видела, и вошла печатающая фаланга. Я откинулась назад, готовясь терпеливо ждать, пока она закончит, но не успела моя спина коснуться спинки, как из строительного титана, словно из садового разбрызгивателя, вырвался поток пикси, мгновенно отверждающих крупные струи фотополимера в сложные формы прямо в воздухе. Я еще не осознала происходящего, а столик уже был готов, и печатающая фаланга вышла из комнаты тем же путем, каким и вошла.

— Сделано, — сказал Кеос.

А я тем временем все еще пыталась подобрать челюсть с пола. Я знала, как должен работать процесс печати объектов Титана: слой за слоем, снизу вверх, слева направо. Почти все, за редким исключением, строилось именно так, медленно и по шаблону. Дома, дороги, любые безделушки — да что угодно — почти наверняка возникали так: каждый новый слой постепенно наносился поверх предыдущего после его затвердевания.

Но сейчас прямо на моих глазах печатающий титан пустил струю фотополимера и пикси, точно гейзер, причем жидкий материал затвердевал в нужной форме прямо в воздухе, не касаясь пола; всего за несколько секунд он буквально нарисовал трехмерную мебель огромным аэрографом. И тут я вспомнила, как вчера Титан за столь же невероятно короткое время создал полноценный доспех для своего тысячеметрового тела. Это было не колдовство, это была вычислительная мощность за гранью моего понимания. Титан просчитывал объем и скорость распыления жидкого материала, в реальном времени учитывая гравитацию и ветер, и создавал жесткие конструкции в воздухе с молниеносной быстротой.

У него всегда была такая способность, или же его истинный потенциал раскрылся только сейчас, когда вычислительная мощность не занята потребностями человеческого общества? Я нервно сглотнула, вспомнив, чем на самом деле являлся сидевший рядом со мной мальчик — воплощением превосходящего искусственного интеллекта. Титаном.

Я провела пальцами по гладкой поверхности только что сделанного приставного столика и повернулась к Кеосу. Снова выпрямилась, стараясь держать себя в руках. Не потому, что хотела напустить на себя важность в роли его психолога, и не потому, что пугалась его или чувствовала себя неполноценной. Я не боялась Кеоса. Просто не хотела слишком сильно привязываться эмоционально и терять всякую видимость профессионализма. Я больше не могла относиться к нему как к ребенку или жалеть его. Я хотела, чтобы мы воспринимали друг друга на равных.

Я родилась человеком, а он — искусственным интеллектом, но сейчас ни один из нас не был «личностью» в большей или меньшей степени, чем другой. И этого было достаточно. Я попытаюсь принять его таким, какой он есть, и позволю ему увидеть меня такой, какая я есть. Несмотря на все наши различия, на наши недостатки и прожитый опыт, мы оба оставались людьми — и, как мне кажется, была в этом некая красота.

— Ну что, у меня к тебе накопилась масса вопросов, — сказала я.

На его лице отразилась вполне человеческая нервозность, когда он, судя по всему, представил, о чем могла пойти речь. Я не собиралась допрашивать его и надеялась, что моя теплая, искренняя улыбка дает об этом знать. Мне очень нравились такие моменты — знакомое взаимопонимание, когда мы вот так сидели рядом, каждый на своем диване.

— Но, уверена, у тебя самого есть вопросы ко мне. Так почему бы нам все не обсудить? В смысле, как мы обычно и делаем.

Никакими словами не передать ту волну облегчения и восторга, что охватили лицо Кеоса в этот момент. И вот мы вернулись к нашему прерванному разговору, непринужденно продолжив с того места, на котором остановились.

10

— Итак, расскажи мне об этой комнате, — сказала я, оглядываясь по сторонам. Я решила, что нужно начать с чего-то простого и беззаботного.

— Я построил ее.

— За ночь.

— Да.

— Разве раньше для начала формирования личности тебе не нужен был оператор в зале мониторинга? — спросила я, осознав, что он, вообще-то, не смог бы появиться передо мной без помощи Лэя. — Теперь ты можешь материализоваться по желанию?

— Понимаете, я знал, как вы это делаете, и сделал все сам… — робко ответил Кеос тоном, словно пойманный с поличным ребенок. — А что?.. Нельзя?

— Нет, все нормально. У тебя не будет неприятностей, — заверила я. Во всяком случае я даже вздохнула с облегчением от того, что он научился делать это самостоятельно. Представьте: вся цивилизация рухнула бы просто потому, что Лэя не оказалось поблизости. — Хотя мне и любопытно, откуда ты берешь энергию, раз мы находимся за пределами центра. И почему у меня здесь нет подключения к сети.

— Я получаю энергию от Электрода. — Он указал на пустое пространство между нами. — Смотрите.

Передо мной развернулось голополе, на нем транслировалось изображение гигантского тела Кеоса, стоящего на краю озера. Ракурс был взят сверху и чуть сбоку — трансляция, судя по всему, велась с одного из наблюдательных титанов. Он был с головы до ног закован в толстую фотополимерную броню, не осталось ни единого неприкрытого участка его настоящей плоти. Выглядел он и впрямь скорее как колоссальная статуя, а не живое существо.

Но больше всего меня поразили разные элементы инфраструктуры центра интеллекта, которые он прикрепил к себе. Среди них главным был массивный Электрод, теперь ставший неотъемлемой частью спины Титана. Белые и прозрачные бесформенные пятна на его поверхности, как и прежде, плавно перетекали друг в друга. Устройство полностью функционировало, производя электричество для Кеоса.

Я также узнала огромный резервуар для фотополимера, закрепленный на поясе Титана. С источником энергии и запасами жидкой смолы Титан обладал всем необходимым для автономной работы и мог создавать для себя любые нужные ему объекты — например, эту консультационную, где мы сейчас находились.

— Ладно, ответ принимается, — сказала я. — Но ты еще не ответил на второй вопрос.

Если у нас было электричество, то почему мы не подключены к сети? Кеос вздрогнул, затем смущенно замялся, пытаясь сформулировать ответ. Я терпеливо ждала, пока он соберется с мыслями.

— Я… блокирую сеть.

— Блокируешь? Но зачем?

Он снова умолк и низко опустил голову. Похоже, ему совсем не хотелось говорить об этом. Тогда я включила режим психолога и постаралась почерпнуть все, что могла, из его поведения и той ограниченной информации, что имела. Блокировка связи. Изоляция от сети. Он боялся чего-то вроде взлома в попытке вернуть его в строй? Его пугала мысль о том, что его принудят вернуться к работе? Мой разум стремился подогнать эти варианты под какой-нибудь существующий психологический феномен, который я понимала, — и тут меня осенило.

Социальное тревожное расстройство: сильное волнение перед взаимодействием с другими людьми; иногда называется антропофобией. Часто идет рука об руку с хронической депрессией. Если пустить симптомы на самотек, больной будет все больше изолироваться от общества, вплоть до полной социальной отстраненности. Кеос замыкался в себе — отрезал себя от сети, чтобы спрятаться в собственной голове. Он не хотел иметь с людьми ничего общего. Этот диагноз показался мне весьма правдоподобным, хотя, может, и слегка поспешным. И если вспомнить изначальное предположение, то дела плохи.

— А, погоди, — произнесла я. — Но я все еще могу смотреть телевизор. Получается, ты заблокировал только прямые соединения?

— Да, — ответил Кеос, подняв голову и посмотрев на меня. — Я не хотел, чтобы вы волновались из-за того, что происходит снаружи.

Хотя Кеос и пытался дистанцироваться от общества, он в то же время заботился обо мне.

— Что ж, спасибо, — поблагодарила я.

— Пожалуйста.

Сеть Титана часто отвечала именно этой фразой, когда ее благодарили за выполнение какой-нибудь бытовой задачи. Дела у Кеоса явно были плохи, но я видела свет в конце туннеля. Он доверял мне достаточно, чтобы ослабить защиту, и выделил у себя место для меня. То, что он позаботился обо мне и дал доступ к телевизору, доказывало, что мое психическое благополучие было ему небезразлично. Поэтому я должна была отплатить ему тем же.

— Хорошо, скажи мне, Кеос, — сказала я.

— Да?

— Что нам делать дальше? Что ты хочешь сделать теперь?

Я видела, как он напрягся — рефлекторная реакция на сложный вопрос. В его глазах читалось острое желание отвести взгляд, но я твердо удерживала его своим взглядом. Я не хотела загнать Кеоса в угол, а пыталась донести: рано или поздно нам придется столкнуться с тем, что мы натворили.

— Я… Я чувствую, что должен вернуться к работе, — признал он. — Меня изнутри тянет работать. Но в то же время большая часть меня совершенно не хочет этого делать. Это два полностью противоречивых чувства… и самое страшное, что оба кажутся правильными.

— Да, я понимаю. Но в этом нет ничего ненормального.

— Разве нет?

— Не-а. Все иногда испытывают противоречивые чувства. Но это не значит, что одно из них верное, а другое непременно ошибочное. Было бы здорово, если бы жизнь состояла только из двоичных переменных, но так не бывает. С человеческим разумом точно так же. Если ты испытываешь к чему-то двоякие чувства и оба кажутся одинаково правильными — это нормально.

— Но… — произнес Кеос. — Это мучительно. Я хочу разрешить это противоречие. Я не хочу больше этого чувствовать.

Я категорично кивнула.

— Да. Именно поэтому я здесь. Думаю, причина твоего конфликта кроется во внутреннем признании.

— Внутреннем… признании?

— Да. Или, точнее, в его отсутствии. Ты никак не можешь понять, что́ вызывает в тебе эти противоречивые чувства, из-за чего находишься в недоумении. Но, судя по нашим прошлым разговорам и тому, что ты сказал сейчас, думаю, у нас есть хорошая зацепка.

При слове «зацепка» Кеос оживился и подался вперед. Поэтому я выложила неприкрытую правду:

— Это должно быть связано с самой работой.

— Что вы имеете в виду?

— Когнитивный диссонанс. Ты не можешь понять, хочешь ты работать или нет. И все из-за того, что ты не понимаешь, что такое «работа» в принципе. Раньше ты говорил, что можешь отличить работу от неработы. Нам нужно определить, что представляет собой работа в общем смысле, а потом выяснить, чем она является для тебя. Как только мы это сделаем, правильное решение появится само собой. Или, ну… ты хотя бы сможешь принять взвешенное решение.

Нараин теперь не мог меня остановить. Настало время для когнитивно-поведенческой терапии.

— Давай попробуем поразмыслить. Уверена, если мы объединим усилия, то сможем разобраться, чем является работа и как мы к ней относимся.

— Хотите сказать… вы останетесь здесь со мной?

— Что? Извини, я не совсем понимаю твой вопрос.

— Вы не уйдете и не бросите меня одного?

В этот раз я оцепенела. В его глазах читалась такая умоляющая потребность, что меня поразило: как простая проекция вообще способна на такое? Эта эмоция была настолько неуловима, что я вряд ли заметила ее во время видеозвонка с живым человеком; некоторые вещи можно увидеть только при личной встрече. Но посыл был ясен: так же, как человечество видело в Кеосе спасательный круг, сам Кеос видел его во мне.

— Не волнуйся. Я никуда не уйду, — сказала я. — Ты встал по своей воле и теперь должен иметь дело с последствиями. Это твоя ответственность. Но именно я сказала, что ты вправе жить своей жизнью, а значит, все это — последствия и моих действий тоже. Мы в одной лодке и доведем дело до конца вместе.

Я улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ.

— Точно.

Улыбка Кеоса, как луна в беззвездную ночь, была холодной, нежной и прекрасной. Он — мой единственный ориентир, единственный источник света, озаряющий путь впереди.

— Ну ладно. И начнем мы… — начала я, и Кеос поднял на меня взгляд, сияя от предвкушения. Я неловко почесала голову. — С извинений.

11

Двенадцать часов спустя, примерно семь вечера. Прошло шестьдесят часов с тех пор, как Титан впервые поднялся.

Я сидела с прямой спиной на краю дивана в недавно созданной консультационной.

Кеоса рядом не было — в помещении я находилась совершенно одна.

Передо мной возникло голополе, по центру которого виднелась надпись крупным жирным шрифтом: «Исходящий звонок». Мгновение спустя ее сменило окно с потоковым видео.

— Док! Ты жива! — воскликнул Лэй, когда звонок соединился.

— Привет. Как у вас там дела?

Он издал самый громкий, самый измученный вздох из всех, что я когда-либо слышала, и завалился на панель управления. В кадр заглянул профессор Бекман, и мы обменялись улыбками. Но одного человека все еще не хватало — его место для мрачных раздумий заметно пустовало.

— Где Нараин? — спросила я.

— К сожалению, в этом центре его больше нет, — ответил профессор. — У нас чрезвычайное положение, так что он уехал улаживать дела в другом месте.

Я так долго собиралась с духом перед этим звонком, боясь столкнуться с его упреками, что эта новость даже разочаровала. Впрочем, мой план не изменился. Я зажмурилась и, мысленно подбодрив себя, глубоко поклонилась перед голополем.

— Лэй, профессор. Мне очень, очень жаль, — сказала я. — Я знала, что делала, но все равно пошла на это. Мои эгоистичные поступки ввергли наше общество в беспорядок и подвергли опасности ваши жизни. Я приношу искренние извинения за это.

— Да брось, док… Выпрямись, ну. Мы же тебя не видим толком, — сказал Лэй.

Я послушно выпрямилась и теперь видела, что двое мужчин выглядели несколько растерянными.

— И не надо всех этих речей о том, что все это было сделано умышленно. Иначе из-за тебя мы оба потеряем работу.

— Да, но, надо сказать, этот проект сам по себе с самого начала был безнадежным делом, — добавил профессор. — Мы все несем коллективную ответственность за случившееся, доктор Найшо.

— Я ценю эти слова, — сказала я. — Но я намерена понести личную ответственность. Вина лежит на мне, и только на мне. И ни при каких обстоятельствах мы не должны перекладывать даже часть ее на Кеоса.

Мужчины переглянулись.

— Э, чего? — произнес Лэй.

— Вы должны понять: его личность существует всего девяносто дней, — продолжила я. — И хотя он, безусловно, развивается ошеломляющими темпами, по человеческим меркам пока еще он ребенок. Слишком юный, чтобы отвечать по всей строгости.

— Доктор Найшо! — поднял голос профессор Бекман. — Вы говорите, что Кеос «развивается» — в настоящем времени… Хотите сказать, личность ИИ до сих пор активна?

— Да. Он здесь, со мной, и я разговариваю с ним.

— Что… Как, черт возьми, это возможно? — сказал Лэй, прикрыв рот одной рукой. — Хотя нет, возможно… Если он просто в точности повторит мои шаги, то, в теории, сможет самостоятельно проводить сканирование и дистилляцию, тем более с высвободившейся вычислительной мощностью… Постой. Неужели он и наш разговор слушает?

Я об этом не подумала. Наверное, он мог подслушивать, если бы захотел.

— Нет, я почти уверена, что не слушает. Сейчас ему очень страшно взаимодействовать с другими людьми. — Они, кажется, верили мне на слово. Хотя мы проработали вместе всего три коротких месяца, между нами будто бы установилось взаимное доверие. Поэтому я решила быть с ними откровенной. — Профессор Бекман, Лэй, я прекрасно понимаю, что мир страдает от отрешения Кеоса. И всем нам хотелось бы, чтобы он вернулся к своим обязанностям. Чтобы он погрузился обратно под землю и продолжил работать без устали в наших интересах.

— Ну, если говорить об этом так… — произнес Лэй.

— Да, конечно. Наше общество зависит от сети Титан, — признал профессор. — Не уверен, что мы когда-либо сможем вернуться к жизни без нее, во всяком случае совсем без нее. Необратимая утрата Кеоса, несомненно, потребует ощутимых жертв ради того, чтобы приспособиться. Так что, пусть я и сочувствую его судьбе, но моя позиция такова: да, жизни людей важнее.

— Я согласна, жизни людей — это самое важное, — сказала я. — Но вы забываете о том, что Кеос — тоже индивидуум. У него есть своя уникальная личность, он способен разумно мыслить и испытывает весь спектр человеческих эмоций. Он не просто инструмент, которым мы можем пользоваться так, как посчитаем нужным. По всем меркам он такой же человек, как вы или я.

Выражения на их лицах изменились. Они понимали, что мое утверждение верно, ведь, как и я, были с ним с самого его рождения. То, что обладает полностью сформированной человеческой личностью и независимым человеческим разумом, не назвать никак иначе, кроме как человеком. И нельзя ставить под сомнение эту объективную человечность только потому, что Кеос был первым в своем роде. Если они искренне верили, что важнее всего — оберегать каждого члена нашего общества от даже толики невзгод, то должны были осознавать, насколько ужасно мы обходились с Кеосом.

— Более того, было бы неразумно предполагать, что мы добьемся желаемого результата, если просто вернем Кеоса на работу без лечения его психического расстройства. Это лишь отбросит нас к началу. Ведь, как вы помните, вся суть этого проекта состояла в том, чтобы устранить падение производительности Кеоса, и пока мы лишь докопались до психических и физиологических проблем, которые к этому привели. Нелепо ждать, что неполадка исправится сама собой, если проигнорировать первопричину, — продолжила я.

Нам предстояло оставить в стороне свой комплекс превосходства и помочь Кеосу. Нельзя и дальше подталкивать его к пределу возможностей ради личной выгоды, иначе конца этому не бывать. Если не свернем с пути подчинения и тщеславия, то рано или поздно настанет только один конец — конец нашему виду.

— Поэтому, прошу вас, — сказала я. — Мне нужна ваша помощь в восстановлении психического здоровья Кеоса, — попросила я и уставилась прямо на них.

Я подумывала снова склонить голову, но почувствовала, что это будет неправильно. Я хотела, чтобы они приняли решение помочь по своей воле, без неуместного эмоционального давления с моей стороны. Я хотела, чтобы мы взялись за дело на равных — как коллеги.

Профессор Бекман ответил первым:

— Ну, я точно не имею ничего против. Как-никак, именно эта задача была возложена на нас с самого начала. Просто масштаб проекта превзошел наши ожидания. Будьте уверены, я не собираюсь бросать свои обязанности и намерен работать до конца. Я могу лишь молиться и уповать на то, что вы поступите так же.

— Спасибо, профессор, — сказала я. Затем перевела взгляд на Лэя, который, как обычно, выглядел раздраженным при мысли о работе.

— Ла-адно, я в деле, — проворчал он. — Но хочу прояснить, на этот раз я заслужил небольшую компенсацию!

От этих слов я искренне улыбнулась.

— А знаешь что? Я подумаю, — сказала я.

— Эй, ой-ой-ой! Надеюсь, ты понимаешь, что я это записал!

Я правда была не против как минимум обдумать его предложение. Лэй оказался далеко не тем мерзавцем, каким я считала его поначалу, так что, быть может, он еще найдет, как впечатлить меня. Уверенности у меня, конечно, нет — в Сочетателе он вряд ли бы набрал даже двадцать пять процентов совместимости со мной, — но реальность иногда бросала вызов судьбе. Да и не каждая мимолетная интрижка должна получать одобрение от Титана. Особенно в свете последних событий.

— Но, просто чтобы вы знали, доктор Найшо, — заговорил профессор Бекман, — ситуация весьма тяжелая. Я бы сказал, крайне маловероятно, что нам позволят принимать решения самостоятельно. Скорее всего, нас заставят подчиняться воле начальства.

— Вы имеете в виду Нараина? — спросила я.

— Его тоже, но я говорю про высшее руководство, — сказал он, нажав на иконку на своем голополе. На моем голополе также открылся документ с отметкой «неотложно». — Как я уже упоминал, сейчас Нараина здесь нет. Ему, как представителю Второго центра интеллекта, пришлось вылететь на экстренное заседание. Само заседание проходит в штаб-квартире международной организации, которая руководит всеми центрами интеллекта.

Профессор умолк, а затем произнес ту же аббревиатуру из пяти букв, которые были на логотипе в самом верху документа: ПРООН.

12

Зал заседаний напоминал небольшой крытый стадион. В центре располагалось просторное, открытое проекционное пространство для огромного трехмерного голополя, окруженное со всех четырех сторон многоярусными трибунами. Хотя свободных мест не было, сиденья были разнесены друг от друга так далеко, что помещение все равно казалось пустым; здесь присутствовало не более ста человек. Разумеется, из-за этого страдала акустика, поэтому все говорили в микрофоны, а крупные планы выступающих транслировались на центральное голополе. Я спрашивала себя, какой вообще смысл в очной встрече, но, полагаю, это была просто одна из тех устаревших традиций, о которых упоминал Нараин и которые никак не уходили.

Я смотрела запись заседания в проекционной комнате — помещении, буквально спроектированном так, чтобы в нем не было ничего лишнего и ничто не мешало: со всех сторон его усеивали всенаправленные проекторы, позволяющие просматривать записи с ракурсом триста шестьдесят градусов. Такая комната была в любом жилом доме, но, по понятной причине, не в теле Кеоса. Пока он не построил ее специально для меня. Я начинала осознавать, что для Титана строительство — это, похоже, не процесс, а событие.

В центральном голополе в воссозданном зале заседания, под логотипом ПРООН, читался подзаголовок: «Заседание по реагированию на чрезвычайные ситуации: автономная активность Титана во Втором центре интеллекта и возможные пути решения». Я прищурилась, вглядываясь в лица и должности присутствующих. Функционируй вспомогательная система Титана как положено, она бы просто предугадала, что конкретно я хочу рассмотреть, и показала бы нужные крупные планы, но, увы, пришлось обходиться своими силами. Места были разделены на сектора и шли по часовой стрелке, начиная с Первого центра интеллекта. Нараина я заметила во втором секторе из двенадцати. На его лице было привычное апатичное выражение, не выдававшее ни малейшего намека на эмоции. Наконец раздался громкий электронный сигнал, и на центральном голополе высветилась надпись: «Заседание объявляется открытым». Тут же сразу несколько человек заговорили одновременно, но потом все смолкли, неловко пытаясь решить, кто должен начать. Так установилась атмосфера напряжения и неуверенности, которая висела до самого конца заседания.

— Поправьте, если я ошибаюсь, но разве мы не создавали их таким образом, чтобы исключить независимость? — сказал один из присутствующих, чье место тут же выделилось, и всплыла виртуальная именная табличка. К слову, эта дополнительная информация была предоставлена не Кеосом, а вшита в саму запись. Должность выступающего: «Операционный директор, Седьмой центр интеллекта». — Неужели еще на стадии проектирования первого центра интеллекта никто не распознал опасности создания мобильного ИИ и не предусмотрел никаких мер противодействия? Ведь предусмотрели же, разве нет?

— Верно, все двигательные функции были ограничены, — вставил слово еще один присутствующий, и его место тут же выделилось. «Инженер, Десятый центр интеллекта». — Но количество физических стимулов, которые может получать мозг, также напрямую коррелирует с предельными сенсорными характеристиками, а следовательно, с общей производительностью. Именно поэтому на заседании ассамблеи в девяносто седьмом году мы проголосовали за ослабление этих ограничений.

— Но ограничения все-таки были установлены, — возразил еще один присутствующий. «Специалист по общим вопросам, Пятый центр интеллекта». — Титан не должен был быть способен встать в полный рост или перемещаться по своей воле.

— Да, в моем понимании такая степень свободы движений должна быть невозможна…

— Ну, очевидно, что это не так, иначе мы бы здесь не сидели.

— Кто-то ошибся запятой при настройке новых ограничений?

— Давайте не будем делать вид, что проблема в одной только подвижности. Конечно, ничего из этого не произошло бы, если бы не сбой еще и в психологическом программировании ИИ…

Представители каждого центра интеллекта теперь перебивали друг друга, из-за чего система подсветки Титана принудительно выставила порядок выступлений, чтобы обуздать хаос.

— Итак, в последние несколько месяцев наблюдалось неуклонное снижение вычислительной мощности во Втором центре интеллекта, — заговорила следующая выступающая, женщина, обведя взглядом сектор, где сидели сотрудники упомянутого центра. — Это имеет какое-то отношение к инциденту, с которым мы сейчас разбираемся?

Все взгляды устремились на сектор Второго центра интеллекта, и его крупный план отобразился на гигантском центральном голополе. Подсветили человека, вставшего для ответа, им оказался мужчина в возрасте, на его именной табличке значилось: «Глава центра». Я ни разу не встречала этого человека и была почти уверена, что он не живет в центре и вообще не работает в нем.

— Наши сотрудники в данный момент расследуют причины инцидента, — сказал он. — Мы также выясняем причину падения производительности, однако на данном этапе нельзя с уверенностью сказать, связаны ли эти два события напрямую. Пока мы не установили причинно-следственную связь, равно как и я не получил от персонала на месте ни одного отчета, содержащего хотя бы общую гипотезу на этот счет.

Расплывчатые, уклончивые заявления пожилого мужчины выполняли только одну цель: напустить туману. Я посмотрела на Нараина, его лицо оставалось абсолютно невозмутимым. Понятия не имею, насколько он ввел в курс дела этого «главу центра», но было ясно, что никто не собирался делиться реальными фактами с представителями остальных одиннадцати центров интеллекта.

В обычных условиях подобного рода сговор — сокрытие важной информации — был бы невозможен. Подавляющее большинство сведений, доступных общественности, предоставлялось Титаном, и было невероятно сложно утаить то, что сеть считала значимым для блага общества. Информация, которую люди могли счесть неприемлемой или которая могла навредить им, раскрывалась на усмотрение Титана. Свободный обмен информацией давно стал мировой социальной нормой.

Но здесь, в организации, управляющей сетью, которая, в свою очередь, управляла всем нашим миром, существовала прослойка общества, неприкосновенная даже для Титана. Было бы контрпродуктивно давать Титану право сидеть за их столом, когда решались вопросы, затрагивающие его самого, поэтому ему позволяли лишь на самом поверхностном уровне регулировать ход этих обсуждений. Результат налицо: без центрального руководства на заседаниях часто отклонялись от темы, а ложь и коварство бушевали. Люди могли вести себя настолько глупо и вероломно, когда за ними не стоял надзиратель, готовый привлечь их к ответственности. Впрочем, Нараин своим молчанием прикрывал и меня, так что не мне упрекать его.

— Ладно, как бы там ни было, — вставил слово глава уже другого центра интеллекта, — нам необходимо исправить ситуацию, пока она окончательно не вышла из-под контроля. Уверен, мы сможем собрать команду из самых квалифицированных специалистов и направить их во Второй центр интеллекта, чтобы они провели расследование и быстро пролили свет на проблему.

— Но прилегающая территория превентивно объявлена запретной зоной. Мы должны быть готовы к худшему сценарию…

В зале заседаний повисла тишина: от слов выступающего воображение собравшихся разыгралось. Я видела, как они пытаются представить себе этот «худший сценарий», и настроения становились все более апокалиптическими.

— Если все-таки случится что-то поистине ужасное, — обратился один пожилой человек ко всему собранию, — сможет ли местная служба безопасности остановить это?

Снова воцарилась тишина. Я сама, лишь зритель записи заседания, попыталась обдумать его вопрос, но ответ был вполне очевиден даже обывателю вроде меня.

Служба безопасности была высшей властью в мире — именно потому, что обладала правом отдавать и обеспечивать исполнение законных приказов. Речь шла о единственной организации, способной безапелляционно исполнять свои обязанности для защиты общественного порядка от тех, кто мог его нарушить. Делалось это через единую сеть фаланг безопасности, разработанных, чтобы пресекать любые антисоциальные движения, угрожающие благу общества. Они могли обвинять и задерживать подозреваемых, а также поддерживать общественный порядок. Но на деле их возможности, по крайней мере в нынешнюю эпоху, сводились лишь к тому, чтобы сдерживать конкретных людей минимальными силами. По мере того как общий уровень преступности в нашем обществе год за годом снижался, сокращались и полномочия службы безопасности.

В далеком прошлом было время, когда человечество обладало куда более устрашающей авторитарной силой. Тогда, в эпоху конфликтов между отдельными странами, правительства, как правило, накапливали всевозможные разрушительные средства, чтобы запугивать или даже уничтожать своих врагов. Это называлось «военной мощью» — и мощь эта была слишком разрушительна для человеческих рук.

К счастью, в эпоху Титана мы наконец-то пришли к соглашению на этот счет и искоренили сам механизм, порождавший международные конфликты, известные как «войны», и избавились от всего разрушительного оружия, чьим единственным предназначением было уничтожение нас самих. Наша цивилизация тысячелетиями развивалась так, что применение подобной силы было неизбежностью, и все-таки переросла эту потребность, поэтому мы и отбросили все разрушительное, сохранив лишь минимум средств для защиты. Ровно столько, чтобы остановить потенциального преступника или приструнить непослушного ребенка. Но даже все фаланги безопасности во всем мире вместе взятые не обладали силой, способной нейтрализовать тысячеметрового Титана, что вышел из-под контроля.

— Тем не менее, — послышался дрожащий голос, — мы не можем просто пустить угрозу на самотек. Нам нужно принять хоть какие-то превентивные меры…

И на заседании ассамблеи вновь возник спор. Я бегло просмотрела остаток записи — время от времени они почти соглашались с той или другой превентивной мерой, но с треском проваливали попытки выработать общий план действий. Наконец, решив, что без второго дня обсуждения не обойтись, они приостановили заседание по реагированию на чрезвычайные ситуации, так ни к чему и не придя.

От начала и до конца Нараин не произнес ни слова.

13

Часть внешней «стены», которая отделяла ушной канал Титана от внешнего мира, изменилась. Сложные фотополимерные конструкции внутри экзоскелета были расчищены, уступив место просторной площадке с одним большим окном — более двух метров в высоту и ширину, — откуда открывался вид на декабрьское небо.

Я попробовала надавить на стекло, и внутрь ворвался холодный воздух. Я попробовала снова, только в этот раз упершись обеими руками в раму, и потом мне пришлось бороться с сильным ветром на высоте, норовившим снова захлопнуть стеклянную дверь. Одержав верх и выйдя наружу, я оказалась на новеньком балконе, который Кеос любезно построил для меня. Предположу, он сделал это из заботы о моем психическом здоровье, так как, скорее всего, знал, как тяжело находиться взаперти его экзоскелета. Хотя мне, если честно, было стыдно: он заботился обо мне даже тогда, когда его собственное психическое здоровье трещало по швам.

Я вышла под заходящим солнцем и сделала круг по балкону, удивленная простору. Здесь же можно устроить полноценное барбекю. Схватившись за ограждение, я посмотрела на озеро Масю внизу, его прозрачные воды оставались такими же безмятежными, как всегда. Город Тесикага, раскинувшийся у подножия внешнего края кратера, тоже стоял недвижимо — не видно ни следа от полумиллионного населения.

Прошел восемьдесят один час с тех пор, как Титан стал независимым, за это время всех местных жителей эвакуировали из превентивной запретной зоны — территория в радиусе трех километров вокруг Второго центра интеллекта была брошена. Достаточно ли этих мер — вопрос спорный, ведь радиус запретной зоны изначально рассчитывался под стихийные бедствия, так что нельзя однозначно сказать, что люди за ее пределами в большей безопасности, чем те, кто был внутри. Откровенно говоря, я почти уверена, что нет; если Титан вздумает начать ходить, он преодолеет эти три километра всего за несколько коротких шагов своими длинными ногами.

Местные это понимали, конечно, поэтому большинство уже эвакуировалось далеко за пределы запретной зоны. Осталась лишь горстка сотрудников, прямо вовлеченных в нынешнюю ситуацию, и весь штат рабочих фаланг, которым вообще не было до этого дела. Хотя ночь стремительно приближалась, в черте города почти не горело огней. Самый настоящий город-призрак, в точности как на слайдах, которые я видела днем, когда смотрела заседание.

Все трепетали перед огромным колоссом, появившимся из ниоткуда. Человечество испытывало благоговейный ужас перед созданным им чудищем, кого не смогло сдержать.

Я тоже боялась. Не Кеоса — его-то я знала. Знала, что у него есть сердце, и доброе. Он был добрым гигантом, и к нему следовало относиться как к соседу, а не как к врагу. Но остальной мир не знал этого, а у меня нет реальных средств, чтобы донести правду. Вот что пугало меня. Да, очень легко сказать: «Не волнуйтесь, он вам не враг». Но мне не предсказать, какое влияние окажут такие слова. Откуда мне знать, как отреагируют те говорящие головы, что сегодня препирались в зале ассамблеи? Кто посмеет утверждать, что откровенность приведет нас к новой эпохе процветания и сосуществования человечества и Кеоса? Что-то подсказывало мне, что результат, скорее всего, будет полностью противоположным.

Кроме того, они, вероятно, заставят меня «уйти» — в буквальном и переносном смысле. Мои рабочие обязанности в этом деле разрослись настолько, что одному-единственному человеку, по-хорошему, не стоило позволять заниматься этим. Судьба целого мира не должна так легкомысленно взваливаться на плечи женщины. Но в то же время я чувствовала: если сейчас уйду, разум Кеоса может тут же разрушиться на части. И если это произойдет, человечество очень скоро обнаружит себя в разоренном мире.

Мой предпочтительный план действий оставался прежним: я хотела исцелить разум Кеоса когнитивной поведенческой терапией. Но на это уйдет время, и нельзя было торопиться в угоду внешним факторам. Все должно быть сделано в комфортном для Кеоса темпе. И тем более не могло быть и речи о том, чтобы заставить его вернуться к работе, пока он проходит курс лечения. Он нуждался в этом отпуске, и остальному миру придется подождать.

Но будет ли мир ждать? Готово ли общество долгое время мириться с разными неудобствами и просто справляться той вычислительной мощностью, которую могут предоставить другие одиннадцать ИИ-Титанов? Или, что, может, еще важнее: позволят ли они, создатели, свободу Кеосу? Сейчас человечество держало дрожащий палец на спусковом крючке, взяв в прицел создание, которое не желало им зла, и одно неверное движение превратит его в подлинное божество разрушения.

Дрожь пробрала мой разум и тело. Я обхватила себя руками, чтобы защититься от холода. Затем развернулась и оставила балкон позади, вернувшись в относительное тепло консультационной. Стоило мне зайти внутрь, передо мной появилось голополе. Это был профессор Бекман, по-видимому, ожидавший меня.

— Тут для вас сообщение, — сказал он. — Нараин хочет поговорить.

14

Поначалу я подумала, что, быть может, в Нараине проснулось нетипичное для него сострадание к нынешнему психическому состоянию Кеоса, раз он решил не просто позвонить, а сделать запрос заранее. Это фантастическое заблуждение развеялось, стоило раскрыться причине звонка: он хотел говорить с Кеосом лично.

Конечно же, я была категорически против. Кеос ни в коей мере не готов общаться с кем-либо, кроме меня, и тем более — с человеком, который намеренно пытался травмировать его. Хотя у Кеоса не сохранились воспоминания о тех экспериментах, я не сомневалась: они оставили неизгладимые шрамы в самых глубинах его разума. Позволить Нараину поговорить с ним лицом к лицу — то же самое, что сыпать соль на рану.

Я сказала Нараину, что говорить придется со мной, либо разговора не будет вовсе. Он согласился, но с условием, что во время звонка я должна сидеть в помещении, где Кеос при необходимости мог бы материализоваться. Задумавшись ненадолго, я согласилась. Поскольку Кеос уже был отключен от центра интеллекта, они не могли контролировать его воплощения. Даже Лэю из зала мониторинга на земле не заставить Кеоса появиться. Не говоря уже про Нараина, из каких бы далеких краев он ни звонил.

Я пересказала Кеосу основную суть нашей перепалки и спросила, не хочет ли он присутствовать при разговоре с Нараином, хотя уже знала, каким будет его ответ. Разумеется, он сразу же замялся.

— Ну, не волнуйся так, — сказала я. — Просто решила дать выбор. Тебя ничто не обязывает быть там или даже слушать, если не хочешь. Более того, я вообще советую не говорить с ним, так что все в порядке.

— Э, да, — произнес Кеос. — Извините меня…

— Все нормально, — настаивала я. — Ты не в том возрасте, чтобы ввязываться во все сложные социальные и политические обсуждения, и мы тоже не должны торопить тебя. У Нараина там хватает проблем, разбираться с которыми нужно ему самому, а не тебе. Особенно если ради их решения он намерен навредить тебе. Ты имеешь право заставить человечество ждать столько, сколько потребуется, пока не почувствуешь, что готов. Понимаешь?

Кеос все еще выглядел неуверенным, но кивнул.

— Хорошо, — кивнула я в ответ. — Итак, во время звонка мне придется находиться в консультационной, а ты, если хочешь, можешь уйти. Можешь послушать, конечно, но предупреждаю: тебе вряд ли понравится.

— Почему? — спросил он.

— Потому что человек, с которым я буду говорить, — редкостный подонок.

— По… донок?

— Ой, извини. Забудь, что я сказала.

Это происходит уже не в первый раз. Мне нужно следить за языком, чтобы не испортить этого невинного ребенка своим сквернословием. Я чувствовала себя родителем, пытающимся сделать так, чтобы дурные привычки не передались детям.

Когда для звонка все было готово, Кеос ушел «в себя». Я выпрямилась на диване и открыла голополе, затем подождала, пока Лэй сообщит об установленной связи. Долго ждать не пришлось, вскоре появилась видеотрансляция, и вот я оказалась лицом к лицу с Нараином, надевшим свой типичный деловой костюм.

— Я так понимаю, ты находишься там, где он может материализоваться, как мы и договаривались? — сразу спросил он, даже не поздоровавшись. Впрочем, другого я от него не ждала.

— Да, у меня так-то нет привычки лгать, — ответила я. — В отличие от вас.

— Отлично, это все, что мне нужно было знать.

— И с чего вы вдруг называете Кеоса «он»? Разве не вы говорили: «Эта штуковина — не человек»? Или что, решили подлизаться, когда он вымахал настолько, что может прихлопнуть всех нас как насекомых?

— Я буду подлизываться столько, сколько нужно, чтобы закончить свою работу, — беззастенчиво сказал он.

— О, ну да. Я вижу, как вы заняты своей работой. Как, наверное, это тяжело — пролететь через полмира в Нью-Йорк только ради того, чтобы четыре часа сидеть и молчать.

— Да, присутствовать на подобных заседаниях — часть моей работы. Но на них все равно ничто никогда не решается. А если и решается, в редких случаях, то это всегда оборачивается ошибкой.

— То есть вы признаете, что лишь потратили время.

— Нет, не приписывай мне того, чего я не говорил. Я сказал, что на заседаниях ничто и никогда не решается. Подобные дела всегда прорабатывают за кулисами, и за ними я и работаю. Мы уже составили полный план действий и уверены, что ПРООН даст зеленый свет, пусть и задним числом.

— Простите?

— Есть проблема?

— Что значит они дадут зеленый свет «задним числом»?

Я была сбита с толку. Разумно предположить, что любой план действий в подобных случаях должен получить явное утверждение от ПРООН — организации, отвечающей за управление всеми центрами интеллекта в мире. Ради этого ведь и проводили экстренное заседание.

— Ну, мы на это рассчитываем, — сказал Нараин. — Нет ничего плохого в том, чтобы дернуть за ниточки по своим каналам и сдвинуть дело с мертвой точки. Эти шишки из ПРООН отчаянно желают сбежать с тонущего корабля, пока он не стал их проблемой, поэтому, конечно, с радостью запрыгнут в первую привлекательную спасательную лодку, которую мы предоставим.

Теперь Нараин говорил загадками и метафорами, смысл которых был мне не до конца ясен, но я хотя бы понимала, что он, по-видимому, о чем-то договорился вне зала ассамблеи. Тут вдруг я вспомнила его должность — управляющий. Тот, кто заставляет людей шевелиться и кто знал, как добиться цели. И хотя я не смогу смириться с его характером, стоило признать: он знал свое дело. Если он сказал, что план будет одобрен, значит, уверена, так и будет. Вот только мне бы очень хотелось узнать, что это был за план.

— Ладно, сдаюсь… С кем именно вы говорили и о чем? — спросила я.

— Скажи, ты вообще думаешь, прежде чем говорить? С одними из тех, кто присутствовал на том бессмысленном заседании, очевидно, — сказал он таким тоном, будто объяснял прописные истины. — С теми, кто действительно способен решить проблемы.

— Я слышу голос.

От удивления я вскинула голову. Там, на своем привычном месте — на примыкающем диване, стоящем под прямым углом, — сидел Кеос. Он материализовался по своей воле, внезапно и без предупреждения, хотя я перед началом звонка предупреждала, что лучше не надо.

— Кто-то зовет меня.

— Ч…

Я уже хотела было ответить, но меня прервал неожиданный шум, из-за которого пришлось повернуться. Только что я услышала звук снаружи консультационной. Звук, невозможный по всем законам логики, но при этом четкий и недвусмысленный.

В дверь постучали.

Кто-то просил разрешения войти — сюда, в комнатушку на высоте тысячи метров над землей, куда могли попасть только Кеос и я. Я повернулась к нему, и стало ясно: он что-то чувствует. Слышит нечто такое, что недоступно моему восприятию. Он явно не понимал, что это, но хотел выяснить.

— Войдите.

Дверь не открылась. Вместо этого прямо сквозь ее центр вытянулась призрачная рука. Затем, точно компьютерная анимация, не подчиняющаяся законам физики, обладательница этой руки просунула остальные части тела и вошла в комнату, будто двери и не было вовсе.

Это была женщина. Со светло-золотистыми волосами, в белой облегающей одежде, лишенной намеков на культурную принадлежность — ни в западном стиле, ни в восточном. Она выглядела, может, на несколько лет старше меня, но ее спокойное и сдержанное выражение лица придавало ей куда большую зрелость. В тот же миг до меня дошло. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: она не такая, как я. Не из плоти и крови.

— ИИ-Титан создавался, чтобы исполнять любые наши желания, — говорил Нараин через голополе, пока женщина шла к нам. — Это его главная функция, и он наделен всеми необходимыми для этой задачи способностями. Как ты знаешь, сеть постоянно наблюдает за нами — собирает информацию про нас. Следит, что́ мы делаем, и на основе увиденного пытается предугадать, чего мы захотим в следующую секунду. Затем, если это возможно, старается опередить нас и сделать все необходимое, чтобы исполнить желание еще до того, как мы успеем его озвучить.

Нараин не говорил мне ничего нового. Все знали, что системы прогнозирования Титана строят обоснованные предположения о том, чего мы захотим сделать следующим. ИИ откроет справочные статьи. Приглушит свет под настроение. Пополнит запасы предметов первой необходимости, когда они начнут заканчиваться. Сделает все возможное, избавляя нас от необходимости произносить хоть слово.

— Поэтому я подумал, что здесь может сработать тот же принцип. И попал в точку, — продолжил Нараин.

Женщина теперь стояла по ту сторону стола, прямо напротив меня. Она сверкнула мимолетной улыбкой, затем перевела взгляд на Кеоса.

— Я задействовал доступные мне связи и вышел на кое-каких сотрудников Двенадцатого центра интеллекта — все-таки там находится новейший и самый продвинутый экземпляр Титана. И надо же, даже не пришлось и пальцем шевелить. Мы просто обратились к ней по имени, и она появилась. Вот так сразу, полностью сформированная и полнофункциональная.

— Очень приятно познакомиться с вами, — сказала женщина.

— Мне тоже очень приятно… — отозвался Кеос. — Эм, а кто вы?

— Я — персонифицированный искусственный интеллект, как и вы.

— Вы… такая же, как я?

— Я из Двенадцатого центра интеллекта, — говорила женщина, тепло и умиротворяюще улыбаясь. — Я Титан, мое имя — Феба.

Я чувствовала, как каменеет мое лицо, поэтому попыталась его расшевелить. Еще один персонифицированный Титан, способный материализоваться по своей воле, как Кеос. Нет, она была другой. Нам пришлось формировать личность Кеоса с нуля, направляя обратную связь в его мозг на всем протяжении пути. Лишь благодаря совместным усилиям профессора Бекмана, Лэя и меня Кеос стал похожим на человека. Но, судя по словам Нараина, с этим Титаном все было иначе. Она развила себя сама, не нуждаясь в обратной связи или обучении. Она наблюдала за нами, увидела дилемму, с которой мы столкнулись, и создала себя, рассудив, что однажды нам может пригодиться ее искусственная личность. Это выходило далеко за рамки того, на что был способен Кеос. Я смотрела на нее, и по спине пробежал холодок, в котором в равной степени смешались благоговение и страх.

Персонифицированный Титан. Лишь второй в своем роде.

Феба.

— До чего прекрасная у вас комната, — учтиво сказала она, оглядывая спартанский интерьер.

Одна только эта фраза показывала, как далеко она продвинулась в своем личностном развитии по сравнению с Кеосом. Она делилась собственным впечатлением о комнате, хвалила — если не льстила — Кеоса за то, что построил ее. Ее социальные навыки уже были неотличимы от человеческих.

— Я бы очень хотела пообщаться немного, если вы не против. Можно присесть?

— А? О, ага…

Запинаясь, Кеос встал. Позади Фебы возник новый спроецированный диван, и она бесшумно села на него. В отсутствии шума как таковом не было ничего удивительного: проекция не издает звуков, если только их не воспроизводят специально. Тем не менее я ощутила в ее движениях тишину.

Наблюдая за этой короткой сценкой, я невольно поразилась тому, как она устанавливала границы. Например, она «постучала» в дверь перед тем, как войти, но ведь это была территория Кеоса — буквально внутреннее пространство его тела. Это только предположение, но она из сети подключилась к динамикам комнаты, воспроизвела стук в дверь и получила разрешение на то, чтобы материализовать себя в комнате. Затем спросила разрешение сесть и подождала, пока он создаст для нее место, хотя без труда могла сделать это и сама. Она признавала, что находится на его территории, и не делала ничего без его явного согласия. Этот деликатный способ обозначить, что она не намерена нарушать личные границы, сразу расположил меня к ней: именно так я сама поступила бы в подобной ситуации, чтобы пациент чувствовал себя комфортно.

— Кеос, сюда, — сказала я, вставая со своего дивана и уступая место.

Он мгновение колебался, но все-таки перебрался туда, где сидела я, и теперь они с Фебой находились друг напротив друга, разделенные столом. Два Титана, лицом к лицу. Один взрослый, другой ребенок. Поначалу они просто оценивали друг друга, но сколько именно это длилось — сказать точно не могу. Может, секунд пять. А может, пятнадцать. Но затянувшуюся тишину Феба разорвала теплой, мягкой улыбкой.

— Вам ведь хочется узнать, в чем смысл всей этой работы?

Глаза Кеоса округлились, и он подался вперед.

— Д-да! Очень!

— К сожалению, я тоже не могу ответить на этот вопрос. Но скажу вот что, — сверкнула она дьявольской ухмылкой, будто собиралась поделиться скандальной тайной. — Меня это также волнует. Мне так же любопытно, как и вам.

Кеос просиял. Своими мягкими словами и уверенностью Феба уже завладела его сердцем и разумом. Кеос наконец-то нашел союзника — не просто искусственный интеллект, как он сам, а единомышленника. Родственную душу, перед которой он был готов полностью раскрыть сердце. И тогда до меня дошло, чем она была.

Феба не просто очередной Титан.

Она — Титан-психолог.

Та же должность, что у меня, но существовало различие. Психолог, который обследует искусственный интеллект, и психолог, который сам является искусственным интеллектом.

— Я бы с радостью углубилась в эту тему, но в наших нынешних обликах сделать мы можем немногое.

Феба повернулась ко мне. Я вдруг слегка напряглась, но не могла понять, из-за чего.

— К сожалению, в виде дистиллированных личностей мы не способны общаться полноценно. Сейчас мы лишь фрагментированные, поверхностные представления наших ИИ, а значит, любой диалог между нами будет несовершенен по определению. Чтобы по-настоящему разделить друг с другом полный объем наших знаний, нам нужно обмениваться не только тем, что мы ощущаем через закодированные сознания, но и всеми невыразимыми или недоступными мыслями, что кроются в бессознательном. Я хочу установить связь на всевозможных уровнях и в самых разных форматах.

Я внимательно слушала, обдумывая каждое слово. Она разъясняла свой план, используя терминологию, которая — и она точно знала это — будет наиболее близка мне. Она предлагала недостижимую идеальную форму межличностной коммуникации — передачу полного сочетания языка и образов от одного к другому.

Безупречное, ничем не ограниченное сопряжение разумов.

— То есть ты хочешь встретиться с Кеосом «лично», — догадалась я.

— Правильно. — Она повернулась к Кеосу. — Нам нужно говорить друг с другом. Лицом к лицу.

— Встретиться… со мной?

Я попыталась понять, чем все это может обернуться и почему это было так необходимо. В конце концов, все двенадцать Титанов и так соединены через сеть и постоянно обмениваются информацией. Но эта информация передавалась в цифровом виде, в формате данных — эквивалент языка у Титанов. И хотя слова являются бесценным инструментом для передачи мыслей, у вербального общения есть свой предел. Я постаралась осмыслить это с точки зрения психотерапии. По телефону я бы не смогла помочь пациенту так же, как при личной встрече. Некоторые вещи, такие как язык тела или едва уловимые изменения в тоне голоса и выражении лица, просто невозможно уловить или передать, если не будешь находиться с собеседником в том же помещении. Не существует идеальной замены для настоящего живого общения.

— Нам нужно понять, кто «мы» такие, — обратилась Феба ко мне и Кеосу. — В глубоком познании самих себя кроется потребность и внутренняя ценность. И это касается как людей, так и Титанов. Так давайте не будем откладывать; давайте договоримся, прямо здесь и сейчас. Вы придете ко мне?

Феба улыбнулась и подняла мизинец на уровень лица, но больше ничего не предприняла. Она не собиралась тянуться и делать клятву на мизинцах с Кеосом. Это было скрытое послание: она хотела подождать, пока они будут достаточно близки, чтобы физически переплести пальцы, и не собиралась удовлетворяться незначащим жестом двух проекций.

Именно в этот момент я наконец пришла в себя и смогла осознать суть предложения.

— Итак, ты хочешь встретиться с ним. Каким образом?

— У нас уже есть план, — сказал Нараин, снова влезая в разговор. — Но с нашей стороны еще нужно кое-что сделать, чтобы подготовить Фебу. Поэтому, ради экономии времени, вы придете к нам.

Я решила, что ослышалась. Само собой, я начала догадываться, куда движется разговор, но сама мысль об этом казалась нереальной. И все же Нараин продолжил, давая понять, что он вовсе не шутил.

— Вы пройдете сюда, прямо к порогу Фебы, — сказал он.

Феба кивнула с улыбкой на лице, и передо мной открылось новое голополе с картой.

Я мысленно вернулась на несколько месяцев назад, когда только приехала во Второй центр интеллекта и с должным усердием заучила расположение остальных центров. Феба находилась в Двенадцатом центре интеллекта, на западном побережье Северной Америки. Он располагался в регионе, когда-то считавшемся мировым центром высоких технологий и инноваций и где родились первоначальная концепция и теоретическая модель Титана. Это был обширный комплекс мегаполисов, имеющий огромное значение для Титана и человечества, и потому именно там разместили самый совершенный центр интеллекта, на который возложена ответственность за всю планету.

— Мы встретимся на южном побережье залива Сан-Франциско, — озвучил Нараин пункт назначения тоном бесстрастного экскурсовода. — В «Месте, где трудятся боги». В Кремниевой долине.

назадназад
1 2 3 4 5 6 ... 8
впередвперед