1
Я поставила багаж в углу построенной недавно гостиной, больше похожей на общую студию с открытой планировкой. Алебастровые стены и отсутствие удобств, если не считать кухонного островка со встроенной техникой в одном из углов, придавали помещению площадью примерно сто квадратов спартанский вид. Это был чистый холст комнаты, которой мог воспользоваться кто угодно и для чего угодно, ведь ее оформление не было рассчитано ни на что и ни на кого. Единственная отличительная особенность — громоздкое кресло, словно вырванное прямо из кабины космического корабля; оно было оснащено жесткими стабилизирующими перекладинами, предназначенными для удержания тела того, кто там сидит. Я нахмурилась, гадая, на какую же ухабистую поездку подписалась.
— Это просто на случай крайней необходимости, — поспешно объяснил Кеос, увидев мое скептическое выражение лица. — Вы не будете сидеть в нем весь путь, не волнуйтесь.
— Но трясти будет, ведь так?
— Да, при каждом шаге среднее вертикальное смещение составит одиннадцать целых семьдесят шесть сотых метра вверх и вниз.
— Замечательно, звучит смертельно.
Двенадцать метров — это высота двух-трех этажей небоскреба. Вынужденно выносить подобную тряску на протяжении долгого времени — суровая задача для любого человека.
— Все будет в порядке. — Кеос посмотрел в потолок. — Амортизаторы комнаты должны погасить любые перепады инерции, а гироскопические стабилизаторы удержат ее в ровном, фиксированном положении. Наше путешествие не станет смертельным, обещаю.
Я только и могла, что устало улыбнуться: это донельзя сухое и титановское объяснение того, почему не стоит бояться за свою жизнь, едва ли развеяло мои страхи. Однако он уловил мое настроение и решил успокоить меня — я почти видела, как его процессоры заработали на полную катушку, пытаясь достать из гигантского лексикона и связать вместе хоть какие-то слова утешения.
— Значит так, я буду ступать очень осторожно! Хорошо?
***
Спустя пять дней после встречи с Фебой мы наконец-то были готовы привести амбициозный план в жизнь. План таков: Титан высотой в километр должен был на своих двоих дойти от дома во Втором центре интеллекта у озера Масю до Двенадцатого центра интеллекта на западном побережье Северной Америки. Самый настоящий миф.
Детали маршрута продумала Феба. Хотя на бумаге все заслуги приписала себе ПРООН, было очевидно, что все разработано ИИ. Мне вспомнилось предостережение Нараина: человечеству нельзя позволять путаться под ногами в работе, которая должна быть сделана. ИИ превосходил людей в прокладке самых оптимальных маршрутов для любых путешествий задолго до того, как Титан появился в сети, так что давать людям шанс все испортить — просто безответственно. Маршрут Фебы отличался элегантной простотой.
Сперва мы переместимся от озера Масю на восток, к проливу Немуро. Оттуда перебираемся на остров Кунашир и движемся на северо-восток вдоль Курильских островов в сторону полуострова Камчатка. Затем идем на север по восточному побережью России вплоть до Берингова пролива, где перейдем на Аляску. Там мы пойдем на юг вдоль западного побережья Северной Америки, пока не достигнем пункта назначения — Сан-Франциско. Мы собирались двигаться по прямой по континентальным береговым линиям, держась, где возможно, мели и мелководья. Это был оптимальный путь.
Пройти по суше было нереально. Такой гигантский увалень, как Кеос, не может перемещаться по материку, не нанося огромный ущерб — пострадают не только города, попавшиеся на пути, но и неосвоенные земли и заповедники. Прямой путь через Тихий океан также был технически сложным. На Земле нет настолько больших транспортных судов, которые бы вместили Кеоса и перевезли его через океан. И хотя он предлагал «доплыть» до Северной Америки, затраты энергии на такую затею оказались бы непомерно высокими. Титанов не конструировали, держа в уме возможность их перемещения, — типового «потребления калорий» хватало ровно на то, чтобы мозг выполнял свои функции. С этой задачей легко справлялась комбинация электричества, вырабатываемого Электродом, и более «естественной» энергии, получаемой за счет катаболических реакций искусственного метаболизма. Но этого не хватит на полноценную физическую нагрузку вроде плавания, и в открытом океане отказ системы мог стоить Кеосу жизни.
Рост Кеоса составлял километр, и на ноги приходилось примерно четыреста метров, то есть он мог легко достать до океанского дна в любой прибрежной зоне вдоль нашего маршрута. Это также давало дополнительное преимущество: за счет плавучести снижались затраты энергии на каждый шаг, а заодно можно было в любой момент без труда связаться с персоналом, участвующим в проекте, и запросить поддержку и припасы. А еще это позволит своевременно отреагировать на чрезвычайную ситуацию. Вскоре маршрут был разбит на этапы, которые станут для нас с Кеосом ежедневным расписанием.
Общая протяженность маршрута от озера Масю до Сан-Франциско составила примерно одиннадцать тысяч километров. За один шаг Кеос мог покрыть расстояние в четыреста пятьдесят с копейками метров. Если предположить, что он будет держать эту ширину шага на протяжении всего пути, то наша цель находилась в двадцати пяти тысячах шагах. Для человека это число казалось не таким уж и страшным — пройти несколько тысяч шагов за день было довольно просто даже для того, кто ведет сидячий образ жизни. Но для такого колосса, как Кеос, были кое-какие поводы для беспокойства, из-за которых даже простая прогулка превращалась в поистине титанические усилия.
Во-первых, нужно было учитывать масштаб и то, как он влияет на скорость передвижения. Слоны ступают медленно, и за один их шаг муравьи успевают сделать десятки мелких шажков. Если Кеос попытается идти с той же скоростью, что человек, это обернется катастрофой — если, конечно, исходить из того, что это физически возможно. Но даже двигайся мы с оптимальной для его размеров скоростью, все равно нужно было держать в голове серьезные проблемы для окружающей среды. Нам придется продвигаться вдоль побережья крайне осторожно, чтобы не вызвать волны и подземные толчки, способные разгромить прибрежные поселения.
Добавим к этому огромные затраты энергии на путешествие, и затея снова усложняется. Безусловно, дальний переход по энергозатратам не шел ни в какое сравнение с плаванием, но он все равно требовал огромных ресурсов. Даже со всей энергией, которую Электрод мог выработать за сутки, и подпиткой от внешних источников нам придется тратить бо́льшую часть дня на подзарядку перед следующим шагом. Это значит, что наше время в пути ограниченно, независимо от скорости. Феба, беря во внимание множество факторов, высчитала, что Кеос может преодолеть за день максимум двести двадцать километров. С обычной длиной шага это всего лишь примерно четыреста восемьдесят восемь шагов, но, если учесть дополнительную безопасность для окружающей среды, их число, скорее всего, приблизится к тысяче.
В итоге было решено, что мы будем передвигаться восемь часов в день, а оставшиеся шестнадцать — отдыхать. Чтобы делать по тысячу шагов за эти восемь часов, нужно двигаться с частотой примерно два шага в минуту. Для человека такой темп покажется нелепым, но для Кеоса с его исполинскими размерами вполне подойдет. Средняя скорость ходьбы составит примерно двадцать семь километров в час — как у шоссейного велосипеда, и, по-моему, это впечатляюще для сверхмассивного небоскреба. Сам факт того, что Титан может передвигаться, уже был что-то с чем-то.
Так что нам предстоит пройти вдоль Тихоокеанского огненного кольца и прибыть в пункт назначения ровно через пятьдесят дней. Там нас будет ждать Феба. Сейчас она готовилась к встрече с помощью персонала Двенадцатого центра интеллекта, а также Нараина, находившегося прямо на месте, и они, несомненно, принимали все меры предосторожности, чтобы не допустить той же катастрофы, когда Кеос впервые поднялся из своей колыбели. Это будет первое целенаправленное «пробуждение» Титана, с предварительным согласием и при сотрудничестве сети и человечества. Никто не знал, насколько успешным окажется этот беспрецедентный шаг, но мне оставалось поверить в совместные усилия Фебы и Нараина и в то, что они сделают свою работу вовремя — пожалуй, в Нараине это было единственным, в чем он хорош. Я искренне верила, что они все подготовят к нашему прибытию, и не позволяла себе переживать об этом. У меня хватало и своих забот.
***
— Получается, все готово, доктор Найшо? — спросил профессор Бекман по голополю.
— Ага, — ответила я. — Я готова как никогда.
Я потрясла свой стул, проверяя его на устойчивость. Это был самый обыкновенный старый добрый кухонный стул. Очень легкий, без спинки и даже не крепился к полу. Одного качания бедрами достаточно, чтобы он заскользил по полу. Я поглядела на Кеоса, тот стоял рядом со мной и с горящими глазами ждал сигнала. Я даже не стала проситься в кресло с перекладинами. Если так я погибну, ну и пусть.
— Хорошо, тогда проговорим все в последний раз перед отправкой, — сказал профессор. — Первый пункт назначения на сегодня — северное побережье пролива Немуро, в пятидесяти пяти километрах и ста метрах, или примерно в двухстах пятидесяти трех шагах от вашего текущего местоположения. Расчетное время прибытия — десять часов тридцать пять минут. Как только доберетесь до промежуточного пункта у национальной автомагистрали Кунашир, мы проведем первое тестирование подводных систем.
— Поняла, — сказала я.
— С моей стороны все проверки сделаны, — донесся фоном голос Лэя. — Если готовы, можем приступать.
Профессор Бекман повернулся, кивнул, затем указал:
— Начинайте.
На мгновение воцарилась тишина. Затем раздался низкий гул, как раскат далекого грома или небольшое землетрясение. На одном из многих окон на моем голополе транслировалось видео с дрона, находившегося на хорошем расстоянии. Я видела, как гигант высоко поднял ногу. Мы уже двигались.
Он медленно опустил ногу на землю, сминая толстое зеленое покрывало. На кадрах оно выглядело как плоский луг, а на самом деле это был горный лес, полный высоких деревьев и уголков дикой природы — и все это сейчас сминалось ногой. Когда стопа коснулась земли, листья, ветви и даже целые стволы деревьев, точно капли воды, взметнулись возле лодыжки. Словно Титан весил так много, что его вес и сила в самом деле давали древесному морю свойства жидкости.
Он поднял другую ногу и сделал второй шаг. Горный массив вокруг озера Масю был для Кеоса не более чем камешком на дороге: он с легкостью пересек хребет, подняв огромное облако пыли, когда нога опустилась по ту сторону гряды. В голове не укладывалось, что я была частью разворачивающихся на голополе событий, а не просто смотрела фильм, уютно устроившись у себя дома, — впрочем, это впечатление во многом создавало то, что в гостиной на километровой высоте не ощущалось ни малейших толчков.
Я закрыла глаза и сосредоточилась на собственных ощущениях, пытаясь уловить хоть какой-нибудь намек на вибрацию. И ничего — ни толчков, ни даже микроземлетрясения магнитудой в один балл. Комната стояла совершенно неподвижно. На голополе я наблюдала, как Титан продолжает свою тяжелую поступь, и представляла себя сидящей где-то у него в голове — так и было, — которая поднималась, опускалась и даже шаталась из стороны в сторону. Неужели такую тряску и впрямь могли погасить амортизаторы и гироскопические стабилизаторы? Да так, что не ощущался ни малейший намек на колебание?
— Видите? Я говорил, все будет хорошо, — сказал Кеос с гордым видом.
Я, обессиленная, выдохнула от облегчения, чувствуя, как напряжение в теле наконец отступило. Снова я повторила ошибку и усомнилась в способностях Титана. Глупо пытаться оценивать Кеоса через призму человеческого «невозможного». Мне надо полностью отказаться от здравого смысла, чтобы по-настоящему поверить в него. К счастью, я подозревала, что в следующую пару месяцев смогу обойтись без здравого смысла, ведь требовать его некому — здесь будем я и он. Только мы вдвоем.
Двадцать девятое декабря, две тысячи двести пятый год.
Наше путешествие началось.
2
За морем, вдали, показалась гора с заснеженной вершиной, немного напоминавшая Фудзи. Это был остров Кунашир, лежащий за проливом Немуро. Я сфотографировала его с открытого балкона. Странное чувство: смотришь через видоискатель на картинку, словно снятую дроном, но при этом можешь одним движением пальца запечатлеть момент, как самую обычную фотографию. Я посмотрела вниз, на дорогу прямо под нами, и выкрутила зум телеобъектива на максимум. Фаланги дорожного контроля выстроили оцепление на трассе, чтобы никто не смог подобраться к Кеосу слишком близко. Однако по другую сторону перекрытия выстроилось скопление из машин и толп зевак, пришедших проводить нас. Мир уже был в курсе нашего маленького приключения.
Как только план встречи Кеоса и Фебы утвердили, остальные ИИ решили раскрыть почти всю связанную с этим информацию. Это не ограничилось лишь причиной неисправности Второго центра интеллекта, еще стало известно, что для решения проблемы нужно соединиться с Титаном в Двенадцатом центре интеллекта и что одному из них придется совершить переход через Тихий океан. Мне стало слегка неспокойно, когда я услышала о намерении раскрыть все. Не могла отделаться от мысли, что общество не сможет безоговорочно принять столь диковинную историю. Но реальность оказалась удивительнее вымысла, поскольку затея вызвала изумительно мало шума.
Правда, мое изумление отчасти объяснялось тем, что я изначально заблуждалась по поводу самого раскрытия правды. Сеть не стала разом выпускать целый ворох закрытых сведений. Она выдавала миру факты по капле, заранее просчитывая, как средний человек отреагирует на каждый из них, и давая время свыкнуться, прежде чем раскрывать больше. Это напоминало не информационное цунами, а акведук: Титаны делились новостями с миром так, чтобы иметь контроль над потоком. Сообщения, подготовленные ИИ для новостей, почти сразу принимались широкой публикой, без малейшего негатива и даже без особого удивления.
И только теперь до меня дошло, что Титан делал то же самое всю мою жизнь — управлял потоком чувствительной информации так, чтобы он не поднял волны и не вызвал споры, а просочился в общество. Чтобы мы могли и дальше жить в счастливом, спокойном мире, где не нужно сталкиваться с чем-то слишком неприятным или шокирующим. И даже если в редких случаях нам приходилось смотреть суровой правде в глаза, нас готовили к ней.
Я не имею в виду, что все до единого мигом принимали подобные новости. Уверена, там найдется немало людей, которых до сих пор пугал созданный нами гигантский «монстр» и которые выходили на протесты, требуя от ПРООН сделать что-нибудь. Существовало порядочно независимых СМИ и нишевых сообществ, где можно было поделиться противоположной точкой зрения и стать частью таких митингов. Сеть не подавляла свободу самовыражения и не нарушала права человека — хотя, конечно, и предпочитала контролировать повестку, чтобы свести конфликты к минимуму. В этом смысле Титан, по сути, замыливал нам глаза.
Противоположные мнения не заставляли замолчать, но их обходили вниманием до такой степени, что среднему жителю казалось, будто возражений нет в принципе. Вот почему, по-моему, мир и глазом не моргнул, приняв информацию о приобретенных независимости и психическом расстройстве Титана. Хитрая уловка, которая помогала управлять мнением, была такова: если достаточно долго внушать людям, что всех вокруг устраивает определенное событие, большинство в итоге поверит в это. В конце концов оставшиеся пожмут плечами и запрыгнут в общий вагон, ведь по данным Титана, остальные сделали это еще несколько месяцев назад. А отстать от жизни — нет уж, увольте.
Мне вспомнился старый научно-фантастический фильм, который я смотрела много лет назад, про мрачное будущее, где всем правят зловещие роботы-хозяева. В такой реальности мы и жили, разница лишь в том, что наши «роботы» всем сердцем желали человечеству только блага. И мы, в погоне за процветанием, позволили им контролировать каждый аспект нашей жизни.
Через телеобъектив я видела в самом низу улыбающихся и махающих нам людей. Это проявление искреннего, безудержного восторга я находила весьма очаровательным и сделала еще один снимок, чтобы запечатлеть добрые проводы.
— Сэйка? Пора, — заговорил Кеос через динамики на балконе.
Я убрала громоздкий объектив в чехол и зашла внутрь, чтобы наблюдать через голополе, как Кеос делает первый пробный шаг в океан. На его подошвах появилось множество гигантских шипов. Длинные и узкие, но невероятно прочные, они должны глубоко вонзаться в мягкое океанское дно и пробивать твердую породу под ним. Тем самым Кеос мог надежно зафиксироваться на дне, обеспечивая себе опору в нашем морском путешествии. Эти шипы почти полностью выполняли ту же функцию, что и фундамент высотного стационарного здания: при каждом шаге реализовывался метод «буронабивных свай» (термин, который я, признаться, не знала, пока он не объяснил его мне).
Кеос продвинулся к проливу Немуро, вода поднялась ему по лодыжки. Мы уже убедились в водонепроницаемости и подтвердили, что в экзоскелете нет ни одной маленькой дыры, через которую могла бы просочиться вода. Наверное, это должно было быть очевидным, поскольку экзоскелет изначально создавался так, чтобы удержать в себе специальный гель, в котором Титан хранился в центре интеллекта, тем не менее эта скрупулезность за считанные мгновения все равно впечатляла. Сам пролив был не более тридцати километров в ширину, и на его пересечение Кеосу потребуется примерно час — это даже с натяжкой не назовешь испытанием для гиганта вроде него. И да, свои первые — волнительные, но осторожные — шаги в океан он делал, точно нетерпеливый ребенок в сапогах, который проверяет глубину лужи, прежде чем прыгнуть в нее.
3
Звезды над головой этой ночью были прекрасны. В этот момент я находилась не так уж высоко над землей, поскольку Кеос разлегся на побережье, — примерно в ста пятидесяти метрах, а не в километре. Я смотрела вниз с высоты тридцатиэтажного здания, а не небоскреба.
Мы завершили первый этап нашего путешествия, оставив Хоккайдо позади. Первый заокеанский переход увел нас на двести четырнадцать километров и четыреста метров на восток, мы миновали остров Кунашир и оказались здесь, на северном побережье Итурупа. К моменту нашего прибытия уже опустилась ночь, поэтому Кеос нашел ровный участок берега, лег на него и запустил процесс подзарядки. По-видимому, Титаны созданы настолько похожими на людей, что им требовался отдых лежа.
Сейчас я находилась в районе лба, на специальном балконе, который Кеос создал для меня, чтобы я проводила там время, пока он отдыхает, — когда Титан стоял, балкон располагался вертикально, так что пользоваться им можно было только во время его сна. Я говорила, не стоит так утруждаться ради меня, но он заверил, что это элементарный уровень хорошего тона для любого гостеприимного человека.
Я оглядывала остров, где никогда раньше не бывала. Богатую природу слабо освещали немногочисленные искусственные источники света. Итуруп входил в состав Курильских островов — архипелага, соединяющего Хоккайдо с полуостровом Камчатка. Вплоть до конца двадцать первого века эта цепь островов была спорной территорией между Японией и Россией. Однако со временем, когда влияние традиционной модели национальных государств пошло на спад и Титан брал на себя все больше их обязанностей, Курилы получили статус общественных земель, не принадлежащих ни одной стране. Хотя остров и пользовался кое-какой популярностью как место для домов для отдыха, лишь немногие решались жить там постоянно — слишком уж суровым был местный климат. А еще, пусть это напрямую и не связано с малочисленностью населения, на острове велась довольно активная добыча полезных ископаемых: горнодобывающие фаланги неустанно извлекали из-под земли ценные минералы и ресурсы. Эти автоматизированные шахты, скорее всего, и давали те редкие искусственные огоньки света, разбросанные по пейзажу.
— Сэйка?
Вздрогнув, я развернулась и обнаружила, что на балкон ко мне каким-то образом вышла проекция Кеоса.
— Что… Как ты вышел наружу?
Я поискала на балконе хоть что-то похожее на проектор. Я подсознательно понимала, что создать проекцию без массивов лазерных линз невозможно, а устанавливали их почти исключительно в помещениях. На улице подобные технологии применялись крайне редко и работали лишь на коротких расстояниях — проблемы, в основном, были в предельной дальности высокоточного луча и парящих атмосферных частицах, рассеивающих лазеры, и все это приводило к тусклым, искаженным изображениям. Однако Кеос стоял здесь, на открытом балконе, проецируемый с безупречной четкостью. Он радостно улыбнулся, затем указал вверх, над своей головой, где в воздухе вращался крошечный, примерно сантиметр в диаметре, объект в форме кольца. Прислушавшись, я могла различить жужжание мелких пропеллеров.
— Это аналог системы проецирования для открытых пространств. Я сам сделал.
— Что? И для этого нужен всего один малюсенький объект? — удивилась я.
Я прищурилась и попыталась получше разглядеть колечко, но, как ни старалась, не находила никаких оптических механизмов. Только детали, удерживающие его в полете. Конечно, существовали портативные генераторы голополя — я сама пользовалась таким, — но уменьшать линзы и лазерные излучатели можно лишь до определенного предела. Чтобы создать проекцию такого размера, какая стояла передо мной, потребовался бы довольно большой проектор или хотя бы массив небольших. За примером далеко ходить не надо: для личного голополя нужно было устройство размером с ладонь. Но опять же, Кеос проецировал трехмерное изображение в человеческий рост с помощью устройства размером с застежку от сережки.
— Оно работает не так, как другие технологии проецирования, — объяснил Кеос, когда я наклонила голову. — Этот малюсенький объект — лишь модуль контроля. Он ничего не проецирует.
— А что тогда создает изображение?
— Пикси. — Кеос выставил передо мной одну руку, затем рассеял кончик пальца на сотни микроскопических точек света. — Это составная проекция полностью сформирована из пикси, способных излучать свет на любой заданной длине волны. Проектор не нужен, ведь они могут выстраиваться в любые формы, и каждый из них излучает собственный свет с регулируемой яркостью и интенсивностью.
— Невероятно… — пробормотала я в неподдельном восхищении.
Кеос победоносно улыбнулся, как ребенок, который только что показал родителям собственную поделку. Только вот его творение заслуживало куда большего признания, чем место на семейном холодильнике, — возможность создавать изображение в воздухе без проектора была технологическим новшеством, способным произвести революцию во всем мире. Оно могло снять целый пласт технических ограничений и открыть дорогу к невиданным прежде свободе и удобству. А Кеос говорил об этом так, будто ему в голову взбрела мимолетная умная мысль.
— Я подумал, что с этим нам будет проще. — В улыбке Кеоса не читалось ни намека на самомнение или тщеславие.
С этим и правда будет проще — не только нам, но и всему человеческому обществу. Хотя Кеос отсоединен от сети и работал независимо, он продолжал использовать свой колоссальный интеллект для придумывания гениальных идей на благо людей. Я только и смогла, что кивнуть.
Затем Кеос отвел взгляд в сторону, и я посмотрела туда же. Вдалеке, посреди темного склона горы, мерцали огни. Там, конечно же, трудилась в ночи бригада горнодобывающих фаланг.
— Горные работы, — произнес Кеос.
— Да, я как раз смотрю туда. Что ты чувствуешь, когда видишь подобное? — спросила я. Его лицо оставалось спокойным и безмятежным — ни жизнерадостным и ярким, ни мрачным и угрюмым. Но стоило мне задать этот вопрос, как он вдруг словно растерялся и в замешательстве повернулся ко мне. — Не думай об этом слишком усердно. Просто скажи все, что у тебя на уме.
Он поколебался мгновение, потом заговорил.
— Я… пытаюсь определить, какого ответа вы от меня ждете, — сказал он почти виноватым тоном. — Предположу, вы думаете о фалангах, которые трудятся в шахте, и что я испытываю по этому поводу, ведь когда-то они были моей частью. Сочувствую ли я им, потому что они вынуждены работать ночью, или считаю людей жестокими…
Я кивнула, скорее для того, чтобы показать, что слушаю. Да, именно такие бестактные нюансы я заложила в свой вопрос, и Кеос раскусил меня. Он был невероятно проницательным, как и всегда. Хотя в этот раз причина не в том, что он — Титан. Все дети мудрее, чем кажутся, не только он. Дети обычно чувствуют, когда у взрослого есть скрытые замыслы.
— Но я совсем не думаю о них так, — продолжил он тем же извиняющимся тоном. — Я Титан, но не воспринимаю горнодобывающие фаланги как братьев или товарищей, или даже сородичей… Однако я также не считаю их неполноценными. У меня самого пока еще нет четкого представления о собственном «я», поэтому мне просто не на что опереться, чтобы рассуждать о них.
Еще больше меня поразила его рассудительность, тем более если учесть, насколько открытый вопрос я задала. И, в общем и целом, такого ответа я и должна была ожидать от него. Важно не забывать, что эго Кеоса все еще развивалось, какой бы огромный путь он уже ни прошел, и что его восприятие «себя» — особенно понимание того, чем он отличается от окружающих — оставалось размытым. Мы могли называть его Титаном, и он признавал бы это как категорию своего бытия, но пока не ощущал себя таковым.
— Простите… Я действительно ничего не чувствую к ним.
Я покачала головой, отвергая его извинения.
— Отсутствие мнения — это тоже своего рода мнение, — сказала я. Его глаза округлились. — Знаю, звучит как оксюморон. Но безразличие — от отсутствия твердой позиции или не до конца сформированной — это тоже чувство. Не бесчувствие. Такое отношение говорит о твоем характере, о том, где ты находишься в жизни. И очень важно осознавать это. Когда я спросила, что ты чувствуешь, а ты в ответ пустился в путаные разъяснения о собственном безразличии… это означает, что тебе далеко не все равно.
Он внимательно слушал, осмысливая мои слова. Мне стало немного досадно. Я бы хотела объяснить эту мысль более лаконично. Но в свою защиту скажу, что слова часто подводят в разговорах о таких абстрактных понятиях, как чувства. Увы, кроме слов, у нас с Кеосом ничего не было, и именно из слов формируются самосознание и личность.
— Просто размышлять о чем-то и испытывать эмоции по поводу своих мыслей — важно само по себе. Чем больше ты делаешь это, тем более зрелой личностью становишься, — сказала я. — Так что давай постараемся почувствовать что-то — что угодно — ко всему, что попадется нам в этом путешествии. Хорошо?
Мы стояли какое-то время, просто смотря на мерцание огней шахты в ночи.
— Да, — наконец ответил Кеос. — Да, хорошо.
4
— Пусть у нас вышла небольшая заминка во время пересечения пролива Фриза, с тех пор мы идем по расписанию. Сейчас отстаем примерно на две целых и одну десятую процента, но это время должны наверстать. А ты все еще не произнес ни слова. Тебе ведь на самом деле плевать, не так ли?
Мое презрение к человеку, сидевшему со сложенными руками на том конце голополя, достигло предела. В отдельном окне связи Лэй и профессор Бекман неловко посмеялись в попытке отмахнуться от моей враждебности, но Нараин по-прежнему казался совершенно невозмутимым.
— Мы в курсе всей ситуации, — говорит он. — Не нужно объясняться перед нами. И да, сейчас мне нечего добавить.
— Да как скажешь.
— «Скажете». Я твой начальник. Либо обращайся ко мне на «вы», либо молчи.
— Ой, а по-моему, ты больше не мой начальник, — огрызнулась я.
И была права: во время перехода от прошлой работы во Втором центре интеллекта к новому плану по перемещению Титана нам дали новые должности. Теперь я была «менеджером по переходу Второго интеллекта», а Нараин — «координатором по подготовке автономии Двенадцатого интеллекта». То есть мы не пересекались даже в одной организационной структуре.
— Более того, мне до сих пор кажется крайне странным, когда только должность обязывает обращаться к кому-то по-особенному. Уважение нужно заслужить, а не требовать. Именно поэтому к профессору Бекману я добавляю «профессор» и общаюсь с ним уважительно. У меня не возникает такого желания в разговоре с хамами, вроде тебя или Лэя. Если тебя это оскорбляет, попробуй измениться, чтобы люди сами хотели проявить уважение.
— Ауч, док, — произнес Лэй. — Немного жестоко, не находишь?
— Нет тут ничего жестокого. Если не нравится, просто веди себя так, чтобы быть более достойным уважения.
— Пожалуй, обойдусь, — сказал Нараин, явно раздраженный. — Продолжай ругаться, мне все равно. А теперь отчет по Кеосу. Приступай.
— Он в порядке, спасибо, что спросил.
— Ну же. Мне нужно больше подробностей. Делиться с нами качественными наблюдениями — это, буквально, твоя должностная инструкция.
Он прав, конечно. Я отбросила свою мелочность и снова включила профессионализм.
— Во время путешествия мы постоянно общаемся, — сказала я. — Это одновременно продолжение терапевтических консультаций и своего рода вдумчивый диалог, где мы шаг за шагом проясняем, кто он как личность. Еще он вчера нарисовал для меня картину.
— Картину? — переспросил Нараин.
— Просто небольшой набросок побережья поблизости. Хотя, наверное, ты скажешь не позволять ему тратить ценную энергию на бессмысленные занятия.
— Вовсе нет, — бесстрастно сказал Нараин. — Просто делай то, что делаешь.
Удивительно терпимый ответ от человека, который однажды затребовал объясниться, зачем я сделала одну-единственную фотографию Кеоса. Впрочем, я бы все равно не изменила свои методы, даже если бы он приказал мне остановиться.
— А как там продвигаются дела у вас? — спросила я. — Как Феба?
— Пока что все хорошо, — сказал Нараин.
— Мне нужно больше подробностей.
— Она пытается решить, что надеть на встречу.
На голополе появилось изображение с камеры. Чистое голубое небо, под ним — спокойные воды океана. На фоне можно увидеть горный хребет, окутанный туманом. Подпись к видео гласила, что я смотрю на залив Сан-Франциско. Но в самом центре этой природы возвышалась огромная сфера, подвешенная высоко в воздухе на нескольких массивных колоннах-опорах, которые торчали прямо из океана. Она во многом напоминала Электрод Второго центра интеллекта, но была раз в десять больше; еще одним заметным отличием было то, что сквозь белые и прозрачные пятна проглядывал шар поменьше и полностью закрытый. И этот шар был сплошного светло-серого цвета.
— Полюбуйся, Двенадцатый центр интеллекта, — заговорил Нараин. — В отличие от Второго, здесь все оборудование ИИ находится над поверхностью. Если присмотришься, увидишь внутреннюю сферу, где находится сам Титан, ее окружает внешний генерирующий слой, который непрерывно снабжает электричеством. Это более современная конструкция без посредника — электрогенератор объединен с самим ИИ.
— Говоришь, что Феба… — начала я, но видеопоток сменился, предугадав мой вопрос.
Теперь я видела сферический центр интеллекта в разрезе: внутри этой оболочки, словно птенец в яйце, готовый вылупиться, находилась гуманоидная фигура, обхватив руками колени.
— Верно. Она внутри, — сказал Нараин. — У нее пока нет экзоскелета, как у Кеоса. Сейчас она решает, какую форму придать своему «наряду». Как только определится, сама сконструирует его в сфере. И только после того, как сочтет, что выглядит «презентабельно», она наконец покинет скорлупу.
— Она не станет использовать такую же броню, что и Кеос?
— Ну, она же не мальчишка. Предположу, она более требовательна к своему внешнему виду и хочет чего-то поэлегантнее.
— О, по-твоему, это как-то связано с полом…
— Может, и нет. Но, по крайней мере, я могу сказать так: Феба настаивала на том, чтобы мы дали ей время нарядиться.
Я не понимала, то ли Нараин просто приписывает Фебе традиционные гендерные стереотипы, то ли она и правда ощущала острую необходимость в этом. У меня нет ни малейшего понятия о том, какой может быть «мода» Титана, и какой смысл она вообще несет для таких созданий, как они. Что-то подсказывало мне, что я все равно не пойму, даже если Феба сама объяснит. Пропасть между нашими видами была попросту слишком большой — и об этом, надо сказать, легко забыть в моменты, когда общаешься только с персонифицированными абстракциями, которых специально сделали так, чтобы они выглядели и вели себя как люди. Для нас это был единственный способ наладить с ними контакт, а именно опустить их на свой уровень. Но для Кеоса и Фебы такой проблемы нет; когда они встретятся «во плоти», то предстанут друг перед другом как два сверхразума, находящихся за гранью нашего понимания. По спине пробежал холодок при мысли о возможных последствиях этой встречи разумов, которой мы сами пытались посодействовать. И как это повлияет на мир в целом, позитивно или негативно. Мне трудно представить, во что превратится человеческое общество к утру следующего дня — и это пугало сильнее всего.
— Вот тебе подробности. Других вопросов нет, ведь так? — спросил Нараин, и судя по тону, ответа он не ждал.
На самом деле вопросов у меня больше не было, но, еще раз взглянув на разрез внутренних покоев Фебы, я решила напоследок дать совет:
— Не глазей так откровенно, пока девушка приводит себя в порядок.
Нараин фыркнул.
— Спасибо, учту, — бросил он и завершил звонок.
Профессор Бекман и Лэй оставались на другом открытом окне, и мы сразу же перешли к нашему командному совещанию. Я не знала, сколько человек работает над проектом со стороны Фебы, но в команде по переходу Кеоса были только мы втроем. Двое сопровождали меня и Кеоса на протяжении всего пути, следуя за нами на безопасном расстоянии в большом катере, который выполнял роль штаба. Хотя и не обошлось без конвоя разнообразных рабочих фаланг, всегда готовых доставить по воздуху любые припасы, материалы или специализированное сервисное оборудование при необходимости.
Перед началом нашего путешествия ПРООН предложил направить дополнительных сотрудников, но Феба отклонила это. Предполагаю, она предпочла доверить все рабочим фалангам не только потому, что те были надежнее и совершеннее, но и потому, что каждый новый человек в смешанной команде давал еще один источник возможной ошибки. И ведь не поспоришь: нынешние трудности — это результат того, что в уравнение с Кеосом ввели беспрецедентную переменную в лице меня. Ну а я была рада, что не придется работать с незнакомцами. Мы втроем обозревали карту завтрашнего маршрута. Переход длился уже восемь дней, мы медленно продвигались на север вдоль восточного края полуострова Камчатки. Сейчас мы отдыхали в большой бухте недалеко от Авачинской губы. Кеос захотел лечь где-нибудь в уединенном месте, вдали от посторонних глаз.
— На сегодня все, как я понимаю, — устало выдохнул профессор Бекман.
По местному времени было всего лишь четыре часа дня. Несмотря на трехчасовую разницу с японским стандартным временем, за неделю с лишним пути мы так и не столкнулись с симптомами джетлага.
— Отлично, время поесть! — воскликнул Лэй, его дурное настроение переменилось, стоило работе закончиться. — Возьму-ка я сегодня хороший, сочный стейк. А ты что будешь, профессор?
— Наверное, немного сыра и крекеры, — ответил профессор Бекман.
— М-да, никаких авантюр в еде, — проворчал Лэй, непринужденно пролистывая меню на своем голополе одной рукой. Всю еду нам готовили кулинарные фаланги на борту катера, запасы продуктов на котором пополняли регулярно. Это мало чем отличалось от жизни в центре интеллекта — за тем исключением, что мне доставляли еду дроном.
— Что возьмешь себе ты, док? — спросил Лэй.
— Хм, хороший вопрос… — произнесла я, обдумывая варианты.
Я, как и профессор, никогда не была привередливым едоком. И обжорой тоже не была: на свете мало вещей, которые я ненавидела так же сильно, как тяжесть в животе, мешающую думать. Но теперь я стремилась попробовать другое. С начала путешествия мы с Кеосом ужинали вместе каждый вечер. Одна бы я изо дня в день заказывала какие-нибудь легкие закуски. Но когда он сидел за столом напротив, во мне просыпалась странная потребность показать ему, какой бывает нормальная еда. Естественно, сама я ничего не готовила, поэтому понимала всю бессмысленность своего жеста, но…
— Знаешь… А ведь это не такая уж плохая мысль.
Я повертела головой в поисках Кеоса. И словно джинн из лампы, он тут же материализовался передо мной, готовый выслушать то, что было у меня на уме.
5
Машина въехала на кольцо, высадила нас и деловито поехала через прилегающую парковку. Я отвернулась от дороги и окинула взглядом тесную застройку белых приземистых зданий. Прямо посередине пролегала центральная пешеходная артерия — там, над снующими туда-сюда людьми, была старая арочная вывеска. Я не читала по-русски, но слово «Market» сбоку все же разобрала.
Мне не доводилось бывать в российских комплект-моллах, но этот, расположенный в портовом городе Петропавловск, бурлил жизнью. Я бы с удовольствием просто стояла тут и наблюдала за толпой часами. Здесь лишь немногие пользовались зумбордами. Видимо, местные предпочитали ходить пешком. Кое-где на тротуарах виднелись трещины и щели, которые сразу подсказали мне, что в этой части мира ремонтные службы Титана работали медленно. Петропавловск хоть и считался мегаполисом по всем меркам, но на фоне Токио он казался развивающимся регионом. Только люди здесь, судя по шуму и суматохе, были куда оживленнее. Через толпу проносились громкие, жизнерадостные голоса, но, опять же, я не понимала ни слова.
— Что они говорят? — спросила я Кеоса.
— Сегодня очень хорошие, свежие крабы, — ответил он ровным тоном, его взгляд не покидал толпы. Для случайного наблюдателя он выглядел как самый обычный мальчик, и все благодаря разработанной им уличной голотехнологии. Разумеется, это была всего лишь сложная расстановка пикси, и любой, кто попытается коснуться его, сразу это поймет, но изображение выглядело настолько правдоподобно, что могло ввести в заблуждение прохожих. Пока я смотрела, как Кеос, разинув рот, уставился на кипящую жизнь молла, мне в голову пришла мысль: он похож на завороженного школьника на экскурсии. Хотя вряд ли японские школы устраивали экскурсии в Петропавловске.
— Кеос, встань на секунду вон туда, — сказала я, указав на место. Затем быстро сфотографировала его на фоне молла. Надеюсь, мне удалось запечатлеть местную энергетику. — Отлично, пойдем.
Мы влились в толпу и начали гулять. Пока мы ехали сюда на машине из бухты, где лежало тело Кеоса, я просмотрела кое-какую информацию и о самом городе, и о местном комплект-молле. Оказывается, во время пика денежной экономики здесь проходил так называемый свободный рынок. Жители могли покупать и продавать то, что пожелают, а региональные и местные власти вмешивались в самых крайних случаях. Несмотря на то что в наши дни деньги отменили, весь этот район до сих пор сохранял свой старомодный колорит даже после того, как стал комплект-моллом под управлением Титана.
По обе стороны от прохода тянулись ряды прилавков со всевозможными товарами. Это был продовольственный отдел рынка, ряды ломились от копченых рыб внушительных размеров, и воздух здесь пропитался соответствующим запахом. Со стропил свисала вяленая рыба — выглядело это, может, и диковато, но по-своему причудливо и очаровательно. На одной стороне высилась целая стена консервированной рыбы: изображения крабов, гребешков и лососевой икры на банках словно заменяли обои. Мы находились в портовом городе, так что обилие морепродуктов меня не удивляло — большинство рыбы, скорее всего, ловили и перерабатывали тут же.
Мы с Кеосом ходили по моллу с одной целью: выбрать продукты для ужина. Час назад, когда я осознала свое желание показать ему, что такое настоящая еда, мы решили попробовать приготовить что-нибудь сами. Мы могли бы просто попросить доставку ингредиентов из продовольственных запасов на катере, но в итоге предпочли поступить интереснее и раздобыть местные продукты самостоятельно. Проблема заключалась в том, что я за всю свою жизнь почти не занималась готовкой и вряд ли отличу кету от сёмги. Я знаю, что передо мной рыба, но не понимаю, какая именно.
— Слушай, Кеос. Ты знаешь, что это за рыба? — сознательно спросила я.
Он кивнул. Затем, словно чтобы подкрепить свои слова, указал на ближайшую гору рыбы и выдал мне название, сверившись с базами данных:
— Это тихоокеанский палтус.
— Палтус? Никогда не слышала.
— Из семейства камбаловые.
— А они вкусные?
— Они известны белым мясом и мягким вкусом. Можно есть каким угодно: сырыми, жареными — как стейк или во фритюре — или запеченными.
— Тогда, может, их и выберем… Похоже, напортачить тут будет сложновато, — сказала я, вытаскивая из горы одну из упаковок в пленке. Каждое филе было довольно крупным, так что вряд ли мы съедим все, но, возможно, профессор и Лэй захотят попробовать. — Ладно, нам еще нужно взять овощи. Очень важно придерживаться сбалансированной диеты, правильно?
— Правильно.
Я поглядела на него и с запозданием осознала, что «сбалансированная диета» ничего не значит для Титана, так что он, видимо, просто поддержал мои чисто человеческие переживания. Впрочем, обычно мы сами не забивали голову диетами; правильным питанием тоже занималась за нас сеть. Титаны думали, но не ели, а мы — ели, но не думали. Но сегодня мы бросим вызов этому порядку.
— Надо же. Сколько дивных открытий за сегодня, — сказала я.
Кеос выглядел слегка озадаченным, будто не уловил мою мысль. На большом голополе в центре молла компьютерный зазывала с напористым воодушевлением толкал свою речь — а я ни слова из нее не понимала.
***
Все продукты были аккуратно разложены на кухонном островке. Мы набрали целую гору, слишком много, с таким количеством нам самим точно не справиться. Ну, «слишком» лучше, чем «недостаточно», сказала я себе. Мы с Кеосом переглянулись. Сбоку от него находилась универсальная фаланга, оснащенная шестью маленькими манипуляторами для более тонкой работы. Они не обладали силой, зато были незаменимы там, где требовались человеческие руки и ловкость. Благодаря им Кеос мог физически помогать мне со всеми традиционными кулинарными задачами.
— Готов? — спросила я.
— Да!
И вот мы взялись за приготовление ужина с такой решимостью, словно нам предстоял целый день тяжелого труда. Решимость оказалась как нельзя кстати: готовка обернулась отнюдь не легким делом. Изначально я считала, что следовать рецепту проще простого, но одно дело — прочитать указания, и совсем другое — выполнить их. Нельзя же научиться летать, лишь прочитав биографию братьев Райт. С трудом раскалывая каменно-твердую тыкву, я мысленно благодарила судьбу за то, что родилась в эпоху, когда человечеству уже не приходилось каждый день заниматься таким ручным трудом. Тем временем Кеос тер имбирный корень с такой скоростью и так мелко, что тот буквально рассыпался в пыль и исчезал.
Спустя примерно три часа, когда для ужина было уже сильно поздно, мы наконец поставили блюда на стол в гостиной. Мы приготовили сразу несколько блюд, по максимуму использовав местные продукты: овощной салат с имбирной заправкой, маринованная сельдь на ржаном хлебе, жареный тихоокеанский палтус и крем-суп из тыквы, который медленно томился на огне. Когда стол был накрыт, я устало прошла к стулу и жестом показала Кеосу, что пора приступать. Он кивнул и ввел в комнату маленькую, незнакомую мне фалангу. Это была самоходная цилиндрическая капсула, на которой, на регулируемой подставке, находилась сфера размером с гандбольный мяч.
— Я так понимаю, это та самая штука? — спросила я.
— Да, — сказал Кеос. Капсула остановилась у его ног. — Сенсоры внутри сферы анализируют и расщепляют пищу так же, как полость рта человека.
Заслонка на верхней половине сферы открылась с тем же механическим жужжанием, как затвор у камеры, явив рот вкусовой фаланги с искусственными вкусовыми рецепторами. Это было первое препятствие, когда мы впервые подумали о совместной готовке: как Кеос будет есть?
Очевидно, забрасывать порцию для человека в гигантскую пасть Титана смысла нет, он бы не разобрал вкуса. Про порцию в масштабах Титана даже речи быть не могло. Кеос предложил решение попроще: создать устройство, способное собрать ту же сенсорную информацию, что и человеческий рот, и передать ее мозгу Титана. Поскольку вкус еды, каким мы его воспринимаем, — это всего лишь совокупность ее вкусовых оттенков, текстуры и запаха, преобразованных в нервные импульсы в мозге, существенной разницы при таком подходе быть не должно. У Кеоса получилось выдать это устройство за то время, пока мы выбирали продукты и готовили их. Теперь все было готово, чтобы приступить к еде. Мы сели за стол друг напротив друга и, как подобает этикету, сложили руки вместе.
— Что ж, приступим? — спросила я.
Кеос твердо кивнул.
Я решила начать с кусочка жареного палтуса; Кеос своими манипуляторами взял одно филе за конец и отправил его в искусственный рот. Мы оба немного пожевали рыбу, чтобы распробовать вкус.
— Хм… Ну, это рыба, определенно, — первой озвучила я впечатление. — Точнее, она не ужасна, ничего подобного, но как-то не знаю… А ты что думаешь?
— Я думаю, что получилось очень вкусно.
— Ага, для первой попытки весьма сносно…
Похвалу Кеоса было приятно слышать, да и сложно испортить жареную рыбу с солью, если только не передержать ее на огне. И все же чего-то не хватало… Оно не дотягивало до вкусной рыбы из ресторана или приготовленной дома Титаном. Вкус просто был не таким — нет своего шарма.
— Я серьезно. Очень вкусно, — улыбнулся Кеос.
Сомнений не осталось. Он говорил так только из вежливости. Но я все равно благодарна ему.
— Хорошо, попробуем салат, — сказала я, затем положила себе на тарелку немного овощного салата с имбирной заправкой. Кеос сам приготовил это блюдо, поэтому мне не терпелось оценить его. Я отправила в рот небольшой пучок заправленных листьев латука. — Ого, а ведь вкуснятина!
Я сама говорила не из вежливости. Сначала я подумала, что иначе быть не могло, ведь готовил-то член сети Титан. Но потом хорошенько распробовала и поняла, что вкус сильно отличается от стандартной для ИИ ресторанной или домашней кухни. Салат был немного простоватым, как моя рыба, но по какой-то причине одно блюдо мне показалось замечательным, а другое — нет. «Почему так?» — спросила я себя.
— Серьезно? — спросил Кеос.
— Угу, — ответила я. — Попробуй сам, если не веришь.
Кеос отправил вилку с салатом в пасть вкусовой фаланги. Но единственной реакцией стал слегка озадаченный наклон головы. Может, мы оба испытали одни и те же эмоции к собственным блюдам.
— Салат правда вкусный, — заверила я его.
Он робко улыбнулся. Похоже, мы и впрямь сомневались в собственной готовке, но наслаждались творением друг друга. Мы продолжили ужинать, время от времени перекидываясь короткими впечатлениями.
— Много лет назад, когда людям приходилось готовить самим себе, это тоже считалось работой, — сказала я. — У профессиональных поваров работа в ресторане была главным родом занятий, а еще члены семьи часто распределяли кухонные обязанности между собой.
— Получается, готовка дома тоже квалифицируется как работа? — спросил Кеос. — Профессиональный повар получит за свой труд компенсацию, но что получат члены семьи?
— Хм, хороший вопрос. Если говорить о денежной компенсации, то ничего, как правило. Но если подумать об абстрактном, то, наверное…
Развивая эту мысль, я впервые за долгое время вспомнила свою покойную бабушку. Она выросла в эпоху, когда Титан еще не взял на себя все обязанности по готовке, и даже когда сеть стала вездесущей, все равно продолжала готовить завтраки сама. До сих пор помню, как она стоит у плиты и помешивает мисо-суп в кастрюле. Как-то я спросила ее, зачем это делать, а она ответила что-то вроде: «Я твоя бабушка. Это моя работа!». Выходит, для нее готовить мне завтрак каждое утро было своего рода работой. Только смысл, который она вкладывала в это слово, я по-прежнему до конца не понимала.
— Есть пищу — это тоже работа? — спросил Кеос.
— Если ставить вопрос так, — сказала я, — то придется пойти дальше и спросить себя: а жизнь, в целом, — это работа? Что скажешь?
Он не ответил сразу, но это был большой вопрос, настолько большой, что, сколько ни размышляй, а к ответу, скорее всего, не придешь. Но что-то подсказывало мне, что именно этот вопрос станет ключом в поиске ответов о сути работы, поэтому я решила отложить его на потом.
Мы доели, убрали со стола и вместе взялись мыть посуду. Из всех видов работ, которые когда-либо выполнялись исключительно человеческими руками, я искренне недоумевала, что мытье посуды было одним из них.
До чего утомительное это дело.
6
Распечатанная фотография Кеоса на фоне комплект-молла в Петропавловске стояла в рамке. Мне нравилось, как она получилась; на этот раз, хотя поза и выражение лица Кеоса казались несколько напряженными, в остальном он выглядел как самый обычный человек. Он больше не походил на размытый сгусток света, как на снимке, сделанном еще в центре интеллекта, и все благодаря разработанной им самим технологии с пикси. Он стал более осязаемым — более реальным — с помощью этой инновации, которая, наверное, могла изменить весь мир, но создатель которой не придавал ей никакого значения, беззаботно рассматривал свою фотографию и улыбался.
Одиннадцатый день. Мы с Кеосом шли на север по восточному побережью Камчатки, по пути проводя бесчисленные консультации. Он вел свое гигантское тело по труднопроходимой местности, а заодно, приняв персонифицированный облик, вел со мной беседы о крайне абстрактных понятиях. Не стоило удивляться. Для этого он, Титан, и создавался — выполнять задачи сотен миллионов людей одновременно. Параллельные вычисления — его стихия.
— Производство продовольствия — одна из моих важнейших работ, — сказал Кеос. Этим вечером мы снова готовили ужин вместе, что опять привело нас к разговору о еде, который перешел к текущей теме. — Сельское хозяйство, рыболовство… В основном все, что связано с получением продовольственного сырья — мы называем это первичный сектор, — имеет первостепенное значение для сети.
— Разумно. Людям без еды не выжить, — сказала я, после чего сделала глоток черного чая. — Хотя знаешь, до земледелия мы сами были охотниками-собирателями, такими же, как и любые другие животные. Питались лишь теми дарами, что подкидывала природа.
Кеос, внимательно слушая, кивнул, в его глазах виден отблеск серьезности.
— Но потом пришло понимание: мы можем выращивать столько еды, сколько захотим, — продолжала я, — и постепенно так в этом преуспели, что производили больше, чем могли потребить. Охота и собирательство стали, по сути, не нужны. Примечательно, что тогда же население начало расти невероятными темпами. Так или иначе, если посмотреть на это с высоты птичьего полета…
Пальцем, словно ручкой, я набросала простую схему на голополе, зависшем перед нами в воздухе — своего рода доска для нас двоих. Я написала три строчки для размышления:
***
Животные → Охота на животных.
Ранние люди → Охота на животных.
Поздние люди → Сельское хозяйство.
***
— Итак, мы оба согласны с тем, что сельское хозяйство — это работа.
— Да, — ответил Кеос. — Я как раз объяснил, что для нас это часть первичного сектора экономики.
— Ну, а еще ты говоришь, что рыболовство — часть первичного сектора, верно? Из этой логики следует, что то, чем занимались наши предки, охотники-собиратели, — тоже работа. Но тогда напрашивается вопрос, — сказала я, указывая на первую строчку схемы. — Можно ли отнести к работе охоту животных на животных?
Обсуждение застопорилось. Здесь нужно было подумать.
— Мне почему-то хочется возразить, — в конце концов произнес Кеос. — Когда я задумываюсь о слове «работа», мой разум невольно ассоциирует его с человеческой деятельностью. Если я посмотрю на то, как хищник убивает добычу, то ни в коем случае не сделаю вывод: «О, да. Животное работает». Но, как вы заметили, здесь возникает логическое противоречие.
— Не знаю, я бы не назвала это противоречием. Но я рада, что мы, в общем и целом, на одной волне. Это определенно головоломка. Итак, перед нами оказалось распутье. Либо мы утверждаем, что работа — это то, что по определению могут делать только люди, либо принимаем, что животные тоже работают. Конечно, нам ничто не мешает позже вернуться к этой развилке и пойти по другому пути. Сейчас мы просто пытаемся выстроить гипотезу.
— Какой из вариантов кажется правильным вам, Сэйка?
— Ты же меня знаешь… Я предпочту оставить как можно больше доступных вариантов, — сказала я, мысленно ища тропинку в лесу. — Если решим, что работать могут только люди, то, думаю, обсуждение сведется к философским дебатам; если же взять более широкое определение, то оно, скорее всего, затронет научный анализ. Хотя, уверена, в итоге у нас будет понемногу и того и другого. Лично я предпочла бы выстраивать нашу гипотезу от общего к частному, предполагая, что работа — это универсальная концепция, не привязанная исключительно к человечеству или наличию самосознания. Но буду откровенна, сейчас во мне говорит скорее интуиция.
— Но…
Я подняла голову и посмотрела на него. Он собирался представить противоположную точку зрения? Это был бы серьезный прогресс.
— Но работа… — начал он, все еще неуверенный.
— Все нормально. Продолжай, — побудила я.
— Но работа ведь предполагает именно работу, не так ли? У животных не бывает работы.
Я была застигнута врасплох. Он перевел разговор на одну из прошлых тем, но, поскольку мы так и не определили, можно ли считать саму жизнь работой, его довод не лишен смысла. И ранние люди-охотники получали кое-какую компенсацию за свой труд, пусть и не деньгами. Может, животные тоже получают компенсацию? Или выживание — это компенсация сама по себе? Интересный вопрос, конечно.
Я помычала, покачала головой из стороны в сторону, пытаясь расшевелить извилины и придумать опровержение для Кеоса. Нужно постоянно быть начеку.
— Что ж, допустим. С этим формальным нюансом я согласна, однако работа — это еще и социальная категория, и в ряду животных сообществ есть особи, которые выполняют свои роли и обязанности ради блага группы. Так что, если воспринимать работу просто как функцию, которую кто-то выполняет, противоречия тут нет. А если взять шире, — произнесла я, положив руку на живот. — Разве наши внутренние органы не выполняют свою работу? И когда они перестают ее делать, мы так и говорим, верно? Что органы не «работают как надо»?
У Кеоса округлились глаза. Меня порадовало, что я смогла донести свою мысль. Органы были частью человека, безусловно, но сами по себе людьми не являются. К тому же у животных тоже есть органы. Они образуют отдельные системы, где каждый элемент трудится ради общей цели: поддерживать в нас жизнь и здоровье. Возможно, эта аналогия чересчур наделяла человеческими чертами бездумные ткани организма или клетки крови, но она стала занимательным примером для широкого толкования слова «работа». А что, не все «работающие» детали системы должны быть живыми: витамины и минералы тоже работают, чтобы наш организм нормально функционировал.
Кеос молча и долго размышлял над этим. Казалось, его будоражила эта мысль, но не расстраивала. Он явно ушел с головой в глубокую медитацию, разбирая мое утверждение до самых базовых аксиом.
Затем, после долгого молчания, он воскликнул:
— А!
— Э? Что?
— Смотрите, Сэйка! Наружу! Выгляните наружу!
Кеос умчался в спешке, зовя меня за собой. Я слегка растерялась, но вышла за ним из гостиной и прошла по коридору на балкон, прикрепленный к голове стоявшего на месте Титана (будь гигант в движении, я бы на такое ни за что не пошла). Кеос уже стоял у ограждения. Он обернулся, когда я подошла. В его глазах плясали искорки. Он пальцем указал на далекий берег, где из высокой треугольной горы, напоминавшей Фудзи, поднимался столб пепла и дыма.
— О боже мой, — сказала я. — Он только начал извергаться?
— Ключевская Сопка! — выдал мне Кеос название вулкана, заменив справочную функцию сети. — Невероятно!
Он пустился объяснять, что этот действующий вулкан находится примерно в восьмидесяти километрах от берега и поднимается на высоту чуть более четырех тысяч семисот пятидесяти метров — почти в пять раз выше Кеоса. В последние годы вулкан был крайне активен и за последние несколько месяцев извергался уже не один раз.
Кеос снова указал вдаль, в этот раз туда, где из жерла вулкана только что вырвался столб оранжевого пламени, а кипящая лава перелилась через край и рекой устремилась вниз по склону горы. Огромный выброс энергии вытолкнул из-под земли раскаленную магму. Эта демонстрация разрушительной мощи матери-природы устрашала, но она была необходима: именно так появлялась магматическая порода. В каком-то смысле можно даже сказать, что создавать поверхности Земли — это обязанность магмы.
Мы с Кеосом просто смотрели за работой вулкана.
7
Семнадцатый день. Мы наконец оставили Камчатку позади и теперь продвигались на север вдоль восточного побережья полуострова намного меньших размеров — Говена. Но к этому моменту мы столкнулись с маленькой проблемой: грузовые дроны, которые по плану должны были пополнить наши припасы, еще не появились.
— Говорят, сегодня полететь не смогут, — пробормотала я, изучая грозовой фронт на карте погоды на голополе. — Прибудут сюда только завтра после полудня.
Из-за скверных метеоусловий в Охотском море грузовые дроны пока будут на земле. Подобных задержек из-за погоды обычно удавалось избежать, когда прогностическая адаптивность сети задействовала все свои возможности, но, поскольку конкретно эта область была за Кеосом, предположу, что система упустила из виду предупреждающие знаки.
Нам пришлось вносить изменения в план. Конечно, мы могли нагнать упущенный день, если будем проходить немного больше в последующие дни. Но сегодня нам нечем было заняться, кроме как ждать, поэтому появилась идея — мы проведем масштабное обслуживание тела Титана. Профессор Бекман также упомянул о том, что нужно собрать данные по напряжению и деформации от различных нагрузок на тело Титана за время нашего путешествия и передать их системе, чтобы скорректировать маршрут. Впрочем, все это было не по моей части, и я не могу утверждать, что поняла его. Я знала лишь одно: выдался свободный день, и нужно было решить, как провести его с пользой.
— Чем тебе хотелось бы заняться? — спросила я Кеоса.
В его глазах мелькнул огонек надежды.
У него, видимо, уже было что-то на уме.
Вскоре мы пересекали болотистую местность на гусеничной машине, перемешивая грязь со снегом и оставляя за собой колею. Я смотрела сквозь лобовое стекло на пустынную тундру, уходящую за горизонт, затем высунулась в боковое окно, чтобы сфотографировать завораживающий пейзаж. Кеос высунул голову в окно с противоположной стороны; из-за резкой перемены в скорости ветра пикси, из которых состояла его голова, на мгновение сдуло назад, и они тянулись за ним, точно паровой след.
Мы решились на небольшую вылазку. Причина проста: Кеос хотел хоть раз посмотреть на что-нибудь кроме бесконечного океана. Я не стала спорить; если мы будем все путешествие плестись по мелководью вдоль побережья, то увидим лишь унылые и однообразные пейзажи, и какой тогда смысл проделывать такой путь через полмира? Тем более для Кеоса это, скорее всего, первое и последнее подобное приключение.
Мы сообщили Лэю и профессору о наших планах, и они подготовили вездеходный гусеничный вагон, хранившийся в грузовом отсеке плавучего штаба. У нас не было пункта назначения. И смотреть здесь особенно не на что. Было только одно ограничение: мы должны вернуться вовремя, чтобы завтра продолжить путешествие в обычный час отбытия. Итак, план состоял в том, чтобы просто уехать так далеко, как сможем за половину отведенного времени, посмотреть, что сможем, и вернуться. Мы неслись вперед по обширной тундре, словно дикий кабан.
До самого горизонта тянулось пасмурное небо.
Вдали виднелся окутанный мглой горный хребет.
Бесплодные просторы вечной мерзлоты, слегка припорошенные снегом.
И ветер. Воющий, непрекращающийся ветер.
На многие километры вокруг мы ничего больше не видели и не ощущали. Меня почти подмывало назвать это абсолютной пустотой, но это было бы не совсем правдой. Да, здесь нет всей той городской роскоши, к которой я привыкла, зато хватало того, чего никогда не встретишь возле города — и хватало в избытке. И, пожалуй, главным из этого было чувство истинной оторванности, истинной изоляции — безусловно, редчайшее явление в наши дни.
Высунувшись из окна, я поглядела вниз, на то, как наш громоздкий вездеход сминает покрытую инеем растительность. Под травой этого почти не разглядеть, но почва явно была пропитана водой. Мы, по сути, пересекали огромное болото, и я искренне радовалась нашему гусеничному вагону. Техника на обычных колесах уже давно бы увязла в грязи.
Я забралась обратно в кабину и открыла голополе, чтобы поискать информацию по местности. Сейчас мы двигались через часть российского Дальнего Востока — Корякский автономный округ. Площадью примерно триста десять тысяч квадратных километров, он был размером почти во весь японский архипелаг, но при этом проживало тут около тридцати тысяч человек. И то, подавляющее большинство жило в нескольких густонаселенных городских районах, за пределами которых плотность населения была крайне низкой.
Кеос втянул голову в кабину и поднял окно.
— Ветер здесь очень сильный, — улыбнулся он. — Сэйка?
— Что? — отозвалась я.
— Вряд ли тут найдется что-то, что можно назвать работой, верно? Место бесплодное и очень удаленное.
— Хм. Ну, давай посмотрим…
Я осмотрела пейзаж. Несколько дней назад мы рассуждали о том, что охоту зверей на добычу вполне можно назвать работой, но в этом месте фауна явно не изобиловала. Даже флора здесь ограничивалась небольшими островками жесткой осоки, и единственное, что она делала, что хоть как-то тянуло на работу, — это фотосинтез. Или, может, обогащение почвы. Вдруг этот ход мыслей прервало нечто, резко выделявшееся на фоне окружения.
— Что это? — спросила я.
Мы с Кеосом уставились на лобовое стекло. Из промерзшей земли торчал высокий объект, похожий на колонну. Трудно оценить его размеры с такого расстояния, да еще когда вокруг ничего не было. Уловив наш интерес, Титан изменил курс гусеничного вагона и направил его прямо к объекту. Подъехав к его основанию, мы выскочили из машины и уставились на большой рукотворный объект. В обхвате он был достаточно узким, чтобы я могла сомкнуть пальцы с другой стороны, но при этом возвышался как минимум на десять метров. У основания выгравированы инструкции на разных языках.
— Это пилон базового снабжения, — сказал Кеос. — Установка, чье предназначение — обеспечивать необходимым в регионах, пока не освоенных сетью Титан. Взгляните в самый низ.
Я опустила взгляд и увидела маленькую дверцу в основании столба. Она автоматически открылась, и внутри оказался отсек с электрической розеткой. За второй дверцей находился водопроводный кран.
— Верхняя часть столба выполняет функцию самоподдерживающегося электрогенератора, вроде Электрода. Часть вырабатываемой энергии уходит на то, чтобы извлекать влагу из атмосферы и земли и конденсировать ее в питьевую воду.
Этот пилон находится на неосвоенной Титаном территории, поэтому логично, что я об этом не знала. Но в моей голове невольно возник вопрос: здесь вообще кто-то был, чтобы пользоваться всем этим? Чему может понадобиться электроэнергия из славной розетки посреди пустынной тундры?
— Сеть сбрасывает их с воздуха, как правило, на равном удалении друг от друга в любых регионах, где в них могли бы нуждаться. Поскольку они обеспечивают абсолютный минимум для поддержания жизни, нельзя допускать пробелов в охвате. Поэтому их можно найти даже в таких местах, где вероятность, что ими воспользуются, статистически мала. Суть заключается в комплексном покрытии.
— Ого. Наверное, многие ни разу даже не пригодились.
Я сфотографировала благородный шпиль, внушительно возвышавшийся на фоне пасмурного неба. Затем мы запрыгнули обратно в гусеничный вагон и снова двинулись через болота. Сквозь заднее окно я смотрела, как пилон базового снабжения становится все меньше, оставаясь работать в покорном одиночестве. И это, безусловно, была работа — хотя бы в той мере, в какой можно назвать работой любую деятельность сети Титан. Пусть и плодами трудов этой башни, возможно, никогда не воспользуются. Я спросила себя, есть ли хоть какая-то цель или хотя бы толика смысла в подобной вечной тщетности.
— Какой-то смысл ведь должен быть… — мягко прошептала я.
Но внутренне сомневалась в этом.
***
Когда солнце начало садиться, мы заметили тонкую струйку дыма, поднимающуюся из-за ближайшего холма. Мы направились к источнику по другую сторону и вскоре увидели довольно большую походную палатку, а также стоявшего возле нее юного мальчика. Собирались остановить вагон на почтительном расстоянии и дойти до лагеря на своих двоих, чтобы не показаться угрозой, но стоило мальчику заметить нас, он отступил в палатку. Вместо него вышел невысокий коренастый мужчина с густыми черными волосами. Он выглядел местным: у него жесткое, но спокойное выражение лица, и он поприветствовал нас улыбкой без тени враждебности, хотя и явно слегка растерявшись от нашего внезапного вторжения.
В разговоре с ним я выяснила, что он и его семья правда относятся к коренному народу этих земель — корякам, от которых и происходит название Корякского автономного округа. Кеос, черпая информацию из справочника, пояснил, что этот народ поделен на две группы: береговых коряков, которые живут в поселках и добывают рыбу, и тундровых, ведущих скорее кочевой образ жизни. Яков и его семья были из вторых.
Вместе с Яковом, его женой и сыном путешествовали четыре оленя и три собаки. Говорили они в основном на русском языке, который я по-прежнему не знала, но Кеос пришел на выручку и показал всю мощь и гибкость функции перевода в реальном времени. Даже в таком отдаленном уголке мира, вдали от цивилизации, я вдруг обнаружила, что зависима от Титана.
Это была уникальная возможность для нас двоих, так что мы поговорили немного с его семьей у палатки. Первым делом меня поразило то, насколько ошибочными оказались мои предвзятые представления о кочевниках. По своему невежеству я всегда воображала, что и сегодня семьи вроде Якова носили традиционную одежду ручной работы и живут в гигантских круглых палатках из шкур животных. Однако эти люди были одеты в вещи в западном стиле, которые, может, и выглядели слегка потрепанными, но имели те же бирки с брендами, что можно встретить в Токио. Палатка также была сделана не из меха, а представляла собой сборную конструкцию из тех же композитных материалов, какие используют сегодня любители кемпингов. По словам Якова, такие палатки очень прочные, и собирать и разбирать их легче легкого. Так я поняла, что даже народы, живущие в самых отдаленных регионах, в немалой степени пользуются плодами трудов Титана.
Но самым неожиданным культурным шоком для меня стало, пожалуй, то, что их сын, которому на вид было лет шесть, имел игровую консоль-голополе. С пояса у него свисали пять или шесть аккумуляторов для устройства, закрепленные на ремне, похожем на патронташ, и это придавало ему сходство с ковбоем. Мальчик рассказал, что взял их с собой столько, сколько смог унести, когда их семья уходила из поселка. Разряженные аккумуляторы он подзаряжал у того самого пилона базового снабжения, встреченного нами ранее.
Затем он вызвал меня на дуэль в файтинге, и мы сыграли несколько раундов. Играла я так, как и ожидаешь от новичка, зато мальчик радостно хвастался, как легко уничтожил меня. Кеос быстро распалился и поклялся восстановить мою честь, лично бросив вызов мальчику. Но я поставила крест. Я ни капли не сомневалась, что Кеос без труда победит в дуэли, но объяснила ему: делать что-то чисто из вредности, еще и пользуясь неоспоримым преимуществом, — это очень мелочно и незрело. Так что Кеос просто недовольно уставился на мальчишку.
После сокрушительного поражения я вернулась к гусеничному вагону, взяла из отсека для снаряжения дополнительный аккумулятор и вручила трофей победителю. Поскольку все снаряжение, которым бюро комплектовало наш плавучий штаб, было самым современным, этот аккумулятор был намного мощнее тех старых моделей, что имелись у мальчика. Когда я сказала, что новенький аккумулятор продержится почти в тридцать раз дольше, ребенок буквально запрыгал от радости.
Видя это, Яков в знак благодарности предложил мне оленьего мяса, отрезав охотничьим ножом целый килограмм или около того от куска побольше. С незапамятных времен весь уклад жизни тундровых коряков вращался вокруг оленей, так что я постаралась принять подарок с должным почтением. Я вытянула обе руки и с признательностью взяла этот килограмм плодов труда Якова.
***
Костер бросал свет на лагерь, разгоняя всепоглощающую тьму ночи. Над пузатым железным котелком поднимался, словно дымовой сигнал, пар. Не в силах потерпеть еще хотя бы минуту, я зачерпнула немного кипящего супа в миску и поспешила вернуться в теплый уют нашего вездехода.
— Боже, как же там холодно! — воскликнула я. Когда забиралась на сиденье, немного горячего бульона вылетело за край миски и разлилось на колено Кеоса. Паника от моей оплошности охватила меня почти одновременно с реакцией Кеоса: его пикси разлетелись в стороны, и суп без препятствий пролился на сиденье под ним.
Распрощавшись с Яковом и его семьей, мы решились на ночлег в полном одиночестве посреди бескрайней тундры. В отсеке для снаряжения имелась точно такая же палатка, как у них, но для изнеженной горожанки вроде меня снаружи была холодрыга, поэтому спать мы будем в кабине вездехода. Хорошо, что внутри был обогреватель, а не то я бы замерзла до смерти.
— Сэйка, у вас все лицо красное.
— Говорю тебе, снаружи жуть как холодно… Кончиков пальцев почти не чувствую.
Обхватив ладонями миску, я позволила теплу от супа медленно согревать замерзшие руки. Сегодня в меню на ужин у нас был суп из оленины. Я поглядела на Кеоса. Он не сможет насладиться едой вместе со мной, так как оставил свой искусственный рот в Титане.
— Прошу, ешьте. Я попробую, когда мы вернемся.
Так заботлив, этот мальчик.
— Ну хорошо. Приятного аппетита, — сказала я, выловив ложкой большой кусок мяса.
Я немного волновалась, когда подносила ложку ко рту. Как-то доводилось пробовать дикого кролика в шикарном ресторане, но ничего столь экзотичного, как оленина. Удивительно, но никакого привкуса дичи. Весьма недурно.
— Ух ты. Оленина вкуснее, чем я думала.
— Рад слышать!
— Можем приготовить еще, когда вернемся. Мяса осталось полно.
Я отхлебнула бульона, смакуя слегка обжигающее чувство от горячего супа. Здорово. Горячая еда, теплая кабина. А ведь по ту сторону стекла температура была ниже нуля, и по темной пустынной тундре гулял воющий ветер. В суровой зимней буре неподвижность звездного неба над головой казалась не от мира сего — выглядело как купол планетария. Я прикончила суп и отложила миску. Поужинав, я готовилась к тихим бездельным ночным часам.
— Я тут думала, — сказала я.
— Да?
— Насчет того пилона базового снабжения… Когда я впервые увидела его и ты объяснил мне, что это такое, то мне почти стало жаль его. Неустанно производить электричество и воду, даже при реальной вероятности, что это никому никогда не понадобится. И, наверное, тогда я засомневалась: можно ли называть что-то «работой», если в ней нет пользы.
Взгляд Кеоса говорил о том, что он внимательно слушает. Я попыталась объясниться как можно понятнее.
— Но потом мы повстречали Якова и его семью, — продолжила я, — и узнали, что его сын, как оказалось, регулярно ходит к тому пилону. Помню, мне пришла в голову мысль: «Фух, какое облегчение. Значит, пилон не работает зря». Сама знаю, глупо испытывать облегчение по такому поводу.
— Я понимаю, что вы имеете в виду, — непреклонно сказал Кеос. — Честно говоря, я почувствовал то же самое. Я был рад узнать, что пилон не трудился напрасно.
— Да, именно. И потом до меня словно бы снизошло озарение. — Я изо всех сил старалась облечь свои внутренние рассуждения в слова. — Понимаю, звучит, наверное, немного глупо и слишком уж абстрактно — тем более что я на ходу выдумала этот критерий, просто из жалости к неодушевленному объекту, — но давай допустим хотя бы с оговорками, что работа, приносящая пользу, более «настоящая», за неимением лучшего слова, чем та, что не нужна?
— Давай предположим, — продолжала я, ведя логическую цепочку к выводу, который пока не могла обосновать, — что работа — это то, что невозможно по-настоящему выполнить отдельно от всех.
Кеос на мгновение задумался над этим предположением.
Мы какое-то время вели обсуждение в свободной форме на эту тему. По ходу обсуждения я отклонила спинку сиденья, чтобы устроиться поудобнее, но разговор продолжался до тех пор, пока у меня не начали слипаться глаза. Здесь время текло медленно и неспешно по сравнению с моей суматошной жизнью в Токио или в центре интеллекта. И хотя одно лишь стекло отделяло меня от неумолимой мощи природы, мне было до странного спокойно. В разгар мировой катастрофы меня охватило неописуемое чувство наслаждения, которое укутало меня, словно теплое одеяло, и я легко провалилась в сон.
Следующим утром мы вернулись к стоянке Кеоса. Необходимое обслуживание было проведено, и мы возобновили титанический поход. Оставшаяся оленина ушла на вечерний ужин. Кеосу вроде бы понравилось, но мне суп уже не показался таким восхитительным, как прошлой ночью, в окружении стихии. Эту мысль я приберегла для себя.
8
— Долой Титана! — разносился лозунг по городским улицам.
Огромные толпы хлынули с тротуаров на дороги. Они трясли железное ограждение, как если бы пытались разорвать его, ведь прямо за ним находилась цель их возмущений: монументальный небоскреб, окруженный высоко поднятыми национальными флагами. Штаб-квартиру Организации Объединенных Наций осаждали противники Титана, которые массово устремились на Первую авеню в Нью-Йорке, чтобы высказать все власть имущим. Свои требования они скандировали, кричали и демонстрировали на транспарантах и плакатах.
«Покажите Второму Титану, кто здесь хозяин!»
«ПРООН: Уберитесь за собой!»
«Упраздните сеть Титан! Дети — наше будущее!»
«Титан сокрушит человечество!»
Фаланги дорожного контроля неподалеку пытались провести машины через пробки, образовавшиеся из-за протестов, что сильнее распаляло толпу. Некоторые воспользовались случаем и начали вредить фалангам всеми доступными способами. На моих глазах они пнули одну фалангу и били по ней металлической урной до тех пор, пока она не перестала двигаться. Забрать поврежденную фалангу прибыла обслуживающая фаланга, но протестующие точно так же уничтожили и ее. Видео закончилось в тот момент, когда мне стало невыносимо смотреть. Окно закрылось, и меня снова встретило кислое лицо Нараина.
— Как видишь, — заговорил он, — негативная реакция масс оказалась относительно несущественной.
— Для тебя это несущественно? — спросила я.
— На последних кадрах была маргинальная группа радикалов. Они даже близко не представляют общественное мнение, и подобный уровень недовольства не повлияет на проект в целом.
— Они там говорят, что хотят полностью упразднить сеть… Это вообще возможно? Ну, в теории?
— Конечно, можно просто вытащить вилку из розетки. Если, конечно, ты готова позволить нескольким сотням миллионов человек погибнуть, а также откинуть все наше общество на пару или больше веков назад.
Значит, ответ «нет». Никто этого не допустит, ведь ни один вменяемый человек не примет подобные последствия. Да что там, большинство протестующих сами взвоют от самых безобидных неудобств. Те, кто разгромил фаланги, даже не собирались убирать гору мусора. Если устранить Титан полностью, некому будет убирать за ними. Они просто позволили эмоциям взять верх в пылу момента, неспособные подумать хотя бы на две секунды вперед. Нельзя было показывать Кеосу это видео. Не надо ему видеть эту отвратительную выходку людей, ради блага которых он работал всю жизнь.
— Как там Феба? — спросила я.
Это был сеанс связи для передачи оперативной сводки. Его целью было обменяться новыми данными по нашим Титанам.
— Все еще в процессе строительства внешней оболочки, — сказал Нараин, постукивая по своему голополю. — Также в ходе подготовки к встрече разрабатывается план поэтапной эвакуации мест, окружающих Двенадцатый центр интеллекта.
— Ты правда считаешь, что это так необходимо?
— Лучше перестраховаться. Раньше Титан не становился независимым, так что неизвестно, что может произойти, когда два самоуправляемых Титана пересекутся лично. Нельзя даже заранее запустить симуляцию. Феба сама сказала, что нам нужно эвакуировать людей во временную буферную зону, на всякий случай… Не то чтобы есть хоть какая-то гарантия, что безопасная зона будет для них оплотом безопасности, — сдержанно усмехнулся Нараин.
Шутка вышла мрачной, конечно, но на этот раз черный юмор Нараина не задел меня, в основном потому, что я знала: он отдавал всего себя, чтобы худший сценарий не стал худшей реальностью. Под его глазами залегли темные круги.
— У вас там не хватает людей? — спросила я, на что Нараин фыркнул.
— Напротив, — ответил он. — Слишком много поваров на одной кухне, и это чертовски мешает любой работе. Никому из нас не пришлось бы даже пальцем шевелить, если бы мы могли просто довериться оценке Фебы, но с этим ничего не поделать, похоже. Положиться на всезнающий мозг мы не можем, вот и приходится все делать самим. Шишки из ПРООН не терпят даже мысли о том, что последнее слово будет не за ними, а значит, мы теперь обязаны бессмысленно отчитываться на любой чих. И прямо сейчас моя работа состоит в том, чтобы ничто из той бюрократической чуши не дошло до ушей Фебы. У нее есть дела поважнее.
— Ничего себе, звучит как настоящая головная боль…
— А-а. Все нормально, правда. Просто временами работа бывает и такой, — лишь отмахнулся он, словно ему было совершенно все равно, хотя это его и раздражало.
Я по-прежнему не могла полностью понять Нараина — человека, который прямо приказывал травмировать Кеоса, чтобы заставить его работать, а теперь старался защитить Фебу. Эти его две стороны, казалось, противоречили друг другу. Оставалось лишь гадать, какой смысл он вкладывал в слово «работа».
— Ты и Феба хотя бы разговариваете? — спросила я. Мне было искренне любопытно, пытался ли он наладить некое взаимопонимание с ней, как я — с Кеосом. И если да, то о чем же они говорили?
— Да, иногда. О проекте и тому подобном, — коротко ответил он. Ожидаемо. — Один раз речь зашла о семейных делах.
— Семейных делах? — невольно повторила я. А вот это уже было неожиданно. — В смысле, ты говорил с ней о своей семье?
— Да, Найшо. Если ты забыла, у ИИ обычно нет семей. Думать разучилась?
— Точно, глупый вопрос. Прости…
Очевидно, у Нараина должна быть семья. Я вполне могла представить его на каких-нибудь семейных встречах с родителями и родственниками, чего не скажешь про домашние посиделки с женой и детьми. Нет, мужчина за сорок может быть женатым, ничего странного здесь не было, однако мы с ним уже больше трех месяцев работали без передышки и ни разу не возвращались к себе домой. И даже если у него есть своя семья, то в ней одного из родителей постоянно нет рядом. Нараин раздраженно выдохнул.
— Моя жена забрала дочь при разводе, — сухо сказал он.
И вот так мяч был брошен мне. Но я понятия не имела, как реагировать на столь ошеломляющее откровение. Нараина, впрочем, это словно бы не волновало, и он продолжил:
— Если интересно, меня признали «недобросовестным отцом». Титан посмотрел мои успехи дома и, видимо, решил, что мне не стоит участвовать в воспитании собственного ребенка. Суждения сети в таких вопросах абсолютны и затмевают даже наши личные права. Сообщение о разводе прилетело мне семь лет назад, — говорил он с неизменным каменным лицом и тем же монотонным голосом. — С тех пор я никого из них не видел.
9
Гостиную окружало всеобъемлющее голополе с небесным сводом. Панорамный эффект впечатлял, хотя видели мы лишь пепельно-серое небо и открытый океан.
Двадцать седьмой день. Вчера мы наконец-то добрались до самой восточной точки Евразийского континента, а сегодня переходили в Северную Америку через Берингов пролив — стокилометровый участок между российской Чукоткой и Сьюардом на Аляске, где Северный Ледовитый океан встречается с Тихим океаном. Когда-то здесь проходил рубеж между Россией и Соединенными Штатами Америки и, соответственно, постоянный очаг напряжения в военные времена, когда войны еще велись. Теперь же полуострова по обе стороны имеют статус общественных земель, и с них убрали все человеческие сооружения. В наши дни они почти что превратились в обширные природные заповедники.
Я оглядывала окрестности через панорамное голополе. По воде вокруг ног Кеоса дрейфовали льдины, расступаясь, когда он шагал прямо через них. Глубина здесь не достигала и пятидесяти метров, и для Кеоса это было как стоять по щиколотку в воде на краю пляжа.
Я перевела взгляд обратно в центр комнаты. Кеос сидел на одном из диванов и изучал карту на личном голополе. Довольно бессмысленное занятие — намеренно проецировать информацию из внутренней базы данных, которую его аватар мог «просмотреть». Он делал это лишь для моего удобства, чтобы я, как его спутница, могла понимать, над чем в данный момент работает сознательная, персонифицированная часть его мозга. Проще говоря, это такой пользовательский интерфейс.
Когда он показывал, что смотрит на карту, я тут же понимала: он ведет расчеты, связанные с нашим продвижением. Вот только объем обрабатываемой им информации был неизмеримо больше, чем, скажем, у туриста, время от времени заглядывающего в карту, чтобы свериться с маршрутом. За каждый свой шаг Кеос собирал поистине колоссальное количество данных с внешних датчиков и запускал десятки параллельных симуляций, просчитывая все: устойчивость на морском дне, способы свести к минимуму урон местной подводной экосистеме, допустимую высоту волн от каждого шага, ведь они влияют на прибрежные поселения. Он делал все возможное, чтобы ступать как можно мягче.
Достичь идеала, однако, тут невозможно. План перехода требовал двигаться по самому мелководью, а значит, ту часть пути, где нельзя было перейти через океан от одной суши к другой, нам приходилось преодолевать вдоль побережья. А так как многие крупные города располагались как раз у берега, было невозможно оградить их от некоторых последствий перехода такого гиганта. Но сам Кеос не собирался оставлять все как есть. Он не станет списывать все на приемлемые потери. Хотя его разум теперь освобожден от сети, вынуждавшей работать всю жизнь ради блага человечества, он по-прежнему категорически не принимал даже возможности доставить нам неудобства. Потому и тщательно исследовал приливы, отливы и океанские течения — все ради того, чтобы как можно меньше повлиять на ближайшие поселения. Здесь, посреди Берингова пролива, поводов для беспокойства было не так много, и все же он оставался непреклонен и рассчитывал, как сохранить в целости как можно больше биомов морского дна. Делая шаг, Кеос обдумывал каждое движение, и с такой скрупулезностью, какую мы представить себе не можем. Все ради человечества, ради сохранения нашего мира.
Но этот самый мир зачастую мог быть жесток к Кеосу. И не каждое решение Титана, принятое в лучших интересах человечества, воспринималось именно таким теми, кого оно напрямую затрагивало.
Я подумала о Нараине — человеке, которого разлучил с семьей социальный мандат. Я в целом доверяла суждению сети. Раз Титан признал его негодным отцом, уверена, поводов для этого было достаточно. И судя по моему личному опыту, у него правда были нездоровая одержимость работой и стремление «довести дело до конца» любой ценой. Я понимала, если человек на долгое время с головой уходит в работу, у него не остается места для здоровой домашней жизни. Сама я выросла в окружении невероятно любящей семьи, в которой никто из родителей не работал, и поэтому мне не представить, каково это — иметь вечно отсутствующего отца. Одно дело — потерять родителя в какой-нибудь страшной аварии, но совсем другое, когда отца не бывает дома из-за его работы.
Но что оставалось Нараину? Просто уйти? Тогда кто-то должен будет заменить его, и этот кто-то также пожертвует своей семейной жизнью, чтобы делать необходимую работу. Наверное, некоторые и согласятся на это, но пока существуют задачи, выполнить которые могут только люди, всегда будет тот, кому придется терпеть лишения ради всех нас.
Я снова взглянула на Кеоса.
И спросила себя: Нараин презирает Титана за то, что тот сделал с ним?
— Смотрите, Сэйка, — сказал Кеос. — Острова.
Меня резко выдернули в реальность. Я посмотрела туда, куда он указывал. Впереди и правда была пара маленьких островов. Справочная функция открыла карту на моем голополе. Эти острова-близнецы находились прямо в центре Берингова пролива.
— Острова Диомида, а… — вслух произнесла я.
— Большой Диомид и Малый Диомид.
— Подходящие названия.
— Большой еще иногда называют островом Завтра, а Малый — островом Вчера.
Я перевела взгляд на карту.
— А, ну да. Международная линия перемены дат.
Кеос ухмыльнулся и кивнул. Я видела ее прямо на карте — международная линия перемены дат проходила ровно между двумя островами. Если переплыть с большого острова на малый, технически можно «вернуться в прошлое», пусть и всего на один день. На самом деле никакое это не путешествие во времени, конечно же, но мысль все равно забавная.
Кеос шел дальше, приближаясь к паре островов. Мы прошли мимо Большого Диомида и остановились в четырехкилометровом промежутке между двумя массивами суши. Мы посмотрели вниз, на бурные волны. Само собой, не было никакой видимой линии в воде, разделяющей острова, но Кеос, казалось, искренне радовался и светился от предвкушения.
— Еще один шаг, и мы пересечем ее, — сказал он.
Хотя я видела его лицо лишь в профиль, он явно сиял от восторга. Потом он сделал один шаг вперед — как я заметила, намного короче наших обычных — и повернулся ко мне, улыбаясь от уха до уха.
— Ну что, Сэйка, добро пожаловать во вчерашний день.
Я улыбнулась, разделяя его чувства.
В памяти всплыло приятное воспоминание. В детстве, когда мне впервые разрешили не спать до полуночи, я с нетерпением смотрела на часы и ждала того самого момента, когда «сегодня» станет «завтра». Не передать словами ту радость, когда цифры наконец сменились. Казалось, за одно мгновение я пережила целое приключение, не покидая уюта своей спальни.
Теперь, будучи взрослой, я, конечно, засиживалась за полночь не счесть сколько раз, и этот момент больше не трогал меня. Но Кеос только что впервые испытал нечто похожее. И я непомерно рада быть здесь и разделять с ним это приключение.
Мы сфотографировались прямо из гостиной на фоне панорамной проекции двух островов. Кеоса я поставила перед островом Завтра, а сама встала перед островом Вчера. Изначально я не вкладывала в это какой-то символизм, но потом подумала, что такая расстановка действительно символична. Человечество неплохо продержалось, но будущее принадлежало ему.
10
Убравшись после ужина, мы сели вместе и листали книги по древнегреческой мифологии. Довольно скоро нам попалась та, где рассказывалось о двенадцати божествах, в честь которых и были названы Титаны.
— «Золотой век», — прочитала я Кеосу название главы тоном учительницы. — В первую эпоху человечества, под владычеством титана Кроноса, люди и боги жили в согласии с природой и друг с другом. Мир пребывал в состоянии вечной весны, и это было время покоя — свободное от грехов и смуты. Боги даровали земле свои благословения, их плоды зрели сами по себе, не требуя человеческого труда. Жизнь людей была долгой, и все же немощь их не касалась, и в смерти они находили покой, без печали и без сожалений…
Читая вслух, я начала мысленно выстраивать интересные связи. Этот Золотой век во многом напоминал нашу нынешнюю эпоху небывалого процветания. Это был мир мечты, где человечество пользовалось благами трудов Титана, не поднимая и пальца. Предположу, что именно это, по меньшей мере отчасти, и послужило вдохновением для имен ИИ. И Титаны оправдывали этот выбор: они освобождали людей от практически любых форм труда и награждали нас своей версией Золотого века. Мир, где мы вкушали плоды созданных ИИ благословений, жили долго и сохраняли молодость благодаря невероятным развитиям технологии Планируемого старения.
Но в мифах говорится, что эта эпоха изобилия длилась недолго. Я умолкла и продолжила чтение уже молча. Когда закончился Золотой век, наступил Серебряный век. Вечная весна завершилась, и мир впервые столкнулся с сильным летним жаром и суровым холодом зимы. Человечеству пришлось учиться фермерскому хозяйству, чтобы компенсировать скудные урожаи, гибнущие со сменой сезонов, а переменчивый климат вынудил их строить укрытия от природных стихий. С той поры люди работали ради еды и безопасного ночлега.
Это был всего лишь миф, разумеется, и в нем все шло зеркально противоположно тому, как на самом деле развивалась история. Мы были охотниками-собирателями, а стали земледельцами, переселились из пещер в дома, построенные собственными руками. И если за Золотым веком в греческой мифологии следовал Серебряный век тяжелого труда, то наш Золотой век наступил после Серебряного, когда появилась сеть Титан. История разворачивалась в точности наоборот, но о том, какая эпоха ждет нас дальше, оставалось лишь гадать.
— Скажите, а что там говорится про меня? — спросил Кеос, подавшись вперед.
— Про тебя? А, ты про Кеоса из мифов? — сказала я.
Он кивнул. Сеть услышала вопрос, и голополе быстро промотало до желаемого раздела книги. С первого взгляда, однако, стало ясно, что раздел этот был весьма коротким. В моей области исследований такое встречалось часто — в основном это означало, что информации по теме изначально немного. Я читала вслух, водя пальцем по строчкам.
— Титан Кеос был одним из двенадцати детей Урана и Геи. Его имя можно истолковать как «интеллект» или «любознательность», — прочла я, слегка улыбнувшись. Пусть это и совпадение, но имя, казалось, отлично подходило мальчику, сидящему рядом со мной. — Как и в случае большинства титанов, он крайне редко упоминается в греческой мифологии. Его имя появляется только в генеалогических древах главных божеств.
На голополе тут же открылась упомянутая генеалогия. Это было семейное древо всех главных богов в греческой мифологии, начиная с Урана и Геи. Я далеко не знаток мифов Древней Греции, но узнала имена некоторых богов, вроде Зевса и Посейдона. По схеме видно, что у Зевса даже были дети от дочери Кеоса — Лето. Я проследила линию дальше и нашла имя матери Лето.
Феба.
Мы с Кеосом переглянулись и снова посмотрели на голополе, на котором уже открылась нужная информация. Феба также была одной из двенадцати титанов, ее имя означало «лучезарная» и «пророческая мудрость». Она приходилась Кеосу сестрой и вместе с тем женой.
— Кажется, у них родились две богини, — произнесла я. — Лето и Астерия. И, судя по некоторым источникам, у них тоже были дети. Аполлон, Геката…
Мы с Кеосом снова переглянулись, и никто не хотел озвучивать то, что было у нас на уме. Если верить Нараину, ИИ-Титанам дали эти имена только затем, чтобы различать один от другого. То, что второму и двенадцатому ИИ случайно достались имена Кеос и Феба, вовсе не обязывало их вступать в брак и заводить детей по образу титанов из греческой мифологии. Очевидно. Это уже не говоря о том, что я понятия не имела, как выглядит для Титана брак и, тем более, размножение. И даже если допустить, что это возможно, Кеос и внешне, и психологически все еще находился на уровне школьника средних классов — слишком юный для брака, и уж точно не с женщиной, которая выглядела даже старше меня. Это звучало почти как преступление, и меня тошнило от самой мысли о том, что кто-то моего возраста может быть с кем-то настолько моложе. И хотя некоторые люди решались пройти процедуры возрастной коррекции, чтобы навечно сохранить молодость, но между молодым человеком и ребенком проходила четкая граница. Кеос не был настоящим ребенком, но все равно. Я поглядела на него. На его молчаливом лице появились следы смутной тревоги.
— Эм, — нахмурился он. — Мне нужно будет жениться на ней?
— Нет, конечно нет, — заверила я. — Сомневаюсь, что тебя можно принудить к браку. И в любом случае это глупый социальный конструкт. Не все хотят связываться узами брака, и в этом нет ничего страшного…
— И я не хочу.
Я могла понять его страх и нервозность, каким бы иррациональным они ни были. Если бы в средней школе мне сказали, что нужно выйти замуж, я бы отреагировала так же. Честно говоря, меня больше отталкивали связанные с этим ограничения и перспектива быть «привязанным» к другому человеку, чем привлекала мысль о спутнике на всю жизнь. Мне не нравилось думать об обязательствах и не иметь возможности опомниться без серьезных последствий. Я и сегодня не чувствовала тяги остепениться и завести семью — и, возможно, в глазах каких-нибудь приверженцев традиций я оставалась таким же ребенком в плане зрелости, каким был Кеос.
— Кроме того, ты и Феба не из одного поколения, — попыталась я успокоить его, прочитав появившуюся на голополе информацию. Будучи вторым ИИ в сети, Кеос функционировал уже больше века. А поскольку другие центры интеллекта возводились постепенно, Фебу подключили в сеть через тридцать пять лет после Кеоса. — Поэтому вряд ли ваш брак изначально входил в планы… По крайней мере я надеюсь на это.
Мои слова, похоже, подбодрили Кеоса, и я была рада, что смогла развеять его тревогу. Я понимала, откуда бралось желание провести параллели между ИИ-Титанами и титанами из греческой мифологии и попытаться найти между ними некую связь или зависимость, но это бессмысленная затея. Большинство подобных совпадений в нашем мире имело мало обоснований, потому я постаралась не задумываться слишком сильно и прочла последнюю строчку в разделе о Кеосе и Фебе в книге мифов.
— Боги и богини, рожденные от этих двух титанов и их потомков, даровали человечеству неисчерпаемую мудрость и процветание.
11
Мы пересекли Берингов пролив и прибыли в Северную Америку, где теперь брели на юг по побережью Аляски. Двигаясь вдоль устья извилистой реки Юкон, мы тихо прошли мимо обширных, нетронутых природных заповедников, к которым не было позволено касаться ни людям, ни титанам-первопроходцам.
Тридцать третий день. Когда мы дошли до небольшого порта Гудньюс-Бэй для очередной запланированной остановки, нас поджидал гигантский танкер. Я надела пальто и вышла на палубу корабля. За краем носовой палубы, продуваемой холодными ветрами, мне была видна лишь бескрайняя темно-синяя гладь, а рядом, словно возвышающийся страж, стоял Кеос. Несмотря на то что в длину массивный танкер был больше пятисот метров, он мерк на фоне Кеоса. Впрочем, если подумать, при длине больше половины его роста он послужил бы весьма своеобразной радиоуправляемой игрушкой для ванны. А вот корабль обычных размеров, скорее всего, казался бы маленьким листом, случайно проплывшим у лодыжек.
По палубе деловито суетились десятки рабочих фаланг. Сам Титан направил этот танкер без экипажа встретить нас на Аляске. Я замечала пятна ржавчины на корпусах фаланг; они проработали годы без ремонта на открытом воздухе, подвергаясь воздействию соленого ветра. В центральных частях города такие фаланги тут же заменили бы новыми моделями, просто ради внешнего вида, но, судя по всему, сеть считала кое-какие визуальные недостатки допустимыми в отраслях или уголках мира, куда глаза смертных смотрели редко.
Окинув палубу взглядом, я увидела одного человека среди механизированных рабочих. Лэй над чем-то корпел, окруженный рядами разнообразных голополей. Когда он заметил, что я подхожу, указал пальцем вниз, на палубу.
— Тебе тут доставка из Кремниевой долины, — сказал он.
— Ура, — без энтузиазма откликнулась я. — И чего доставили?
— Целый танкер фотополимера, кажется.
— Надеюсь, они вызвали меня сюда не только из-за этого.
Мы и так получали плановые пополнения фотополимера, как и свежие продукты. Нам он нужен был, чтобы восстанавливать экзоскелет Кеоса, изнашивающийся в пути, а еще в нем нуждалось множество фаланг, которые сопровождают нас на плавучем штабе, чтобы выполнять базовые функции. Мы попадем в огромные неприятности, если запасы фотополимера иссякнут, поэтому его доставляли каждый день.
— Ну, так и есть. Это не обычный полимер, — сказал Лэй, открывая очередное голополе и показывая мне непонятный документ с химическими формулами. — Тут, похоже, совершенно другая молекулярная структура, чем у жижи, используемой для базовых строительных нужд. Ну вот, например: внутри не просто светочувствительные частицы, туда еще намешали всяких вкусностей, которые дают реактивность на электронный пучок и даже позволяют работать с технологией индукционной плазмы. Там вообще много всяких сложных соединений… Чертова солянка из разных материалов.
— И что нам это дает? — спросила я.
— Ну, э-э… Думаю, в теории из этого можно создать намного более сложные вещи, чем из стандартного фотополимера. Даже суперспециализированную технику с кучей деталей. Но это если разберетесь, как им пользоваться.
— А мы можем и не разобраться?
— Если честно, то не уверен, — сказал он, почесывая голову с озадаченным выражением лица. — Типа, по-хорошему для разных материалов нужны отдельные резервуары, чтобы они не смешивались, понимаешь? Потом, под конкретную задачу, брызгаешь их и смешиваешь, как надо. Это примерно как с красками: под каждый основной цвет нужен свой тюбик. Выдавливаешь столько, сколько положено, потом смешиваешь на палитре. А если просто выжмешь в ведро все цвета до единого и помешаешь, только потратишь впустую краску. Но с новым фотополимером вышло именно так: все отдельные компоненты перемешаны в одну однородную серую кашицу.
— Ага, так какое, по-твоему, хотя бы гипотетическое применение у этой штуки?
— Смотри, если хочешь рисовать синим цветом, придется научиться извлекать из серого только синий.
— Звучит нелепо…
— Человеку с такими художественными принадлежностями точно не справиться, — ответил Лэй. Но мы оба знали того, кто мог бы справиться. — Кстати, посылка идет с сообщением, которое тебе нужно передать Кеосу.
Лэй открыл еще одно голополе с одной-единственной строкой, адресованной Кеосу, и подписью Фебы: «Пожалуйста, научитесь пользоваться этим».
12
Воздух в гостиной застыл. В ней всегда царил покой, но прямо сейчас не раздавалось ни звука. Почти гнетущая тишина, казалось, я сижу под водой на дне глубокого бассейна. И лишь пар от чашки чая, стоящей передо мной на столешнице, бесстрашно поднимался к поверхности.
Медленно, боясь нарушить момент молчания, я повернула голову к центру комнаты, где, скрестив ноги, сидел Кеос, а рядом с ним находилась печатающая фаланга — его ткацкий станок, его кисть для создания предметов из фотополимера. Он пристально смотрел на кончик дозирующего сопла. Уже больше часа.
Он практиковался.
До того как уйти в работу настолько, что перестал даже отвечать на мой голос, он успел объяснить: хотя может показаться, что из сопла ничего не выходит, на самом деле фаланга выделяет крошечное количество материала на молекулярном уровне. Он пытался совладать с тем новым фотополимером, который прислала Феба. Кашей, куда намешали разные специальные компоненты. Со смесью всех существующих красок. Я спросила тогда, что он попробует сделать с этим, и, немного подумав, он ответил просто: «Не знаю. Может, полупроводник или что-то другое». После чего пустился объяснять про какие-то наноленты и прочие штуки, которые я пропустила мимо ушей. Впрочем, я, само собой, знала, что полупроводники — это такие миниатюрные электронные компоненты, и если удастся напечатать их с той же легкостью и скоростью, с какой создавались другие предметы из фотополимера, то это и правда будет впечатляющим достижением.
Нет, Титан и так производит всю электронику в мире, конечно. Но их можно было сделать только узкоспециализированными фалангами, которые собирают компоненты, на узкоспециализированных заводах с использованием узкоспециализированных материалов. Чтобы хотя бы приступить к созданию чего-то сложного, нужна была строго контролируемая среда с огромным рядом высокоточного оборудования. Задача выходила за рамки возможностей рядовой печатающей фаланги, оснащенной только дозирующим соплом и одним расходным материалом. Но именно ее сейчас и пытался выполнить Кеос.
Я попробовала представить будущее, где эта новая технология стала повсеместной и была внедрена во всем мире. Будущее, где даже самые крошечные и самые сложные объекты можно напечатать прямо на месте с той же легкостью, с какой сегодня печатаются дома или дороги. Если печатающие фаланги смогут производить даже технику, для которой прежде требовались специализированные заводы, нам больше не придется волноваться о транспортной логистике непортящихся товаров. Мы можем напечатать любую современную технику сами, прямо у себя дома. Это звучало слишком хорошо для правды, но именно такое будущее Титан, похоже, готовился воплотить.
Кеоса, вместе с тем, ни на йоту не волновали социальные последствия новой технологии, он неотрывно глядел на кончик сопла. Его рот полуоткрыт, и было совершенно очевидно, что мысленно он пребывал в далеких мирах. У него было выражение лица ребенка, которому только что подарили новый набор карандашей. Он воображал, какие удивительные вещи сможет создать своим подаренным инструментом, какие бесконечные возможности таились в нем, не спеша перебирая всевозможные цвета и медленно перенося свое представление на альбом для рисования, называемый реальностью. Внешне он оставался невозмутимым, но я знала: он искренне наслаждался каждой минутой. И поэтому я решила, что будет лучше не мозолить глаза, и тихонько вышла из комнаты, чтобы дать ему побыть наедине со своей новой игрушкой.
***
С балкона я любовалась пейзажем, расписанным разными оттенками лишь двух цветов: небесной и океанской синевы, облачной и ледниковой белизны. Даже неясный белый пар моего дыхания не добавлял в этот спектр новых оттенков, мгновенно рассеиваясь в морозном воздухе.
Последние несколько дней мы, обходя залив Аляска, проходили мимо лишь ледников приливной воды и фьордов. Этот гигантский морской рукав, образующий северо-восточную границу Тихого океана, казался слишком просторным и открытым, чтобы относить его к заливам. Шириной в полторы тысячи километров и площадью более полутора миллионов квадратных километров, он мог четыре раза включить в себя весь Японский архипелаг. И из-за этого, чтобы обогнуть его, требовалось ужасно много времени, так что монотонный пейзаж был ожидаем.
Сейчас мы шли вдоль побережья национального парка Кенай-Фьордс. Общественный, разделенный на зоны парк почти полностью состоял из обширных полос снега и льда, включая ледник Хардинг. Здесь стекающие ледники тянулись до самого берега залива, где они образовывали айсберги, которые попадали в Тихий океан. То, что видела я, было лишь малой частью приливного ледяного фронта — бесконечная белая стена расстилалась по всему видимому побережью.
Я оглядела обращенную к заливу сторону ледяного шельфа, пытаясь найти хотя бы намек на движение, но безуспешно. Он стоял смирно, терпеливо ожидая, пока природа сама решит, когда куску льда нужно отколоться и рухнуть в воду. Возможно, будь я намного ближе, то смогла бы заметить несколько мест, где лед подтаивает или стекает, но отсюда, с балкона, пейзаж впрямь выглядел будто застывшим во времени.
Но такова природа льда, полагаю. Теплота — это результирующая кинетическая энергия вещества, чьи молекулы и атомы при повышении температуры двигаются быстрее; при понижении температуры кинетическая энергия, соответственно, будет ниже. То есть лед образуется тогда, когда кинетической энергии молекул воды становится так мало, что их движение замедляется до перехода вещества в твердое состояние. И если температура опустится еще сильнее, то движение почти прекратится. Теоретически оно, конечно, не прекратится полностью, но когда в изолированной равновесной системе энтропия достигает своего максимума, бесконечно малые изменения во времени становятся почти неразличимыми. В мире льда достаточно просто не смотреть на часы, чтобы поверить, будто время застыло навсегда.
Я вспомнила извержение вулкана, которое мы видели на Камчатке в прошлом месяце. Название вулкана совсем вылетело у меня из головы, но я до сих пор ярко помнила поднимающийся столб дыма, словно стремящийся пробиться через стратосферу, и реки лавы, вытекающие из жерла и пожирающие все на своем пути. Это был невероятный выброс тепловой энергии — впечатляющая демонстрация работы матери-природы.
Выходит, ледяной фронт «отдыхает»?
Вопрос, по сути, содержал в себе ответ. Как бы ни было размыто само понятие работы в природе, любой бы признал, что едва ползущий ледник делает намного меньше, чем извергающийся вулкан. Тем не менее и то и другое — функции природы, а значит, оба все-таки что-то делают. Вспомнился недавний разговор с Кеосом о том, что даже неживые части единой системы могут «работать», как, например, витамины и минералы в нашем организме. Здесь наверняка должно быть какое-нибудь сходство…
Тут небольшой участок ледяного шельфа, куда я смотрела, начал двигаться. Кусок белой скалы откололся от ледника и стал ползти вниз, очень медленно, под стать гигантской глыбе льда. Издалека он казался не больше снежного шара, но его истинные размеры выдали то, как он, словно в замедленной съемке, обрушился в море и поднял фонтан соленой воды.
— Подожди, так это же… — прошептала я, наконец соединив точки у себя в голове.
Это был другой вид работы.
***
— Смотри, вот о чем я говорю, — заговорила я с Кеосом, когда уселась рядом на пол в гостиной.
Хотя раньше мне не хотелось прерывать его небольшую практику, это был нужный разговор. Мы уставились на голополе, и я цифровым пером нарисовала простенькую схему: квадрат двигают по поверхности. Помню, видела это изображение в научном учебнике. Довольно популярная пояснительная иллюстрация конкретного понятия в физике.

Самая что ни на есть работа.
— В физике работа понимается как количество энергии, — объясняла я, указывая на каждый объект. Тему я помнила уже смутно, потому открыла второе голополе с учебником, чтобы сверяться с ним и не ошибиться. На этом учебном занятии никто из нас не играл роль учителя. — Если точнее, это количество энергии, переданное телу силой F для того, чтобы переместить его на расстояние s. Работа A равна F, умноженное на s.
— Произведение силы и перемещения, верно, — произнес Кеос. — Это скалярная величина, измеряемая в джоулях. В гравитационной системе единиц работа измеряется в килограмм-сила-метрах, а один килограмм-сила-метр равен 9,80665 джоуля.
Кеос дополнил мои примитивные объяснения своими энциклопедическими знаниями. Впрочем, число девять целых восемь десятых было мне знакомо — оно часто встречается в науке, так как это постоянная ускорения свободного падения у уровня моря.
— Точно, — сказала я. — Итак, в физике «работа» — это просто способ описать, как тело такого-то веса переместится — или сдвинется — под воздействием приложенных сил.
Я старалась объяснить происходящее на схеме самым простым языком, в основном для себя. Если хочешь толкнуть или потянуть какой-то тяжелый объект, то чем больше он весит, тем больше силы нужно приложить, чтобы сдвинуть с места. А значит тем более утомительной будет работа. Более того, если объект не сдвинулся, твои труды не считаются работой, сколько бы сил ты не вложил. Чтобы работа была сделана, должно произойти изменение положения, то есть перемещение.
Вулкан выбрасывает куски расплавленного камня — это перемещение. Гравитация откалывает айсберг от гигантского ледника, и тот падает в море и поднимает волны — это тоже перемещение. Оба природных явления в физике считаются работой.
Я продолжала читать текст на втором голополе. Хотя энергия нужна для работы, она расходуется даже тогда, когда объект не сдвигается ни на миллиметр. Но по закону сохранения энергии затраченная энергия не теряется, она термодинамически преобразуется в тепло. При этом сумма совершенной работы и теплоты становится внутренней энергией системы. Это был первый закон термодинамики.
Так что на макроскопическом уровне энергия в основном проявлялась в двух формах — теплоты и работы. Но на микроскопическом уровне тепловая энергия возникает за счет кинетической энергии движущихся молекул, и при каждом их столкновении совершается крошечная работа. Поэтому, хотя соотношение теплоты и работы меняется в зависимости от рассматриваемой системы, фундаментальный принцип остается неизменным. Одной из вечных сизифовых задач человечества было выяснить, как извлечь из доступной нам теплоты максимально возможное количество работы.
— Так вы считаете, что это определение работы как-то поможет нам с более абстрактной формой работы, которую мы изучаем? — спросил Кеос неуверенным тоном, как ребенок.
Я могла понять его беспокойство. До сих пор мы рассматривали понятие работы в более широком, обыденном смысле. Первое определение, которое найдешь в словаре. Само собой, все зависит от типа выбранного словаря, но, в основном, под работой первым делом понимается «деятельность» или «профессия», а физическое определение, скорее всего, будет идти третьей строчкой или даже ниже.
Нельзя с уверенностью сказать, помогут ли объяснения с теплотой и движением разобраться с психологическими проблемами Кеоса. Возможно, это ни к чему не приведет, и все это время тратится впустую. Я не знаю, что из этого выйдет, но не подаю виду.
— Хороший вопрос, — сказала я, прокручивая в голове мысль в последний раз. Да, еще слишком рано утверждать, что физика несомненно связана с ответом, который мы ищем, но чутье мне подсказывало: исключать это тоже нельзя. — Ну, а если мы взглянем под таким углом… Язык, он как живой, дышащий организм.
Кеос посмотрел на меня пытливыми глазами. Наверняка он понятия не имел, к чему я клоню. Честно сказать, я сама этого не знала. Я блуждала в потемках также, как и он.
— Ладно, проще сказать, что язык эволюционирует… Слова, вот они как живые существа. Некоторые вымирают из-за естественного отбора, другие эволюционируют и адаптируются к меняющейся среде, где их употребляют. Мы произносим слова во все большем контекстах, и со временем меняются их значения, смысл и даже произношение. Вполне возможно, что через век или два приличное количество привычных нам сегодня слов просто отомрут, до такой степени, что мы не сможем вести вразумительные беседы с нашими потомками. Но у этого есть и обратная сторона: в базовой этимологии и значении слов, которые выстояли испытание временем, заключена неоспоримая сила.
Поначалу я сомневалась, но чем больше проговаривала мысль, тем яснее она вырисовывалась у меня в голове. Что-то сохранялось, а что-то исчезало, и обычно за этим стояла практическая причина, если не считать исключения, которые выживали в неизменном виде только по чистому везению.
— Сегодня у слова «работа» несколько значений, — продолжила я. — Это может быть глагол, описывающий суть задачи. Или существительное, профессия. Или, как мы только что убедились, конкретное научное понятие. Мы называем эти три различных вещи одним словом, и называем вот уже несколько сотен лет.
Я старалась размыть границу между макро- и микроуровнем, чтобы создать полное, пусть и слегка неясное представление о понятии в целом, при этом все же держа в уме отдельные составляющие. Работа, как социальный конструкт. Работа индивидуума. Работа сложной биологической системы, например, внутренних органов. Работа, которую природа делает сама по себе. И работа, как результат силы и перемещения. Наконец-то я чувствовала, что могу с уверенностью ответить на вопрос Кеоса о том, как это все связано.
— Думаю, не просто так мы называем разные вещи одним словом, — сказала я. — Так что да, что-то из этого мы наверняка извлечем.
Мы снова взглянули на мою простенькую схему с видом сбоку. Уверена, маленький квадрат на ней определенно знал про работу нечто такое, чего мы не знали.
13
— Эй, мы вообще-то с голоду помираем! — пожаловался Лэй, выглядывая из-за застегивающегося на молнию входа палатки-тента.
Я замахала на него руками, будто прогоняла надоедливого пса, и он нехотя убрался обратно в палатку.
— Я постараюсь ускориться, — несколько смущенно произнес Кеос.
— Нет, у тебя и так хорошо получается, — заверила я. — А нахлебники пусть ждут.
Кеос всегда стремился не расстраивать нас, людей, но, к сожалению, некоторые заслуживали этого куда меньше прочих. В конце концов здесь работали только я и он. Бездельникам право голоса не давали.
Шел вечер сорокового дня, и мы с Кеосом занимались ужином. За последний месяц мы неплохо поднаторели в готовке, но сегодня решили попробовать кое-что другое: приготовить еду на свежем воздухе, на побережье у Якутата, где сбросили якорь на ночь. На лютом холоде мы поставили небольшую примитивную кухню и установили зеленую палатку-тент, в ней-то Лэй и профессор Бекман ждали, когда мы угостим домашним ужином.
Нашей целью на сегодня было дать Кеосу возможность поесть в кругу новых людей. Большой шаг к социализации, который, как я думала, он не сможет сделать, пока он сам не предложил это.
За время нашего путешествия, готовя и садясь за один стол, мы пришли к одному заключению. По какой-то причине приготовленное другим блюдо казалось вкуснее собственного. Конечно, большинство блюд мы готовили вместе, но стоило кому-то взять на себя ведущую роль в каком-нибудь рецепте, как другому это блюдо нравилось больше всего остального. Когда Кеос хвалил меня, мне было трудно поверить, что он не просто льстит или пытается защитить мои чувства. Хотя я и понимала, что он такого бы не сделал. Занимательный феномен, это уж точно.
Мы решили, что решить загадку можно лишь одним путем, а именно привлечь третью сторону и выслушать их мнения о наших блюдах. Никто из нас двоих не воспринимал это как соревнование, нам просто хотелось понять, почему — и правда ли — приготовленная кем-то еда всегда кажется вкуснее. Кеос сам предложил попробовать.
Я, конечно, заранее обсудила с ним возможные риски. Что ему, возможно, еще слишком рано общаться с другими людьми, с которыми он не был близок, и что это может лишь усилить стресс. Но он оставался непреклонен. Любопытство перевесило тревогу и подтолкнуло его сделать большой первый шаг к социализации. И я хотела поддержать его всеми силами. Тем более, если мне не показалось, совсем недавно его проекция повзрослела еще примерно на один год.
— Вам не холодно, Сэйка? — спросил Кеос, перестав резать ножом.
— Очень, — ответила я. — Но посмотри, где мы. Здесь и должно быть холодно…
Даже мое термоотражающее пончо не спасало, пронизывающий ветер обжигал щеки. Но, как я и сказала, мы готовили на улице, на Аляске, в разгар зимы. Я соглашалась совсем не на это. Изначально план подразумевал готовку под воздухонепроницаемой палаткой-тентом, то есть «улица» была бы лишь на словах. Увы, мы не учли, что палатку тут же заполонит невыносимым дымом, и потому нам пришлось выбраться наружу и готовить на морозе, тогда как почетные гости остались в тепле и уюте. Меня подмывало ворваться туда и заставить их помогать, но у нас и так имелись вспомогательные фаланги, которые взяли на себя часть задач, так что поваров на кухне хватало. И не могла же я просить мужчин выйти и разделить мои страдания только ради справедливости.
— Готово, — произнесла одна из фаланг, обработав нож паром и вытерев его. На разделочной доске перед ней высилась настоящая гора нарезанного лосося. Сегодня мы делали сливочное рагу из одного из самых известных природных богатств Аляски — чавычи. И все же, такое ощущение, будто чего-то не хватало.
— Что еще мы можем сделать? — пробормотала я, почесывая щеку.
— Что-то не так?
— Не совсем. Мне просто кажется, что если лишь перемешаем все, то получим самое обычное рагу.
— Мы договаривались именно о рагу.
— Да, но… Ага! Я знаю, что нам нужно.
Я подозвала другую фалангу и выдала ей кое-какие указания. Та быстро ушла и тут же вернулась именно с тем, что я просила: металлический цилиндр в форме капсулы с дверцей — коптильня.
— Вот что нам нужно, — сказала я. — Мы ведь на Аляске, а значит, надо хотя бы закоптить лосося.
Я несколько раз похлопала по металлическому корпусу. Раз из-за дыма мы уже вынуждены готовить на улице, извлечем из него пользу.
— Копченый лосось и рагу?
— Я хочу сперва закоптить лосося, а потом добавить его в рагу. Получится рагу с копченым лососем. Звучит интересно, правда?
Кеос пробормотал что-то и нахмурил лоб. Идея ему явно не нравилась.
— А это будет вкусно?
— Ну, копчение всегда все делает вкусным, и я не знаю, что может пойти не так… Не так давно я ела жареный рис с копченым лососем, и это было изумительно вкусно.
— Получается, вы знаете, как пользоваться коптильней?
— Не сказала бы, но ничего сложного ведь быть не должно.
Кеос, казалось, разуверился еще сильнее.
— Что? Не хочешь? — спросила я.
Он немного поколебался, затем сказал:
— Нет… Просто не хочется все испортить.
Я понимающе кивнула. Наш «званый ужин» был особым случаем, ведь мы впервые готовили для гостей. Мы оба хотели преуспеть, и Кеос переживал, что, если сильно отклониться от рецепта, это может привести к катастрофе. Я, с другой стороны, почти не сомневалась и верила, что добавленная нотка дыма к рыбе придаст рагу дополнительного шарма, в котором он нуждался.
Я ненадолго задумалась. Признаться, я была очень довольна: он стал настолько уверенным в себе, что уже мог возражать в подобных вопросах. Часть меня хотела просто уступить Кеосу, так как так будет лучше для его психологического здоровья. Но это также будет шагом назад, поскольку он явно показывает желание быть более независимым — будто с ним нянчатся. А я не была ему мамой.
— Хорошо, Кеос. Вот как мы поступим, — сказала я, повернувшись к нему. — Играл когда-нибудь в «камень-ножницы-бумага»?
***
Лэй отодвинул несъедобную черную массу на край тарелки с выражением крайнего отвращения. Судя по всему, он впервые пробовал угольный брикет с лососевым вкусом. Впрочем, не могу его винить: Титан был нашим основным поставщиком еды, и он ни за что не позволил бы употребить что-то настолько мерзкое.
— Надо сделать себе мысленную заметку: в следующий раз не лить в коптильню масло, — сказала я.
— Боже правый, док. Хотя бы сделай вид, что тебя грызет совесть! — воскликнул Лэй.
— Слушай, я пользовалась ею в первый раз. Чего еще ты ожидал?
— Как минимум, что ты не выпустишь гигантский столб пламени, который мог растопить весь чертов ледник.
Не знаю, может, он просто затаил на меня злобу, но я не собираюсь раскаиваться перед Лэем, откровенно глумившимся надо мной, и так расстроенной. Мне, впрочем, было ужасно стыдно угощать профессора Бекмана жалким подобием еды, и стыдно перед Кеосом, так хотевшим устроить ужин без всяких проблем. Я наблюдала, как кусочек сгоревшей чавычи попадает во вкусовую фалангу, после чего Кеос покачал головой, будто спрашивая себя, чем заслужил это.
— Мне жаль… — сказала я.
— Не надо было позволять вам делать что-то настолько опасное…
— Твоей вины здесь точно нет.
— Надо отметить, что само рагу получилось довольно вкусным, — произнес профессор Бекман, пытаясь спасти положение. — С дымом немного перебор, но и так хорошо.
Кеос снова покачал головой. Он был убежден, что это простая вежливость.
— Не будьте столь требовательны к себе, — продолжил профессор. — Вышло вкусно, правда. И что более важно, вы вдвоем трудились более трех часов. Разве могло получиться ужасно?
От этих слов Кеос поднял голову. Как и я.
— Вы ответите на вопрос, профессор?
— Какой?
— То, что вы только что сказали, имеет отношение к одной гипотезе, которую мы хотели проверить за сегодняшним ужином, поэтому позвольте спросить: почему, по-вашему, приготовленная кем-то еда всегда кажется вкуснее?
— О, ну, все довольно просто, не так ли? — сказал он. Мы с Кеосом нетерпеливо переглянулись. — Думайте об этом как об игре в теннис. Намного веселее играть против человека, чем практиковать бэкхенд с кирпичной стеной, согласны?
— Э, ну…
Я никогда не играла в теннис, так что эта аналогия мне не до конца ясна. Но я знала, что в этом виде спорта игроки перекидываются мячом через сетку, и могла представить, что играть с живым соперником гораздо увлекательнее, чем просто отбивать свои же удары.
— То есть вы хотите сказать… — начал Кеос, обращаясь к профессору. Он впервые говорил с кем-то кроме меня, его голос был настороженным, но любопытство взяло верх. — Вы хотите сказать, что есть блюда собственного приготовления — это как играть против кирпичной стены, а есть приготовленные кем-то блюда интереснее и вдохновляюще, как в игре против настоящего соперника?
— Да. То же самое, когда кто-то ест то, что приготовил ты сам. Что ни бросай в кирпичную стену, новой реакции не будет — она лишь отобьет брошенное назад. Но с живым соперником возникает диалог. Взаимный обмен ударами. Есть в этом особое волнение, замахнуться и ударить по мячу изо всех сил, а затем с нетерпением ждать ответа. Так что вот мой мяч, Кеос, — дружелюбным тоном сказал профессор. — Говорю как есть: ваше рагу вышло очень вкусным.
У Кеоса загорелись глаза, и я молча смотрела со стороны, как он осмысливал слова профессора.
***
Убравшись, мы вчетвером провели остаток вечера в тепле и уюте палатки-тента. Кеос воспользовался случаем, чтобы немного попрактиковаться со своей новой игрушкой, а Лэй сидел рядом с ним, наблюдал и проводил какого-то рода анализ этой увлекательной технологии через голополе. Он утверждал, что решал «инженерные дела», и мне оставалось лишь поверить на слово. На другой стороне палатки, в оранжевом свете лампы, профессор Бекман сидел на складном стуле и изучал что-то на собственном голополе.
— Что читаете? — спросила я.
— А, просто просматриваю собрание сочинений Кэндзи Миядзавы, — ответил он.
— А-а. Классическая литература, как я понимаю?
Профессор кивнул. Имя автора мне незнакомо, но то, что профессор назвал его, скорее указывало именно на классику. В наши дни, просматривая базы данных Титана в поисках развлечения, ты редко наткнешься на современное произведение с пометкой «авторское». Художественные и развлекательные работы, вроде романов, комиксов, музыки и кино, назывались «работами» не просто так: их создавал напряженный труд. Сеть показала, что превосходит нас, людей, по эффективности и способности создавать уникальные и цельные творческие произведения, удовлетворяющие все запросы эмоций и эстетик. И хотя мозг ИИ не уступал креативности и уникальности человеческого мозга, обычный человек по-прежнему не считал Титана полноценной личностью, и потому в списках сети такие работы не были приписаны кому-то конкретно. Обычно, если указано, что произведение принадлежит автору, то, вполне вероятно, его написали больше века назад, а если не указано, то в современности.
Конечно, и в наши дни хватало создателей-людей: писатели, карикатуристы, музыканты и даже кинорежиссеры. Но они, как и я со своими исследованиями по психологии, занимались своим делом скорее как хобби. Также их работы, в основном, были результатом личной страсти, создаваемые без давления со стороны или рамок, и публикуемые в сеть без особой шумихи. Люди увидят работы тех авторов, на кого подписаны, разумеется, и сеть иногда подкидывала их тем, кому они могли бы понравиться, но в целом такие произведения не становились массовыми хитами. Время от времени бескорыстный труд поднимал кое-какой фурор, появлялись отзывы вроде: «Так хорошо, даже не верится, что это создал человек», — но в подобной похвале обычно проступала некоторая снисходительность. Людей скорее впечатляло количество вложенных в труд времени и сил, чем качество самой работы, которая неизменно оказывалась весьма примитивной по сравнению с тем, на что был способен Титан. Да и сравнивать их, откровенно говоря, было просто нечестно.
Что интересно, во время наших исследований о том, что можно считать работой, а что — нет, мы с Кеосом еще не рассуждали о творчестве. Творения создавались и потом распространялись, и в этом смысле индустрия развлечений не так уж сильно отличалась от сельского хозяйства или промышленности, разве что относилась к третичному сектору экономики, как разновидность услуг. Все это хорошо вписывалось в наше понимание работы. За исключением, пожалуй, одного возможного несоответствия: физическое определение «работы», которое мы обсуждали несколькими днями раньше.
Согласно физическому определению, работа подразумевает какое-нибудь перемещение, иначе нельзя сказать, что работа была совершена. Но что индустрия развлечений способна «переместить» или хотя бы «сдвинуть с места»? Возможно, это и был абстрактный вопрос, но над ним точно стоило подумать, раз мы искали сходства между разными определениями работы. Предположим, вложенные творцом усилия — это «сила», а зритель, читатель или слушатель — объект. Тогда что именно перемещается, когда мы впитываем работу ушами и глазами? Разум? Вроде подходит. Органы чувств пошлют сигналы рецепторам, на что сработают синапсы, а это, в свою очередь, породит эмоциональные реакции и новые воспоминания. Можно сказать, что состояние разума «переместилось» с той точки, где оно было до знакомства с творением. Пусть это не видимое физическое перемещение, но информация переносится из одного места и формата в другие. Или, если говорить простым, пусть и слащавым языком — произведения созданы с целью тронуть с места сердце зрителя.
— Вид работ, выполняемый только для того, чтобы трогать сердца людей… Интересно, — пробормотала я про себя. Но, видимо, сделала это достаточно громко, чтобы услышал профессор Бекман, поскольку он бросил на меня любопытный взгляд. Я объяснила текущую рабочую гипотезу, которую мы с Кеосом выстраивали, и рассказала, как только что пыталась вписать в нее творчество.
Профессор внимательно выслушал меня.
— Хм, интересный взгляд на вещи, пожалуй. Тем не менее осмелюсь сказать, что то, что я читаю сейчас, не полностью впишется в ваше определение, — произнес он, поворачивая голополе, чтобы я тоже могла взглянуть. Судя по всему, это было стихотворение того самого Кэндзи Миядзавы. — Это стихотворение нашли в небольшом дневнике среди личных вещей автора вскоре после его смерти, и опубликовано оно было также после смерти. Он вел дневник, когда был прикован к постели из-за болезни, и заносил туда свои самые сокровенные мысли, само стихотворение находилось среди этих записей. Сегодня оно считается одним из его лучших творений, но большинство специалистов сходятся во мнении, что он, вполне возможно, не собирался делиться им с кем бы то ни было, и что для него это был скорее свод личных принципов, которым он хотел следовать, а вовсе не стихотворение.
— Иными словами, он просто бил теннисным мячом о стену, — сказала я.
— Похоже на то. Но в данном случае, так уж получилось, мяч пробился через стену.
Я попыталась представить, что́ это должно означать в рамках нашей абстрактной аналогии. Нужно было приложить неимоверную силу, чтобы маленький резиновый мяч пробил кирпичную стену и долетел до другого человека — особенно учитывая, что сам автор ждал лишь того, что тот просто отскочит обратно. В мячике наверняка было заключено нечто особенное.
— Прошу, прочитайте, — сказал профессор. — Стихотворение совсем небольшое.
Я опустила взгляд на голополе, которое профессор дал мне. Оно и правда было небольшим. Всего две страницы, судя по счетчику. Я, как он и предложил, прочитала стихотворение.
«Устоять перед дождем
Устоять перед ветром
Устоять перед снегом и летней жарой
Быть крепким телом
Лишенным жадности
Никогда не предаваться гневу
Всегда с улыбкой на лице
Съедать на обед четыре го риса
Суп-мисо и немножко овощей
Не принимать близко к сердцу
Мелочи жизни
Видеть, слышать и понимать
А потом ничего не забывать
Жить в маленькой хижине, крытой соломой
Под сенью ветвей ели на равнине
И если на востоке заболеет ребенок
Идти и сидеть у его изголовья
Если на западе устанет мать
Пойти и взвалить на спину связку колосьев риса
Если на юге умирает мужчина
Пойти и сказать, что ему нечего бояться
А если на севере возникнут распри и ссоры
Сказать, что все это пустое, и нужно остановиться
С мокрыми от слез щеками, при солнечном свете
Быстро шагать куда-то холодным летом
Пусть все меня называют глупцом
И никто не похвалит
Не надо бояться тягот
Вот таким
Хочу быть я*».
[П/П: «Устоять перед дождем» — перевод Екатерины Рябовой.]
Дочитав, я услышала звонок, и поверх окна со стихотворением появилось новое голополе. Профессору звонили. Позвонили нам троим, поскольку тот же сигнал раздавался из голополей Лэя и моего. Я вернула профессору его голополе и взяла свой, и меня тут же встретило хмурое выражение лица Нараина. Как и всегда, он сразу перешел к делу без предисловий.
— Приготовления Фебы завершены, — сказал он.
Вслед за его словами на голополе открылась карта с нашим текущим местоположением и маршрутом. По изначальному плану мы должны были прибыть в пункт назначения через пятьдесят дней. Сегодня шел сороковой, и получается, что подготовка Фебы завершилась за десять дней до того, как мы доберемся до Сан-Франциско. Очень в духе Титана — справляться со всем настолько раньше срока.
— Когда Кеос дойдет, нам потребуется двадцать четыре часа на последние корректировки на месте. Затем состоится запланированная встреча, — сказал Нараин. — У меня все. Отключаюсь.
И он прервал связь. Профессор Бекман усмехнулся про себя, пробормотав, что Нараин «сплошная деловитость», но я не до конца поняла, что он имел в виду.
Я посмотрела в другую сторону палатки и пересеклась взглядом с Кеосом. Он услышал разговор и выглядел очень напряженным. Он наверняка знал, глубоко внутри, что после встречи с Фебой его жизнь сильно изменится. Сближение двух всемогущих Титанов, несомненно, обернется одним из величайших подвигов в истории мира. И существует огромный шанс, что мы с Кеосом поработаем вместе в последний раз. И потому я сделала то единственное, что могла. Я улыбнулась и изо всех сил постаралась подбодрить его. Он смотрел на меня так, будто я только что бросила ему лоб камушком.
— Осталось всего десять дней, — сказала я. — Хочешь впихнуть какое-нибудь дельце в этот промежуток?
Кеос понял, о чем я говорю, и улыбнулся мне широкой и жизнерадостной улыбкой. Начался последний этап нашего отпуска — и, клянусь, мы проведем последние его десять дней с полной отдачей.
14
Я впервые в жизни увидела кита. Горбач.
Увидела, когда он вынырнул на поверхность, а потом нырнул обратно.
ᅠ
Кеос случайно раздавил ногой часть гавани.
Местные сильно разозлились, и мы без конца извинялись.
ᅠ
Встретили группу потомков индейцев.
Они подарили нам традиционную резную маску.
Вроде как, она помогала унять душевные недуги.
ᅠ
Переночевали в пансионате на острове.
Хозяин оказался веселым музыкантом.
Он сыграл для нас на гитаре, а мы подпевали.
ᅠ
Кеос помог в небольшом проекте по освоению земель.
Он выдернул несколько деревьев, затем сровнял холмик.
Все местные вышли лично поблагодарить его.
ᅠ
Мы впервые вместе посмотрели кино.
Я расплакалась как ребенок, а Кеос ни слезинки не проронил.
Он пересмотрел кино три раза.
ᅠ
Мы проходили мимо большого подвесного моста.
Посмотреть на нас собралась большая толпа.
ᅠ
Мы видели лесной пожар.
Море пламени пожирало все живое на своем пути.
ᅠ
Но что важнее, мы фотографировали.
Сделали много, много снимков.
ᅠ
Мы говорили о работе.
Мы говорили о нас самих.
ᅠ
За разговорами мы засиживались до поздней ночи.
Ждали, пока начнут слипаться глаза, и засыпали.
А на следующий день просыпались вместе.
Шли вместе.
Ели вместе.
Смеялись вместе.
Не успев опомниться, дошли вместе.
ᅠ
Туда, где Феба ждала нас.
В залив Сан-Франциско — Двенадцатый центр интеллекта.
В Кремниевую долину; в «Место, где трудятся боги».
ᅠ
Наше путешествие… окончилось.
