Утро в "Сосновой роще" началось как обычно. Ровно в семь — подъём. Ровно в семь тридцать — завтрак. Ровно в восемь — утренняя линейка.
Хоки искал Аки глазами в столовой, но не нашёл. Спросил у воспитательницы.
(Воспитательница)— Аки? — она нахмурилась.
— Аки Ито? Он, кажется, в медпункте. Жаловался на головную боль.
У Хоки ёкнуло сердце. Он хотел пойти туда, но звонок на линейку отвлёк.
В медпункте было пусто. Медсестра — молодая женщина с усталыми глазами — сказала, что Аки ушёл пять минут назад, сказал, что ему уже лучше.
(Хоки)— А куда пошёл?
(Медсестра)— Не знаю, — она пожала плечами.
— Наверное, в комнату.
Хоки побежал в первый корпус.
Комната номер 12 была заперта изнутри.
Хоки постучал.
— Аки? Это я, Хоки.
Тишина.
(Хоки)— Аки, открой!
Ни звука.
Хоки ударил в дверь плечом — рёбра отозвались болью, но дверь не поддалась. Он ударил ещё раз. И ещё.
— Что случилось? — за спиной вырос Тайра. — Вышибаешь дверь?
(Хоки)— Аки заперся. Не открывает.
Тайра отодвинул Хоки в сторону, разбежался и ударил ногой. Дверь распахнулась.
В комнате было пусто.
Раскрытое окно, занавески колышутся на утреннем ветру. Кровать — не заправлена. На подушке — записка.
Хоки схватил её. Прочитал.
"Я больше не хочу здесь быть. Не ищите меня".
(Тайра)— Он сбежал.
Хоки выбежал из комнаты. На лестнице столкнулся с Ханори — детектив приехал рано, хотел поговорить с Лили.
— Аки сбежал! — выдохнул Хоки.
— Оставил записку и ушёл через окно!
Ханори сразу стал серьёзным.
(Ханори)— Когда?
(Хоки)— Не знаю. Утром? Ночью?
Ханори достал телефон, набрал Шито.
(Ханори)— Аки Ито, двенадцать лет, сбежал из приюта. Немедленно объявить в розыск. И проверь камеры на ближайших перекрёстках.
Он повернулся к Хоки.
(Ханори)— Идём в твою комнату. Возможно, это связано с тем, о чём мы говорили.
В комнате номер 3 Сора сидел на кровати, как всегда. Увидев Ханори, он поднял руку и показал на стену. На трещину.
(Хоки)— Он знает, — сказал он.
— Сора всегда знает.
— Что именно? — спросил Ханори.
Хоки подошёл к трещине. Приложил ладонь к холодной стене.
(Хоки)— Киото вернулся. Я думал, он ушёл. Но он не ушёл. Он просто... переключился на другого.
(Ханори)— На Лили.
(Хоки)— Да. Но теперь... — Хоки повернулся к Ханори.
— Аки исчез. И я боюсь, что это не просто побег.
Ханори побледнел.
(Ханори)— Ты думаешь, Киото...
— Я ничего не думаю, — перебил Хоки.
— Я знаю. Киото забирает тех, кого ненавидят. Или тех, кто ненавидит. Аки ненавидел Лили. И она... она тоже могла его...
Он не договорил. В горле стоял ком.
(Ханори)— Нужно найти её, — сказал детектив.
— Немедленно.
Лили сидела в своей комнате, на кровати, и рисовала.
(Ханори)— Лили, — он постарался, чтобы голос звучал спокойно,
— ты не знаешь где Аки?
Девочка подняла голову. Её глаза были пустыми. Не испуганными, не злыми — просто пустыми.
(Лили)— Ушёл, — сказала она.
(Ханори)— Куда?
(Лили)— Не знаю. Наверное, туда, где его никто не найдёт.
Ханори присел на корточки рядом с ней.
(Ханори)— Лили, посмотри на меня. Ты подписала контракт?
Девочка замерла. Бумага с рисунком выпала из её рук.
(Лили)— Откуда вы...
(Ханори)— Лили, это очень важно. Ты подписала?
Она кивнула. Один раз. Расплакалась.
Ханори закрыл глаза. Выдохнул.
(Ханори)— Когда? В каком сне?
— Сегодня ночью, — тихо сказала Лили.
— Он показал мне Аки. Аки кричал, что ненавидит меня. Что я — обуза. Что я никому не нужна.
(Ханори)— Это была иллюзия, Лили. Киото обманул тебя.
(Лили)— Нет! — она вскочила с кровати.
— Я видела! Я слышала! Он сказал правду!
Ханори взял её за плечи — мягко, чтобы не напугать.
(Ханори)— Киото никогда не говорит правду. Он говорит то, что ты хочешь услышать. Или то, чего боишься. Аки не ненавидит тебя. Аки просто злится. На жизнь. На родителей. На приют. Но не на тебя.
Лили затрясла головой.
(Лили)— Неправда! Он сказал...
(Ханори)— Он — существо из стены. Оно питается страхом и болью. Чем больше ты боишься — тем оно сильнее. Чем больше ты страдаешь — тем оно счастливее. Ты дала ему то, что он хотел. Твою подпись. Но ты можешь отказаться. Как Хоки.
— Поздно, — прошептала Лили.
— Я уже подписала. Контракт заключён.
(Ханори?— Контракты можно расторгнуть, — сказал Ханори, хотя сам не был в этом уверен.
— Главное — успеть до того, как...
Он не договорил.
Потому что в коридоре раздался крик.
Крик принадлежал Лэй. Мальчик с короткой стрижкой и слишком взрослыми глазами стоял в коридоре младшего корпуса, трясясь мелкой дрожью. Его лицо было белым, как лист бумаги, а пальцы — красными, будто в чём-то вымазанными.
— Там... там мальчик, — заикался он.
— Под окном. Он... он не двигается.
Ханори не побежал — он полетел. За ним — Хоки. Следом — воспитательницы, которые услышали шум.
Окно комнаты номер 12 выходило на северную сторону приюта, туда, где росли чахлые сосны и земля была усыпана старыми иголками. Под окном, на боку, скрючившись в неестественной позе, лежал Аки.
Одна его нога была вывернута под странным углом. Рука — прижата к груди. Но самое страшное — голова. Из-под затылка, там, где асфальтовая отмостка встречалась с землёй, растекалась тёмная, густая лужа. Кровь смешивалась с сосновыми иголками и пылью.
Хоки закричал.
Не словами — просто звуком, вырвавшимся из самой глубины, из того места, где жила вся его боль. Он бросился к брату, но Ханори перехватил его — схватил за плечи, прижал к себе, не давая подойти ближе.
— Не трогай его! — крикнул детектив.
— Не трогай, там может быть травма позвоночника. Вызовете скорую, быстро!
Воспитательницы засуетились. Кто-то побежал к телефону, кто-то — за одеялами. Аика, прибежавшая на шум, остановилась в дверях и замерла, глядя на распростёртое тело.
— Господи... — прошептала она.
— Господи, только не это.
— Отойдите все! — Ханори выставил руки в стороны, огораживая место происшествия. — Не топчите следы! Никто не подходит к телу!
— Он не тело! — вырвалось у Хоки.
— Он живой! Посмотрите, он дышит!
Аки действительно дышал. Грудь его вздымалась — неровно, прерывисто, со всхлипом, похожим на плач новорождённого котёнка. Глаза были открыты — широко, неестественно, и смотрели в небо. В серое, низкое, готовое к дождю небо.
— Аки! — Хоки вырвался из рук Ханори и упал на колени рядом с братом. Не касаясь. Просто глядя в его лицо.
— Аки, слышишь меня? Ты слышишь?
Глаза Аки медленно, очень медленно повернулись к нему. В них не было узнавания. Не было страха. Не было боли. Только пустота. Такая же, как у Соры по ночам. Такая же, как в глазах девочки Сины на старой фотографии.
— Аки... — голос Хоки сорвался.
— Это я, Хоки. Твой брат. Ты меня видишь?
Губы Аки дрогнули. Он попытался что-то сказать — но из горла вырвался только хрип. Свистящий, сухой, как ветер в соснах.
— Не говори, — быстро сказал Ханори, опускаясь на корточки с другой стороны.
— Не напрягайся. Скорая уже едет. Ты будешь в порядке.
Но Ханори врал. Он видел слишком много таких падений за свою карьеру. Видел, как дети разбивались насмерть, играя на крышах. Видел, как взрослые выживали после трёх этажей — и как умирали после двух. Третий этаж. Асфальт. Голова. Кровь.
Цифры складывались в страшное уравнение.
Он не произнёс этого вслух. Не при Хоки. Не при Лили, которая стояла в дверях младшего корпуса — босиком, в пижаме, с куклой без головы в руках, и смотрела на брата широко раскрытыми глазами.
— Это я виновата, — прошептала она.
— Это я... я подписала...
— Замолчи! — Ханори повернулся к ней, и его голос прозвучал жестче, чем он хотел.
— Ни слова. Слышишь? Никому ни слова.
Но Лили уже не слушала. Она смотрела на Аки — на его неподвижное тело, на лужу крови, на то, как брат открывает и закрывает рот, не в силах издать ни звука.
(Лили)— Киото сказал, что он исчезнет, — прошептала она.
(Лили)— Он не сказал, что убьёт.
Сиделка из медпункта прибежала первой — с аптечкой и кислородной подушкой. Она опустилась на колени рядом с Аки, быстро оценила его состояние, перевернула осторожно на бок — чтобы он не захлебнулся кровью, если начнёт рвать.
— Пульс есть, — сказала она, и в её голосе прозвучало облегчение.
— Слабый, но есть. Дыхание самостоятельное. Нужно в больницу, срочно.
— Скорая через пять минут, — крикнула из дверей Аика.
— Я слышала сирену, уже близко.
Хоки сидел на коленях в пыли и смотрел на брата. Ему хотелось взять его за руку — просто прикоснуться, просто дать понять, что он рядом. Но сиделка запретила.
— Не трогайте, — сказала она.
— Шея может быть повреждена. Любое движение — риск.
И Хоки сидел, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, и смотрел. Смотрел, как брат пытается говорить — и не может. Как его губы складываются в буквы, которые не выходят наружу. Как слёзы текут из его глаз, но лицо остаётся неподвижным — будто мышцы забыли, как плакать.
Скорая приехала через четыре минуты. Двое санитаров в синих комбинезонах аккуратно, с профессиональной осторожностью, переложили Аки на носилки, зафиксировали шею воротником, наложили шину на сломанную ногу. В машине кто-то крикнул про давление, про зрачки, про "нужно срочно в реанимацию".
Хоки рванул за носилками.
— Я с ним! — крикнул он.
— Я его брат!
— Один человек может, — кивнул санитар.
— Прыгай.
Хоки залез в скорую. Дверь захлопнулась. Сирена завыла — противно, режуще, на одной ноте.
Никто не заметил, как Лили осталась стоять у крыльца — маленькая, босая, с куклой в руках. Никто не слышал, как она повторяла в пустоту:
(Лили)— Я не хотела. Я не хотела. Я не хотела.
Но Киото слышал. Он всегда слышал.
И в трещине на стене приюта, там, куда никто не смотрел, шевельнулась тень.
В больницу они въехали через пятнадцать минут — красная зона, реанимационный блок, двери с надписью "Посторонним вход воспрещён". Хоки оставили в коридоре на продавленном пластиковом стуле.
Коридор больницы пах дешёвым дезинфектором. Где-то за стеной кричал ребёнок — тонко, надрывно. Где-то — плакала женщина. Мимо пробегали медсёстры в зелёных халатах, кто-то катил каталку с капельницами, кто-то говорил по телефону на бегу.
Хоки сидел и смотрел на дверь, за которой исчез Аки.
Через час вышел врач — молодой, с усталыми глазами, в очках, которые сползали на нос.
— Родственники Аки Ито?
— Я, — Хоки вскочил.
— Брат.
Врач посмотрел на него — оценивающе, быстро. Пятнадцать лет, синяки, ссадины, глаза как у старого человека.
(Врач)— Проходите.
В кабинете пахло кофе и бумагой. На столе лежали снимки — чёрно-белые, с черепом Аки, разделённым на тонкие слои.
— У вашего брата закрытая черепно-мозговая травма, — начал врач, и голос его звучал спокойно, как будто он говорил о погоде.
— Перелом основания черепа. Оскольчатый, в затылочной области. Гематома сдавливает речевой центр.
— Он... он сможет говорить? — пересохшими губами спросил Хоки.
Врач помолчал. Слишком долго.
— Мы сейчас делаем всё возможное. Провели декомпрессию, сняли отёк. Но прогнозы... — он покачал головой.
— Повреждения серьёзные. Если он и заговорит, то не скоро. Возможно, через месяцы реабилитации. Возможно... никогда.
— Никогда? — повторил Хоки.
(Врач)— Есть вероятность, что контроль над речевым аппаратом не восстановится полностью. Мы наблюдаем похожие случаи. Иногда — чудо. Иногда — нет.
— Он меня слышит? — спросил Хоки.
— Он понимает, что я говорю?
(Врач)— Сознание вернулось к нему полчаса назад. Он открывал глаза, реагировал на свет, на прикосновения. Понимание... — он вздохнул.
— Понимание, скорее всего, сохранилось. Но проверить это мы не можем, пока он не заговорит.
(Хоки)— Можно мне к нему?
(Врач)— Ненадолго. Он слаб. Не утомляйте его.
Реанимация была белой — белые стены, белые лампы, белые простыни. Аки лежал на кровати, опутанный проводами. К трубке капельницы, к датчикам на груди, к оксиметру на пальце. Голова его была забинтована — толстый слой марли, пропитанной чем-то жёлтым. Из-под бинтов торчали дренажные трубки.
Он был жив.
Но когда Хоки подошёл к кровати, когда взял брата за руку — холодную, неподвижную, — Аки не повернул головы. Только глаза — огромные, чёрные, испуганные — скосились на Хоки.
— Аки, — сказал Хоки тихо.
— Это я. Я здесь. Ты не один.
Губы Аки зашевелились. Он пытался что-то сказать — так же, как там, под окном. Но из горла вырывался только хрип. Дребезжащий, страшный — как звук сломанной игрушки.
— Не надо, — Хоки сжал его руку.
— Не пытайся. Я всё понимаю. Я знаю, что ты хотел сказать.
Аки замер. Его глаза — его живые, настоящие глаза — наполнились слезами. Он смотрел на брата, и в этом взгляде было всё: страх, боль, отчаяние. И ещё — благодарность. За то, что пришёл. За то, что рядом. За то, что не бросил.
— Ты будешь жить, — сказал Хоки.
— Слышишь? Ты будешь жить, и ты заговоришь. Я найду способ. Я... — Он запнулся, потому что понял, что говорит пустые слова. Он не врач. Он не может починить чужой мозг. Он даже себя не может починить.
— Я найду Киото, — прошептал он.
— Я заставлю его отменить контракт. Даже если придётся пойти за ним в его щели. Даже если придётся стать таким же.
Аки смотрел на него. Его рука — слабая, дрожащая — чуть сжала пальцы Хоки. Это было движение, почти незаметное, но Хоки почувствовал.
"Не надо", — как будто говорил Аки.
— "Не ходи. Он убьёт тебя".
— Меня не убить, — Хоки усмехнулся — криво, горько.
— Я уже мёртвый. Я убил людей во сне. Я продал душу существу из стены. Что со мной может сделать ещё страшнее?
Аки моргнул. Один раз. Медленно.
— Я приду завтра, — сказал Хоки.
— И послезавтра. И каждый день, пока ты не встанешь. Ты не один, Аки. Ты никогда не был один. Просто ты не знал.
Он отпустил руку брата. Вышел из реанимации. В коридоре его ждал Ханори.
— Как он? — спросил детектив.
— Живой, — сказал Хоки.
— Но говорить не может. Может, никогда. Черепно-мозговая.
Ханори отвернулся к стене. Сжал кулаки.
(Ханори)— Лили подписала контракт, — сказал он, не глядя на Хоки.
— Против Аки. Только что призналась. Плачет в машине, не успокоить.
— Я знаю, — Хоки сел на стул, обхватил голову руками.
— Киото обманул её. Показал сон, где Аки её ненавидит.
— Аки её не ненавидит, — тихо сказал Ханори.
(Хоки)— Я знаю.
(Ханори)— Он просто... он просто ребёнок. Злой, потерянный, но ребёнок.
(Хоки)— Я знаю.
(Ханори)— Лили тоже ребёнок. Ей пять лет. Она не понимала, что делает.
— Я знаю! — Хоки вскочил.
— Я всё знаю! Я знаю, что это моя вина! Если бы я не подписал первый контракт, Киото не пришёл бы во второй раз. Если бы я не отказал ему — он не стал бы мстить через Лили. Если бы я был сильнее — я бы защитил их двоих.
Ханори подошёл к нему. Положил руку на плечо.
(Ханори)— Ты не бог, Хоки. Ты подросток, которого избивали и унижали всю жизнь. Ты имеешь право на ошибку.
— Моя ошибка — в больнице, с пробитой головой, — прошептал Хоки.
— И она не может говорить.
Врач высунулся из двери реанимации.
(Врач)— Парень, ваша фамилия Ито?
Хоки обернулся.
(Врач)— У вашего брата необычная реакция, — сказал он.
— Он не говорит, но... мы дали ему планшет. С картинками. Попросили показать, что болит. Знаете, что он нарисовал?
Хоки покачал головой.
Врач протянул лист бумаги. На нём, кривыми, дрожащими линиями, было нарисовано: человек. Высокий, тонкий, с пальцами-ветками. И подпись, выведенная левой рукой — так как правая была сломана:
"Он".
— Ваш брат не может говорить, — сказал врач.
— Но он может рисовать. Это вы нам расскажете?
Хоки взял рисунок. Сжал в кулаке.
— Нет, — сказал он.
— Не сегодня.
И вышел в коридор, где в окно стучал дождь, а в каждой трещине стены мерещилась тень.