Ханори вернулся в участок поздно.
Шито сидел за своим столом, окружённый горами бумаг. Его лицо в свете настольной лампы казалось бледным, почти больным. Перед ним стояла кружка давно остывшего кофе, которую он даже не притронулся.
(Шито) — Я нашёл ещё кое-что, — сказал он, не поднимая головы.
Ханори скинул пальто, сел напротив.
(Ханори) — Давай.
Шито пододвинул к нему толстую папку, перевязанную резинкой. На обложке жирным маркером было написано: "Несчастные случаи. Приюты. 2010–2024".
(Шито) — 73 дела, — сказал он тихо.
- По всей стране. Дети-сироты от пяти до семнадцати лет. Смертельные случаи. Все закрыты как "несчастные случаи" или "самоубийства".
Ханори открыл папку. Первая страница — вырезка из газеты, пожелтевшая от времени.
"В приюте "Акацуки" погиб подросток. Упал с крыши. По предварительной версии — несчастный случай".
(Ханори) — Сколько лет этой вырезке?
(Шито) — Четырнадцать. Но я смотрел дальше. Та же картина повторяется каждые два-три года. Разные города, разные приюты. Но всегда — дети, которые жили в одной комнате. И всегда — один выживший. Который потом... — он замялся.
(Ханори) — Который потом что?
Шито поднял на него глаза. В них был страх — тот самый, первобытный, который не спрятать за профессиональной маской.
(Шито) — Который потом исчезал. Из приюта, из системы, из всех баз. Как будто его никогда не существовало.
Тишина в кабинете стала плотной, как вода.
Ханори перевернул страницу. Второе дело — через два года после первого. Другой город. Другой приют. Два погибших подростка. Один выживший. Потом — ещё одно. И ещё.
Семьдесят три дела.
Семьдесят три раза повторялся один и тот же узор.
(Ханори) — А свидетели? Воспитатели? Директора?
(Шито) — Я звонил в несколько приютов. Никто ничего не помнит. У одних кадровые перестановки, у других — пожар уничтожил архивы. У третьих — просто "прошло много времени, все разъехались".
(Ханори)— Удобно, — хрипло сказал он.
(Шито)— Очень.
Детектив перелистнул ещё несколько страниц. Фотографии погибших — мальчики и девочки, совсем дети, смотрят с чёрно-белых снимков. У некоторых на лицах застыло странное выражение — не страх, не боль, а что-то другое. Облегчение? Или узнавание?
На одной из фотографий Ханори задержал взгляд дольше остальных.
Девочка. Лет двенадцать. Тёмные волосы, острые скулы. Смотрит прямо в камеру немигающим взглядом. Подпись внизу: "Сина. Погибла в результате несчастного случая. Приют "Северный свет", 2016 год".
Ханори почему-то не мог отвести от неё глаз.
(Ханори) — Что с этой?
Шито заглянул в свои записи.
(Шито) — Сина Ямото. Погибла вместе с двумя другими детьми. Пожар в хозяйственном блоке. Официальная версия — короткое замыкание. Выживших нет.
— Выживших нет, — повторил Ханори.
— А говорил, всегда есть один выживший.
(Шито) — Это исключение. Единственное за четырнадцать лет.
Ханори взял фотографию, перевернул. На обороте чьим-то детским почерком было написано: "Он пришёл. Я не позвала. Теперь я виновата".
(Ханори) — "Он пришёл", — прочитал он вслух.
— Кто? Кто пришёл, Сина?
Фотография молчала. Только девочка на снимке смотрела своими немигающими глазами, и в этом взгляде Ханори почудилось что-то знакомое.
Он отложил фото. Посмотрел на часы — почти полночь.
(Ханори) — Я еду в "Северный свет". Это в двух часах отсюда. Ты остаёшься — проверяй связи между погибшими. Общие знакомые, общие школы, общие... — он запнулся.
— Общие сны. Всё, что покажется странным.
(Шито) — Шеф, уже ночь...
(Ханори) — Тем лучше. В темноте легче увидеть то, что прячется при свете.
Он взял фотографию Сины, сунул во внутренний карман пальто и вышел.
В коридоре, уже у двери, он столкнулся с женщиной в синем форменном кителе — дежурная по участку, молодая, с уставшими глазами.
(Дежурная) — Детектив Ханори? Вам только что принесли письмо. Без обратного адреса.
Она протянула конверт — обычный, белый, ничем не примечательный. Ханори взял его. Бумага была холодной, почти ледяной.
Он вскрыл конверт уже в машине, под светом тусклого фонаря.
Внутри оказался один лист. И на нём — одно слово.
"ИЩИ".
Выведено чёрными чернилами, размашисто, почти в пол-листа. Буквы были неровными — не от спешки, а от силы. Кто-то давил на ручку так, что она процарапала бумагу.
Ханори перевернул лист. С обратной стороны — ни слова. Только слабый запах леса. Мха. И чего-то холодного, как сквозняк из подвала.
Он сунул письмо в бардачок. Завёл мотор.
(Ханори) — Ищи, значит, — пробормотал он. — Буду искать.
Машина выехала на трассу. Фонари остались позади, и темнота сомкнулась вокруг, как вода.
Ханори не заметил, как на заднем сиденье, там, где минуту назад было пусто, шевельнулась тень. Высокая, худая, с пальцами-ветками.
(Киото) — Ищи, Ханори, — прошептал голос, похожий на треск льда.
— Ищи. Я даю тебе подсказки. Хочу посмотреть, насколько далеко ты сможешь зайти.
Детектив не обернулся. Может, не услышал. Может, привык к странностям. А может — просто не хотел знать, что едет не один.
Тень на заднем сиденье улыбнулась.
(Киото) — Следующая подсказка будет страшнее. Настоящий детектив — не тот, кто находит ответы. А тот, кто не боится вопросов.
Машина скрылась за поворотом. Фонари погасли. И в темноте остался только ветер — и далёкий, едва различимый звон стекла.
Приют "Северный свет" стоял на отшибе, у самой границы города, где асфальт сменялся гравием, а гравий — просто землёй, уходящей в лес. Когда-то здание было белым, но годы и копоть превратили его в серое, почти чёрное пятно на фоне неба.
Ханори подъехал к воротам в половине первого ночи.
Ворота были заперты. Поверх ржавого металла висела цепь с амбарным замком — новым, блестящим, купленным явно недавно.
"Странно, — подумал Ханори.
— Запирать детей на ночь — нормально. Запирать их так, чтобы нельзя было выйти даже при пожаре — преступление".
Он обошёл здание вдоль стены. Окна первого этажа заколочены досками, второго — кое-где светятся тусклым жёлтым светом. Третьего — темнота.
С чёрного входа дверь оказалась не заперта.
Ханори вошёл внутрь, стараясь ступать бесшумно.
Коридоры "Северного света" пахли плесенью и старостью. Стены здесь были не бледно-зелёными, как в "Сосновой роще", а грязно-жёлтыми, с разводами — когда-то их красили, но краска облезла, и теперь они напоминали кожу больного человека.
На первом этаже — тишина. Только где-то вдали капала вода. Кап. Кап. Кап.
Ханори прошёл мимо закрытых дверей. На некоторых висели таблички — "Спальня №1", "Спальня №2", "Комната отдыха". На одной — "Хозяйственный блок. Посторонним вход воспрещён".
Он толкнул дверь.
Внутри пахло гарью. Старой, въевшейся в стены, в пол, в потолок. Здесь восемь лет назад случился пожар. Здесь погибли Сина и двое других детей.
Комната была пуста. Только бетонный пол, голые стены и железная балка под потолком. На стене — чёрное пятно, похожее на человеческую тень, застывшую в крике.
Ханори подошёл ближе. Пятно было старым — копоть, обычная копоть. Но когда он коснулся его пальцами, ему показалось, что стена холоднее, чем должна быть. Намного холоднее.
Он отдёрнул руку.
И в этот момент за спиной раздался голос.
(Голос) — Вы пришли посмотреть на место преступления, детектив?
Ханори обернулся.
В дверях стоял мужчина. Лет шестидесяти, лысый, с глубокими морщинами на лице. На нём был потрёпанный халат, под которым виднелась старая майка. В руке — фонарик, который он светил прямо в лицо.
(Ханори) — Кто вы? — спросил он, щурясь.
(Мужчина) — Сторож. Можете звать меня Горо. А вы — тот самый детектив, который копает под старые дела? Мне звонили из "Сосновой рощи". Предупредили, что вы можете нагрянуть.
(Ханори) — Добрые люди, — усмехнулся Ханори.
— Ладно, Горо. Рассказывайте про пожар.
Сторож опустил фонарик. Теперь его лицо скрывала тень.
(Горо) — А что рассказывать? Короткое замыкание. Дети спали. Дымовая сигнализация не сработала. Трое погибших. Дознаватели приезжали, всё оформили. Дело закрыли.
(Ханори) — А неофициальная версия?
Горо долго молчал. Потом вздохнул — тяжело, с хрипотцой.
(Горо) — Неофициальная... Дети говорили, что их кто-то звал. Из стены. Перед пожаром. Сина говорила воспитательнице — "он пришёл". Все списали на ночные кошмары.
(Ханори) — "Он пришёл". Кто "он"?
(Горо) — Я думаете знаю? Я сторож, а не экстрасенс. — Он почесал затылок.
— Но знаете, детектив... У нас тут после того пожара никто подолгу не задерживается. Воспитатели уходят через год-два. Дети — как приезжают, так и норовят сбежать. А те, кто остаётся... меняются.
(Ханори) — В каком смысле — меняются?
(Горо) — Глаза становятся пустые. Как у рыбы на прилавке. Смотрят и не видят. И по ночам... по ночам они разговаривают с кем-то в стенах.
Ханори достал из кармана фотографию Сины.
(Ханори) — Вы помните эту девочку?
Горо взял фото. Посмотрел. И вдрез побелел — так, что даже в темноте было заметно.
(Горо) — Откуда она у вас?
(Ханори) — Из архивов. Вы её помните?
(Горо) — Её все помнят, — голос сторожа сел до шёпота.
— Сина была... странная. Она всегда знала, что случится. За день до пожара она обошла всех детей и попрощалась. А потом... — Он запнулся.
— А потом пошла в хозяйственный блок. Одна. И сказала: "Я никого не позвала. Пусть он придёт за мной".
(Ханори) — Кто "он"? Кого она не позвала?
(Горо) — Я не знаю. Но через три часа хозяйственный блок загорелся.
Ханори забрал фото. Горо всё ещё трясся.
(Ханори) — Спасибо, Горо. Вы мне очень помогли.
Он направился к выходу. Но у двери остановился.
(Ханори) — Вы сказали, дети разговаривают с кем-то в стенах. А вы сами? Слышали когда-нибудь этот голос?
Горо молчал. Долго. Так долго, что Ханори уже решил — не ответит.
А потом сторож поднял на него глаза. И Ханори увидел в них тот самый взгляд — пустой, рыбный, ничего не видящий.
(Горо) — Не слышал я, но... — замялся он.
(Ханори)- Но что?
(Горо)- Но слышал не я, а мой сын. Как-то давно он нарисовал картинку карандашами, жуткая такая. Детский дом который сгорел и от него ничего не осталось и какое-то существо посередине, чёрное такое, улыбалось. Жуткое такое. В руках у него ещё была зажигалка. Сказал, что кто-то просил передать мне этот рисунок. А на обратной стороне было написано таким старым почерком: "Хорошая девочка. Она не позвала. Но ты позовёшь".
(Горо) — Я не понял, про что имелось ввиду, но выглядело это очень жутко — быстро сказал сторож.
— Я перекрестился и ушёл. И больше никогда не заходил сюда ночью.
(Ханори)— А днём?
— Днём? — Горо усмехнулся — криво, страшно.
— Днём эта комната пустая. Но холод в ней... холод не проходит никогда.
Ханори похолодел.
Ханори вышел на улицу. Ночь была тёмной, без звёзд, без луны. Только ветер шумел в листве деревьев, и где-то далеко-далеко, за лесом, ухал филин.
Он сел в машину, закурил. Руки дрожали — первый раз за много лет.
(Ханори) — "Хорошая девочка. Она не позвала". — повторил он шёпотом.
— Сина не позвала. Хоки позвал. Кио и Кента мертвы. А если не позвать? Тогда существо приходит само? Как в "Северном свете"?
Он посмотрел на конверт, лежащий на пассажирском сиденье. "ИЩИ", — гласило письмо.
— Ищу, — сказал Ханори вслух.
— Но что, если то, что я найду, меня убьёт?
Из леса донёсся звук. Тихий, едва слышимый.
Стеклянный звон.
Ханори замер. Прислушался.
Тишина.
(Ханори) — Мне показалось, — сказал он сам себе. И завёл мотор.
Машина развернулась и поехала обратно к трассе. Ханори не обернулся. Не увидел, как за задним стеклом, в отражении, улыбнулось что-то высокое, тёмное, с пальцами-ветками.
(Киото) — Ты почти нашёл, Ханори, — прошептал голос, который никто не мог услышать.
— Ещё немного — и мы встретимся. Лично. Не в тенях, не в снах. Я хочу посмотреть тебе в глаза.
Машина скрылась за поворотом. Тень растаяла.
А в заброшенном хозяйственном блоке приюта "Северный свет" кто-то включил свет.
Хотя электричество там отключили восемь лет назад.
Вернувшись в участок под утро, Ханори застал Шито спящим прямо за столом, лицом в бумаги. Он не стал будить — прошёл в свой кабинет, заперся и включил ноутбук.
На экране загорелась заставка — стандартная, синяя, с логотипом полиции.
Ханори открыл поисковую систему и начал набирать запрос. Остановился.
"Существо из щелей", — набрал он.
— "Контракт со смертью". "Стеклянный звон".
Ничего. Пустота. Только сайты с городскими легендами и форумы любителей мистики.
— Бесполезно, — пробормотал он.
И тут ноутбук моргнул. Экран погас на секунду — и снова загорелся. Но теперь на нём не было поисковой строки. Вместо этого — чёрный фон и белая надпись. Одно слово.
"ИЩИ".
Ханори отшатнулся от стола. Стул скрипнул.
Сердце колотилось где-то в горле. Но он заставил себя смотреть на экран.
Надпись мигнула. Погасла. И снова загорелась обычная заставка — синяя, скучная, официальная.
(Ханори) — Галлюцинации, — сказал он вслух.
— Недосып. Стресс.
Но даже когда он выключил ноутбук, в углу монитора ещё секунду теплилась белая точка — будто кто-то продолжал на него смотреть.
Утро в приюте "Сосновая роща" началось с крика.
Кто-то из младших детей нашёл на стене в туалете надпись. Красную, похожую на кровь, но на самом деле — краска, которую украли из художественной комнаты.
"ОН ПРИДЁТ".
Воспитательницы суетились, Аика ругалась, детей отправили по комнатам — ни завтрака, ни прогулки. Следственный эксперимент, опросы.
(Аика) — Это чьи-то глупые шутки! — кричала она в коридоре.
— Я найду виновного и вышвырну вон!
Но дети молчали. Все, как один.
Потому что никто не писал эту надпись.
Она появилась сама. Как та, на обороте фотографии Сины. Как письмо без обратного адреса. Как тень в углу, которой не может быть.
Хоки узнал об этом от Тайры — тот пришёл в гостиную с покрасневшими глазами и сказал только:
(Тайра) — У нас проблемы.
(Хоки) — Какие?
(Тайра) — Те, которые не решаются дракой.
Они сидели на подоконнике — двое подростков в сером приютском утреннике. Снаружи было пасмурно, сосны качались без ветра, и где-то вдалеке, за железнодорожной веткой, сигналила машина.
(Хоки) — Ты знаешь про существо? — спросил он вдруг.
Тайра не удивился. Только повернул голову.
(Тайра) — Слышал краем уха. Сора с тобой не говорит, но он... он показывает. Иногда. Пальцем на стену. Или на окно. А когда темнеет, он смотрит в щели.
(Хоки) — Ты веришь, что там кто-то есть?
(Тайра) — Я верю, что в этом мире много такого, чего мы не видим. — Он пожал плечами. — Как бактерии. Они же есть, хоть мы их не видим. Может, и существа такие есть.
(Хоки) — Ты странный.
(Тайра) — Я реалист.
Они помолчали.
(Хоки) — Это существо... оно предложило мне контракт. Я подписал его во сне. А наутро Кио и Кента были мертвы.
Тайра не отвёл взгляд.
(Тайра) — И поэтому ты не спишь по ночам?
(Хоки) — Да. Боюсь, что придумаю ещё что-то во сне. Или оно само придумает.
(Тайра) — А если перестать бояться?
Хоки уставился на него.
(Тайра) — Если ты уже совершил непоправимое — бояться поздно. Остаётся только жить дальше. Или не жить.
(Хоки) — Ты говоришь как старик.
(Тайра) — Я много видел. — Он спрыгнул с подоконника.
— Пошли завтракать. Все равно проверка закончилась, и Аика уже остыла.
Они вышли из гостиной. Но в коридоре Хоки остановился.
(Хоки) — Тайра. Ты бы заключил контракт с таким существом? Если бы оно предложило?
Тайра не обернулся. Только плечи его напряглись.
(Тайра) — Я бы спросил цену. Их договоры всегда с ценой. Просто мы её не видим сразу.
И ушёл.
А Хоки остался стоять. Потому что слова Тайры прозвучали как приговор.
"Их договоры всегда с ценой".
Какая у него цена? Кио и Кента мертвы. Это расплата?
Или расплата ещё впереди?
В комнате номер 3 Сора сидел на кровати и смотрел в стену. В ту самую, с трещиной.
Его губы шевелились — беззвучно, как у рыбы, выброшенной на берег.
(Сора) — Ты придёшь сегодня? — спросил он одними губами.
— Пожалуйста. Я больше не хочу быть один.
Трещина в стене была пуста. Но где-то глубоко, в бетонной толще, что-то ответило — не звуком, не голосом, а просто чувством. Холодным, как дыхание зимы.
"Скоро", — сказало оно.
Сора закрыл глаза. И улыбнулся — впервые за много лет. Не от радости. От облегчения.
Потому что ждать осталось недолго.