Тишина перед бурей
Глава 8 из 12
Настройки чтения
18px
1.8
1

Тишина перед бурей

Глава 8

Тишина перед бурей

Три дня в приюте "Сосновая роща" тянулись как три года.

Хоки почти не спал. Когда он закрывал глаза, ему снился один и тот же сон: туман, бетонная плита и голос Киото, считающий: "Один. Два". Иногда во сне появлялись новые лица — Сина, девочка с фотографии, которую Ханори носил во внутреннем кармане. Она стояла в огне и улыбалась.

(Сина во сне) — Ты молодец, Хоки. Ты позвал. А я нет. И теперь я здесь навсегда.

Хоки просыпался в холодном поту и подолгу смотрел в потолок, пока за окном не начинало светать.

Тайра не задавал вопросов. Он просто оставлял на тумбочке Хоки стакан воды перед сном и убирал его утром — пустой или полный, не имело значения. Жест заботы, который не нужно объяснять словами.

Сора всё так же сидел на своей кровати и смотрел в стену. Но иногда, когда Хоки проходил мимо, он поднимал руку и показывал пальцем на трещину. Один раз. Коротко. Точно.

Хоки научился понимать: "Он здесь. Он рядом. Он ждёт".

Лили в младшем корпусе рисовала. Много. Почти всё свободное время. Её новый друг Лэй сидела рядом и молчала — не потому, что нечего сказать, а потому, что рисунки Лили пугали.

На них всегда были одни и те же фигуры: тонкий высокий силуэт, похожий на сломанное дерево, и маленький мальчик рядом. Лица у мальчика не было — только чёрный провал вместо глаз.

(Лэй) — Кто это? — спросила она однажды, показывая на новый рисунок.

(Лили) — Хоки. Он грустный. Киото говорит, что Хоки скоро уйдёт.

(Лэй) — Куда уйдёт?

(Лили) — Туда, откуда не возвращаются.

Лэй перестала задавать вопросы.

Ханори не спал третьи сутки.

Он объездил четыре приюта, поговорил с семнадцатью свидетелями — бывшими воспитателями, соседями, случайными людьми, которые что-то видели или слышали. Каждый раз картина повторялась: дети, трещины в стенах, странные голоса по ночам. И всегда — чья-то смерть, списанная на несчастный случай.

Шито сидел в участке и сверял базы данных. К утру третьего дня у него была готова новая таблица.

(Шито) — Я нашёл связь, — сказал он, когда Ханори зашёл в кабинет, осунувшийся и небритый.

— Не между погибшими. Между приютами.

Он развернул монитор.

На экране была карта региона. Красные точки отмечали приюты, где за последние четырнадцать лет происходили "несчастные случаи". Синие линии соединяли их в странный узор.

(Шито) — Все эти приюты построены в период с 1995 по 2000 год. И все — по одному типовому проекту.

(Ханори) — Что это значит?

(Шито) — А то, что у них одинаковая планировка, одинаковые материалы и... — он запнулся,

— одинаковая вентиляционная система.

(Ханори) — При чём здесь вентиляция?

Шито открыл другую вкладку — технический чертёж старого здания.

(Шито) — В проекте были заложены технические пустоты между этажами. Их зашивали гипсокартоном и забывали. Но эти пустоты соединяются со щелями в стенах. А через щели, по словам детей... — он понизил голос.

— Кто-то приходит.

Ханори сел. Посмотрел на карту. Потом на Шито.

(Ханори) — Ты хочешь сказать, что все эти годы по вентиляционным шахтам, через технические пустоты, между приютами перемещалось... что?

(Шито) — Я не знаю, что. Но дети говорят правду. Я проверил старые протоколы опросов. В четырёх разных приютах, в разное время, дети описывали одно и то же существо: высокое, худое, покрытое мхом, с пальцами-ветками. И всегда — со стеклянным звоном.

Ханори вспомнил звук на дороге. В хозяйственном блоке. У окна в приюте.

(Ханори) — Киото, — тихо сказал он.

— Хоки назвал его Киото.

(Шито) — Что?

(Ханори) — Имя существа. Оно назвалось само. Или Хоки придумал. Не важно. Важно, что оно существует не только в сознании одного мальчика.

Он встал, подошёл к окну. На улице мелькнула тень — может, птица, может, лист, может, кто-то ещё.

(Ханори) — Нам нужно попасть в технические пустоты "Сосновой рощи". Посмотреть, что там внутри.

(Шито) — Это не по закону. Нам нужен ордер, а у нас нет состава преступления, только...

(Ханори) — Семьдесят три трупа детей, Шито. Это состав. Самый что ни на есть.

Он надел пальто.

(Ханори) — Я иду в приют. Официально — для повторного опроса свидетелей. А ты остаёшься здесь и готовишь запрос на обыск. К вечеру он должен быть у прокурора.

(Шито) — А если откажут?

Ханори взял со стола фотографию Сины. Посмотрел на девочку с немигающими глазами.

(Ханори) — Тогда я полезу в эти пустоты сам. Без ордера. Без понятых. Без страховки.

Он вышел. Шито остался сидеть, глядя на мигающий курсор на экране.

В "Сосновой роще" Ханори встретила Аика. Сегодня она была не одна — рядом стоял мужчина в чёрном костюме, с короткой стрижкой и холодными глазами.

(Аика) — Детектив Ханори, это представитель регионального департамента образования, господин Огата. Он будет присутствовать при вашем визите.

Ханори посмотрел на Огату. Тот не улыбнулся. Не протянул руку. Только кивнул — коротко, сухо.

(Ханори) — Очень приятно, — соврал Ханори.

Он прошёл внутрь. Огата двинулся следом — бесшумно, как тень.

— Хоки Ито, — сказал Ханори, не оборачиваясь.

— Мне нужно поговорить с ним ещё раз.

(Аика) — Он в гостиной. Но я должна предупредить — мальчик не в себе. Воспитатели говорят, он почти не спит, ест через силу. Мы думаем отправить его к психиатру.

(Ханори) — Отправите, но позже.

В гостиной было пусто. Хоки сидел на подоконнике, смотрел в окно. На коленях у него лежал какой-то старый журнал — он перелистывал его, но не читал.

Увидев Ханори, он не удивился. Увидев Огату — напрягся.

(Хоки) — Вы пришли меня забрать?

(Ханори) — Нет. Поговорить.

Он сел напротив. Огата остался у двери, скрестив руки на груди.

(Ханори) — Ты говорил про контракт, Хоки. Расскажи подробнее. Как ты его заключил? Что именно ты подписывал?

Хоки перевёл взгляд на Огату. Тот был неподвижен, как статуя.

(Хоки) — Я не хочу говорить при нём.

(Огата) — У вас нет выбора, — голос у Огаты оказался низким, вкрадчивым, похожим на шум из старых колонок.

— Я уполномочен контролировать любые беседы с воспитанниками.

(Ханори) — Выйдите, господин Огата. Это не официальный допрос. Я просто беседую.

(Огата) — Я не выйду.

Тишина повисла в комнате. Хоки смотрел на Огату, и в его глазах вдруг появилось что-то новое — не страх, не усталость. Понимание.

(Хоки) — Он не человек, — сказал Хоки тихо.

— Посмотрите на его тень.

Ханори перевёл взгляд на пол. Тень Огаты была... неправильной. Слишком длинной. Слишком тонкой. И у неё были пальцы-ветки.

Ханори резко встал. Стул опрокинулся.

(Ханори) — Кто вы?

Огата улыбнулся. Улыбка не коснулась его глаз.

(Огата) — Я представитель департамента. Ваши вопросы не по адресу, детектив.

Он сделал шаг вперёд. И в этот момент из щели в стене — той самой, тонкой, почти незаметной — послышался звон.

Стеклянный. Резкий. Знакомый.

Хоки закрыл уши руками. Огата замер.

А Ханори вдруг понял: стены имеют уши. И глаза. И голоса, которые слышат только те, кто готов слушать.

(Голос из стены) — Ханори... — прошептал кто-то.

— Уходи. Он тебя найдёт. Он уже близко.

Ханори обернулся на голос. Но никого не было. Только Хоки — бледный, дрожащий — смотрел на стену и шевелил губами.

(Хоки) — Сора? — спросил он шёпотом.

— Это ты?

Никто не ответил. Огата стоял у двери, и тень его уже была нормальной — человеческой, короткой, нестрашной.

(Огата) — Детектив, вам нездоровится? Вы побледнели. Может, вызвать врача?

(Ханори) — Не нужно, — он поднял стул, сел.

— Хоки. Давай продолжим.

Но Хоки уже смотрел в пустоту. Он больше не видел Ханори. Он видел стены. Слышал звон. И знал: сегодня ночью Киото придёт снова.

И этот визит будет последним.

Огата ушёл через полчаса — так же бесшумно, как появился. Аика проводила его до ворот, кланяясь и улыбаясь. Ханори видел это в окно гостиной.

(Хоки) — Вы заметили, да? — спросил мальчик.

— Про тень.

(Ханори) — Заметил. — Он потёр переносицу. — Но не могу объяснить. Не хочу объяснять.

(Хоки) — Потому что боитесь, что окажетесь сумасшедшим?

(Ханори) — Потому что если я признаю, что видел ненормальную тень — значит, и всё остальное правда. И контракты. И существа в стенах. И смерть Кио и Кенты — на твоей совести.

(Хоки) — Это не моя совесть, — тихо сказал он.

— Это совесть Киото. Я просто... Подписал папирус.

Ханори долго молчал. Потом достал сигареты, но не закурил — только покрутил пачку в руках.

(Ханори) — Хоки, если бы ты мог всё отменить — ты бы отменил?

Хоки посмотрел на свои руки. На шрамы. На синяки, которые начинали желтеть — заживать.

(Хоки) — Нет, — сказал он.

— Потому что если бы я отменил их смерть, они бы продолжили бить меня. И Лили. И Аки. А может, убили бы кого-нибудь из нас. И тогда кто-то другой сидел бы на моём месте и думал: "Правильно ли я поступил?"

(Ханори) — Закон есть закон. Убийство — это убийство.

(Хоки) — А самозащита? Если вас бьют каждый день в школе, а учителя смотрят сквозь пальцы — это закон? Если отчим поднимает руку на пятилетнюю девочку — это закон? Если вы боитесь закрыть глаза, потому что знаете — завтра будет больнее, чем сегодня — это закон?

Ханори не ответил.

Он встал, положил пачку сигарет в карман.

(Ханори) — Я должен думать как детектив, Хоки. Но я думаю как человек. И это самое страшное. Потому что человек во мне тебя понимает. А детектив — должен арестовать.

(Хоки) — Вы меня не арестуете.

(Ханори) — Почему ты так уверен?

(Хоки) — Потому что вы не найдёте состав. Нет орудия убийства. Нет свидетелей. Нет мотива — с юридической точки зрения. Есть только тени. А за тени не судят.

Ханори усмехнулся — горько, одними уголками губ.

(Ханори) — Ты слишком умный для своих лет, Хоки. Это опасно.

Он направился к двери. Но на пороге остановился.

(Ханори) — Сегодня ночью не спи. Может быть, увидишь что-то важное.

(Хоки) — Что именно?

Ханори не ответил. Вышел. И только в коридоре, уже у выхода, позволил себе закрыть глаза на секунду.

Внутри всё кричало: "Он прав. Ты не сможешь его арестовать. Потому что это не он убивал. Это кто-то другой. Кто-то, кто сейчас стоит у тебя за спиной".

Ханори обернулся.

Никого.

Только длинные серые коридоры, лампы под потолком и далёкий детский плач — или смех — из младшего корпуса.

Ночь опустилась на "Сосновую рощу" быстро, как крышка гроба.

В комнате номер 3 Хоки лежал на кровати и смотрел в потолок. Спать он не собирался — ждал. Тайра уснул через полчаса после отбоя, Сора притворялся. Хоки знал — Сора не спит. Сора никогда не спит, когда в комнате есть третье дыхание.

Оно пришло в час ночи.

Без звона. Без холода. Без запаха леса.

Просто — появилось. Из трещины в стене вытекла тень, сгустилась в углу, приняла форму. Высокую. Тонкую. С пальцами-ветками.

Киото улыбался. Но в этой улыбке не было ничего милого.

(Киото) — Здравствуй, Хоки. Ты ждал меня.

Хоки сел на кровати. Сердце колотилось, но голос звучал ровно.

(Хоки) — Ты убил их.

(Киото) — Ты попросил.

(Хоки) — Я не помнил.

(Киото) — Контракт не спрашивает, помнишь ты или нет. Ты подписал. Я выполнил. Теперь мы квиты.

(Хоки) — Квиты? — он вскочил, подошёл к существу вплотную, насколько мог. От Киото пахло сырой землёй и старыми корнями.

— Ты сделал меня убийцей!

(Киото) — Ты уже был убийцей, Хоки. Просто у тебя не было оружия. — Он наклонил голову, как пёс, который не понимает, почему хозяин злится.

— Я дал тебе оружие. Ты выбрал цель. Я поразил. Где здесь твоя вина?

(Хоки) — Ты... ты... — слова застревали в горле.

Потому что Киото был прав. Хоки сам сказал "убей их". Сам подписал папирус — пусть во сне, но подписал. Сам не остановил существо, когда оно предложило помощь.

(Хоки) — Почему ты вообще пришёл ко мне? Почему не к кому-то другому?

(Киото) — Ты позвал. Не словами. Не мыслями. — Он поднёс пальцы к груди Хоки.

— Здесь. Твоя боль была такой громкой, что я услышал её сквозь все щели. Через все миры. Ты кричал так, как не кричал никто за последние четырнадцать лет.

(Хоки) — Сина... — прошептал он.

— Сина не кричала?

Киото замер. Впервые его лицо — та самая застывшая маска — дрогнуло.

(Киото) — Откуда ты знаешь про Сину?

(Хоки) — Она приходит ко мне во сне. Стоит в огне и улыбается. Говорит: "Ты позвал. А я нет".

Киото медленно выпрямился. Его глаза — белые, пустые — вдруг стали глубже. Темнее.

(Киото) — Сина была... особенной. Она не позвала, когда могла. Она выбрала смерть. За себя. За других. И теперь её нет нигде. Ни в этом мире, ни в следующем.

(Хоки) — Ты её убил?

(Киото) — Я её освободил. От страха. От боли. От надежды. — Он сделал шаг к Хоки.

— Скоро я освобожу и тебя, если захочешь.

(Хоки) — Я не хочу умирать.

(Киото) — А я не предлагаю смерть, Хоки. Я предлагаю — тишину. Перестать чувствовать. Перестать бояться. Перестать ждать, что завтра будет лучше. Просто — стать частью стен. Частью щелей. Частью меня.

Хоки отступил на шаг. Спиной упёрся в стену.

(Хоки) — Ты хочешь забрать меня в свои... в свои пустоты?

(Киото) — Я хочу, чтобы ты перестал страдать. Это единственное, чего я всегда хотел для тех, кто меня зовёт.

Он протянул руку — ту самую, с длинными пальцами-ветками.

(Киото) — Пойдём со мной, Хоки. Здесь тебя ждёт только боль. И брата твоего скоро заберут в другую семью, и сестру — в другую. Вы всё равно будете не вместе. Никогда. А со мной — ты будешь не один. Всегда.

Хоки смотрел на эту руку. Чёрную, холодную, с корой вместо кожи.

Он вспомнил Лили. Её рисунки. Её голос: "Хоки, ты мой самый любимый брат".

Вспомнил Аки. Его злость, за которой прятался страх.

Вспомнил Ханори. Усталого детектива, который не спал третьи сутки, потому что хотел найти правду. Даже если правда была страшнее лжи.

(Хоки) — Нет, — сказал он.

— Я остаюсь.

Киото не убрал руку.

(Киото) — Ты уверен?

(Хоки) — Я уверен, что не хочу стать тобой. Не хочу жить в стенах и пугать детей. Не хочу быть причиной чьих-то слёз.

Киото опустил руку. Его лицо — если это можно было назвать лицом — стало задумчивым.

(Киото) — Ты первый, кто отказался. За четырнадцать лет. Первый.

(Хоки) — Сина не отказывалась. Она просто не позвала. Это другое.

(Киото) — Да. Другое. — Он шагнул обратно, к стене, к трещине.

— Но знаешь что, Хоки? Я рад. Ты дал мне надежду.

(Хоки) — Надежду? На что?

(Киото) — Что однажды кто-то скажет мне "нет" не из страха, а из любви. К себе. К другим. К жизни, которая не стоит того, чтобы её проживать, но которую всё равно хочется прожить.

Он коснулся стены. Пальцы-ветки начали таять, втягиваться в трещину.

(Киото) — Я не вернусь к тебе, Хоки. Ты не позовёшь. Ты решил жить. А я прихожу только к тем, кто готов умереть.

(Хоки) — А как же Сора? Он тебя видит. Он тебя ждёт.

Киото замер на границе между мирами — уже наполовину тень, наполовину нечто иное.

(Киото) — Сора... Сора не ждёт меня. Сора ждёт, когда я уйду навсегда. Он единственный, кто меня ненавидит не за то, что я делаю, а за то, что я есть. И он прав. Я — боль, которая стала формой. Я — крик, который не услышали. Я — то, что остаётся, когда от человека ничего не остаётся.

Он исчез.

Трещина в стене стала обычной трещиной. Холод ушёл. Звон стекла прекратился.

Хоки стоял у стены и дышал. Глубоко. Медленно. Впервые за много дней — без паники.

Сора открыл глаза. Посмотрел на Хоки. И улыбнулся — настоящей улыбкой, живой, тёплой.

(Сора) — Спасибо, — прошептал он. Так тихо, что Хоки почти не услышал.

Но услышал.

И понял, что это первое слово, которое Сора произнёс вслух за три года.

Утром Ханори сидел в машине у ворот приюта. Он не спал — пил кофе из термоса и смотрел, как из здания выходят дети.

Хоки вышел одним из первых. Увидел машину, подошёл. Постучал в окно.

Ханори опустил стекло.

(Хоки) — Вы говорили, что сегодня ночью я должен не спать. Я не спал.

(Ханори) — И что увидел?

(Хоки) — Увидел, что некоторые монстры уходят, если им сказать "нет".

Ханори долго смотрел на него. Потом кивнул.

(Ханори) — Ты не боишься, что он вернётся?

(Хоки) — Он не вернётся. Он сам сказал.

(Ханори) — И ты ему веришь?

(Хоки) — А у меня есть выбор?

Ханори завёл мотор.

(Ханори) — Я всё равно буду копать. Дело не закрыто. Даже если это был не человек — кто-то пришёл. Кто-то убил. И этот кто-то должен ответить.

(Хоки) — Даже если этот кто-то — не из нашего мира?

Ханори посмотрел на свои руки. На сигарету, которую так и не закурил.

(Ханори) — Даже тогда.

Он уехал. Хоки остался стоять у ворот.

Из окна младшего корпуса на него смотрела Лили. Она прижимала к стеклу новый рисунок — на нём были нарисованы двое. Мальчик с грустными глазами и рядом — пустота.

(Лили) — Киото ушёл, — сказала она тихо.

— Теперь Хоки будет один. Но он справится. Правда, Хоки?

Хоки не слышал. Но он улыбнулся — впервые за долгое время — и помахал сестре рукой.

Она помахала в ответ.

А за их спинами, в пустых коридорах "Сосновой рощи", по стенам всё ещё тянулись тонкие трещины — туда, где когда-то кто-то жил.

И, может быть, ещё вернётся.

Но не сегодня.

назадназад
1 ... 6 7 8 9 10 ... 12
впередвперед