Часть 0
Когда Кевин ушёл, их осталось двое. Фиамметта и Грик держали путь к торговому дому «Клифид», которым заправлял Азурен.
Да, именно он косвенно свёл в могилу родного брата и пустил по ветру его дом. Но был ли он в тот момент хозяином своему разуму? Едва ли. Ослепляющая ярость выжгла всё человеческое, затмила рассудок — и он совершил роковую ошибку, расплачиваться за которую придётся до конца дней. И всё же он был намерен исполнить последнюю волю покойного.
— Вы ведь знаете дорогу к торговому дому «Клифид»? — подалась вперёд Фиамметта, обращаясь к кучеру.
— Знамо дело. Вам туда? — откликнулся тот, слегка повернув голову.
— Именно, — кивнула она и опустилась обратно на сиденье, устраиваясь поудобнее.
Ночь вылилась в дивное, прозрачное полнолуние. Яркий и холодный свет заливал вымощенную мостовую. Почти безмолвные улицы лишь изредка оживали от отдалённых голосов, лая каких-то ночных тварей да стука копыт. А в промежутках стояла тишина, нарушаемая только стуком колёс и шумом мыслей. Своих и чужих.
В ней снова заговорил дух. Фиамметта часто вела с этой сущностью бесслышный диалог — там, в тишине собственного разума. И долгий путь давал возможность спросить о многом: о матери, о прадеде, об их истоках и том наследии, что они ей оставили.
— Эта сила… — тихо произнёс Грик.
— Сила духа, — отозвалась она. — Я могу черпать её из этих глубин. И она пообещала, что со временем я смогу призвать её в наш мир. Как пикси.
— Ты… говоришь с ней? — в его голосе проскользнуло нескрываемое изумление.
— Да, и очень часто. Она живёт во мне. Голос у неё нежный, обволакивающий… как у матери, — Фиамметта приложила ладонь к груди.
В глубине её естества — в самом сердце или в глубине души — разлилось ласковое, живое тепло.
— Прибыли, госпожа, — подал голос кучер.
— Ах, да… — Фиамметта встрепенулась и, повернувшись к спутнику, попросила: — Грик, подождёшь немного? Я возьму монеты и заодно навещу дядю.
— Разумеется, — откликнулся он, оставаясь в повозке.
Фиамметта ступила на мостовую. Перед ней возвышалась тёмная, массивная громада: глухое здание из серого тёсаного камня, почти лишённое окон. Тяжёлые дубовые двери подпирали два стражника, закованные в сплошные железные латы.
Она подошла ближе. Латники одновременно повернули к ней шлемы. На фоне этих стальных исполинов Фиамметта казалась совсем хрупкой, почти невесомой. Но в её осанке не проскользнуло и тени робости.
— Позвольте представиться и обратиться к вам с прошением, — произнесла она, чуть вскинув подбородок. — Моё имя — Фиамметта фон Ревенбург. Я дочь брата Азурена. Передайте мастеру, что прибыла его кровная племянница.
Стражники переглянулись. Один из них молча наклонил голову, а второй развернулся и скрылся за массивной створкой. Фиамметта ответила вежливым кивком, позволив себе едва заметную, сдержанную улыбку.
Безупречным манерам её обучили ещё в детстве — в те далёкие времена, когда она жила в родовом замке.
Спустя пару минут стражник вернулся и безмолвным жестом пригласил её внутрь. Фиамметта переступила порог.
Зал встретил её величественным полумраком. В самом центре спиной к ней стоял мужчина. Смоляные, цвета воронова крыла волосы ниспадали на плечи, подчёркивая строгие линии тёмного костюма. Он застыл на месте, скованный незримой тревогой, будто отчаянно пытался собраться с духом.
— Вы… дядя Азурен? — тихо, с легким замешательством спросила она.
Мужчина вздрогнул от звука её голоса и медленно обернулся. В тот же миг Фиамметту захлестнуло острое, почти физическое чувство — лихорадочное дежавю, тяжёлое и смутное, словно забытое воспоминание из прошлой жизни. Сердце сжалось в тоскливом спазме.
— Да… — отозвался он едва слышным шёпотом.
Его глаза оставались потуплены — он упорно не поднимал взгляда, будто панически боялся встретиться с ней взором. Неужели он не рад её приходу? Или причиной тому было нечто иное?
Фиамметта не знала ответа. Но она точно знала другое: она выстояла. Она дошла до этого дня, прошла сквозь ад, уберегла друзей и вытащила Грика из самых лап гибели.
Это осознание, переплетённое с горечью утраты, вспыхнуло в груди горячим, обжигающим пламенем. К глазам подступили слезы.
И тогда, не в силах больше сдерживать порыв, она бросилась к нему.
Она никогда не видела дядю прежде, но отец часто говорил о нём — упоминал с теплотой и уважением, как о человеку сложной, но великой судьбы. И от этих воспоминаний боль в груди стала совсем невыносимой, затапливая всё её существо простым, сокрушительным фактом: отца больше нет.