Скандал разнёс герцогство, словно ударная волна, и имя Луизы Мессены теперь не сходило с уст его жителей.
За обеденными столами, у очагов, в лавках и гостиных родня с упоением разбирала её очередное воображаемое злодеяние.
Слухи рисовали Луизу бессердечной чудовищной женщиной и плодили такие небылицы, что, появись завтра сплетня о роге на её щеке, многие поверили бы без колебаний.
Семейство Каттеров не стало исключением.
Глава семьи держал один из самых заметных постоялых дворов в округе, а потому считал себя человеком осведомлённым. Через его зал проходили купцы, слуги, возчики, мелкие дворяне, бродячие артисты – и каждый приносил новую версию чужого падения.
– Молодёжь нынче совсем растеряла рассудок, – ворчал он за ужином, обращаясь к домашним. – Только представьте: целые толпы. Девушки вроде тебя, Эдит, бегут на это представление!
Речь шла о новой постановке «Ромео и Джульетты» в театре «Уайт Фрайерз».
Эдит как раз поднесла ко рту ложку картофельной похлёбки и тут же поперхнулась.
– Кха! Кха!
– Ты в порядке? – встревожился отец.
– Просто удивилась, – с трудом выдавила она. – Люди и правда платят деньги, чтобы увидеть такую тираншу на сцене.
Эдит была старшей из детей Каттеров и, по сути, главной надеждой семьи. Их простое происхождение сглаживали торговые связи и достаток: она носила добротную свежую ткань, аккуратно заплетала волосы и держалась с той сдержанной уверенностью, которую даёт не знатность, а устойчивое положение.
Только положение это теперь шаталось.
Крах герцогства подрезал купеческие потоки, и постоялый двор Каттеров опустел почти наполовину. Доходы рухнули, отец быстро сдавал, и девятнадцатилетней наследнице пришлось взяться за дела всерьёз: следить за комнатами, кухней, закупками, гостями, счетами и настроением слуг.
Сейчас она спокойно промокнула губы полотняной салфеткой.
Внешне – безупречное самообладание.
Внутри – настоящая буря.
Потому что больше всего на свете Эдит сейчас хотела попасть именно на тот спектакль. Вместе с Элизой. И, кажется, сегодня они обсуждали это уже в седьмой раз.
«Прости, отец», – мысленно прошептала она.
– Из-за её безумия страдает наш хлеб, – продолжал сокрушаться Каттер. – Комнаты пустуют, купцы объезжают дороги, люди боятся лишний раз сунуться в герцогство.
– Возможно, не стоит винить во всём только её, – осторожно заметила Эдит. – Разве двадцатидвухлетняя девушка могла в одиночку обрушить страну, которая гнила целое десятилетие?
Имперские интриги ловко назначили юную аристократку удобной мишенью и свалили на неё всё падение герцогства. Эти слова уже почти сорвались у Эдит с языка, но отец перебил её раньше.
– Эдит, эта пьеса совсем заморочила тебе голову.
– Что? Да нет же, клянусь! – вспыхнула она и от неожиданности выронила ложку.
Каттер устало выдохнул.
– Молодёжь слепа. Говорят, она теперь водится с императором. И со старым, и с тем первым принцем-узурпатором, чтоб ему пусто было.
Эдит подавила беззвучный стон.
Годы за стойкой постоялого двора приучили отца слушать любые истории, но не научили отделять правду от мусора. Он слышал слишком много слухов и слишком охотно проглатывал их целиком.
– Мне пора, – объявила она, прежде чем разговор успел увязнуть глубже. – Элиза ждёт у книжной лавки.
Она поднялась. Воздух за столом ощутимо сгустился, но лицо Каттера неожиданно смягчилось.
– Ладно, беги. Ах да, в субботу приедет Питер.
При одном этом имени Эдит едва не скривилась.
Питер поставлял их постоялому двору стеклянную утварь по семейной договорённости. Он был старше неё на пятнадцать лет и всякий раз смотрел на неё из-за стола так, словно уже примерял к себе права будущего мужа.
До недавнего времени Эдит просто отмахивалась. Но болезнь отца и разговоры о наследстве делали это имя всё опаснее.
– Я поняла, отец. Я пошла.
Резко выдохнув, она выскользнула из дома.
– На этих выходных мы обязаны пойти снова! – защебетала Элиза едва они встретились.
Она уже давно и безнадёжно влюбилась в «Ромео и Джульетту». Какой-то знакомый обещал достать лишние места, и теперь Элиза сияла так, будто ей предложили не билеты, а ключи от королевской сокровищницы.
– Их разберут за минуты, так что нужно хватать сразу. Только мы вдвоём! Ну пожалуйста!
Настроение Эдит всё ещё было испорчено разговором о Питере, и Элиза, стоило ей услышать имя, тут же подхватила её мрачность. До театра «Уайт Фрайерз» они дошли, успев разобрать Питера на все возможные недостатки и добавить несколько новых.
У входа уже змеилась плотная очередь. Женщины занимали лучшие места заранее, переговаривались, смеялись, поправляли ленты и шали, но в их оживлении чувствовалась почти боевая решимость.
– Проклятье, опять опоздали, – пробормотала Элиза.
Она ходила на спектакль на пару раз больше Эдит. Собственно, именно она и затащила её на первый показ.
Поначалу сопротивление казалось Эдит совершенно естественным. С какой стати платить деньги за провал опальной герцогини?
Жизнь при постоялом дворе успела познакомить её с бесконечной чередой бродячих актёров.
Сценки во дворе гостиницы сливались в одно пёстрое пятно: эпические воины, продажные вельможи, великие романы, громкие клятвы, бутафорские смерти. Сюжеты были просты до примитивности, зато наигрыша хватало с избытком.
В детстве Эдит замирала от восторга, когда во дворе звенели деревянные мечи и злодей картинно падал на колени. Но с возрастом волшебство истаяло.
Театр стал казаться пустым шумом, набором привычных жестов и громких голосов. Бесчисленные представления отточили её взгляд, и пробить эту усталую насмотренность оказалось почти невозможно.
За все годы это удалось лишь одному актёру.
Мольер Уайт царил на подмостках «Уайт Фрайерз» так, будто театр был создан для него одного. В девятнадцать он вспыхнул в свете рампы и почти мгновенно покорил публику.
Двух вечеров хватило, чтобы за ним закрепилась слава главной звезды, а по городу пошли слухи, будто даже королевские особы следят за его игрой из тени лож.
Эдит тогда не жалела монет на лучшие места и снова и снова приводила родных, чтобы разделить с ними этот восторг. В Мольере была грубая, неоспоримая сила дара, и она держала зрителя крепче любых декораций.
В двадцать два он ушёл со сцены.
С тех пор никто не зажигал в ней такого огня.
А потом появилась Луиза.
Сначала Эдит, как и все, видела в ней воплощение безумия. Капризная герцогская дочь, которая издевается над кормилицей, ядовито улыбается старшим, заигрывает с наследниками враждующих домов, крадёт жениха у собственной кузины и бунтует против родительской воли.
Но на сцене от неё исходила такая жизненная мощь, что презрение треснуло уже в первый вечер.
Ярость Джульетты и её потери затянули Эдит глубже, чем она ожидала. В этом четырнадцатилетнем пламени – наивном, дерзком, отчаянном – отзывалось что-то слишком личное.
Джульетта ошибалась, бросалась вперёд, спорила со взрослыми, хваталась за любовь обеими руками, будто только так могла доказать, что принадлежит самой себе.
Эдит же шаг за шагом приближалась к сетям Питера.
Обречённый роман вдруг стал зеркалом.
Когда опустился финальный занавес, она ещё долго не могла выбраться из нахлынувших чувств.
– На втором показе свет поставили иначе, – восторженно щебетала Элиза после спектакля. – Капулетти сияли алым, Монтекки – сапфировым. Ты ведь пересмотрела кучу театра. Видела раньше что-нибудь подобное? Для меня это впервые!
Эдит молчала.
Обычно она легко находила, к чему придраться: где актёр переиграл, где сцена затянута, где жест оказался пустым. Но теперь привычные колкости растворились. Чувств было слишком много, а рассудок отказывался выносить простой приговор.
Возвращение стало неизбежным.
Седьмой просмотр затянул её почти без сопротивления. Казалось бы, знакомый сюжет должен был исчерпать себя ещё в первый раз, но каждый новый показ раскрывался иначе.
Менялись остроты кормилицы, вспыхивали новые интонации, ритм сцен едва заметно смещался, и ветераны труппы подхватывали перемены Джульетты так естественно, будто все они дышали одним воздухом.
Даже платья говорили по-разному. В один вечер алый цвет делал Луизу живым пламенем Капулетти, и на её фигуре этот оттенок сиял почти опасно.
В багрянце она казалась ещё ярче, ещё неотразимее; глаза отражали огонь, а сапфировая цепь на шее оживала настоящей драгоценной глубиной.
После этого знать бросилась к ювелирам за похожими украшениями. Тщеславные глупцы щеголяли ледяной синевой, бесконечно далёкой от того живого блеска.
Эдит и сама ловила себя на том, что жаждет такой же искры – не столько украшения, сколько связи с Джульеттой.
Потому что возвращаться стоило ради неё одной.
Мужские роли меркли рядом с её глубиной. Красивые лица, правильные позы, выученные реплики – всё это казалось пустым, если за ним не горела душа. Красота без ремесла и внутреннего огня пропадала даром.
Но на седьмом просмотре Эдит неожиданно заметила Бенволио.
Раньше он оставался для неё кроткой тенью второго плана. Мягкий юноша с розовыми волосами, будто созданными для робости и осторожных страхов. Она почти не задерживала на нём взгляд.
Теперь же в нём что-то изменилось.
Роль вдруг зазвучала грубее, честнее, прямее. В его фразах появились неровные края, но именно они делали слова живыми.
– Неужели страсть и правда замораживает мгновения? Может, часов здесь вовсе не существует?
По залу прокатилась волна смеха.
Эдит невольно улыбнулась.
Бенволио растерянно скользнул взглядом по рядам. В широко раскрытых глазах мелькнул испуг: над ним смеялись или принимали его игру?
Но Генри понял правду.
Смех был не насмешкой, а признанием. Зал впервые ответил не Джульетте, не постановке, не чужому блеску – ему.
И Эдит молча отдала ему свой голос.
✦•············•⊱· · – ·✶· – · ·⊰•············•✦