[Третье августа (понедельник) ]
…Хуже не придумаешь.
В первый день сборов я сидел в тени и безучастно наблюдал за тем, как остальные усердно тренируются. Рядом со мной Фуюки-сан обмахивала меня веером, создавая хоть какое-то подобие прохлады.
– Я сейчас очень хочу умереть, – пробормотал я.
– Держись… – с кривой улыбкой ответила она и протянула спортивный напиток.
Я пил его маленькими глотками, как пожилой мужчина, потягивающий сётю, сделал паузу и только потом начал жаловаться на своё положение:
– Ну почему именно тепловой удар…
– Не повезло тебе…
Хотя я и спросил «почему», ответ был очевиден. Я просто слишком переусердствовал – вот и всё. Пытаясь наверстать время, которое у меня отняла она, я почти не делал перерывов, и расплата настигла меня раньше, чем ожидалось.
– Может, на сегодня хватит? Твой дом рядом, я тебя провожу.
– Может… хотя бы можно я просто посмотрю, как все тренируются?
– Нельзя! В такой жаре тебе только хуже станет. Куда разумнее отлежаться в прохладе, полностью восстановиться и уже потом возвращаться к тренировкам, чем тянуть всё на больном теле!
Это была безупречно логичная речь.
– Ну же, вставай. Пойдём домой.
– Ммм…
Я упёрся изо всех сил, когда она попыталась поднять меня, схватив за руку. Я понимал, что она права, но тело упрямо сопротивлялось.
– Ты же не маленький ребёнок, который ноет в отделе игрушек…
– …Я и сам всё понимаю.
Моё слабое сопротивление оказалось бесполезным – в итоге меня всё-таки отправили домой. Когда Фуюки-сан проводила меня до двери, я тихо поблагодарил её, на что она ответила какой-то натянутой усмешкой.
– По твоему лицу не скажешь, что ты благодарен…
Похоже, со стороны я выглядел до крайности раздражённым. Да и на самом деле в хорошем настроении я не был.
– Как только тебе станет лучше, сразу вернёшься к тренировкам! А пока – сегодня и завтра сидишь дома. Договорились?
– …Ладно.
– Тогда я пошла. Поправляйся.
С трудом подавив желание немедленно вернуться на площадку, я проводил взглядом её удаляющуюся спину.
***
На второй день сборов, в обед, я лежал на кровати и тупо смотрел в потолок. Самочувствие было не таким уж плохим. Если не перенапрягаться, я вполне мог бы тренироваться. Но утром я написал Фуюки-сан, и в ответ получил короткое и жёсткое: «Пока полностью не поправишься – никуда».
До отборочных соревнований оставалось два месяца, и перспективы начинали тревожить.
– Скучно…
Мысль о том, что все сейчас весело тренируются, вызывала раздражающее чувство досады. Смирившись, я решил включить на смартфоне видео с теннисом – и в этот момент раздался звонок в дверь. Причём настойчивый, несколько раз подряд. Чрезвычайно раздражает. И каждый раз я ловлю себя на том, что прекрасно понимаю, кто именно так издевается.
С неохотой я открыл дверь – и, разумеется, там стояла Фуюки-сан.
– Привет, Макото! Цвет лица стал заметно лучше!
– Благодаря тебе. Итак, зачем пришла?
– Навестить тебя… под этим предлогом я решила прогулять тренировку!
Да, ты редкостная дрянь. Про себя, разумеется.
– Без тебя в теннисном клубе скучно. Смотри, я купила апельсиновое желе, виноградное, персиковое – целую кучу! Давай есть вместе.
– Одно желе.
– Я его обожаю. Тебе тоже понравится. Ну же!
– Не хочу. Я сегодня сплю, так что иди домой.
Скорее всего, ей просто хотелось посидеть в прохладе и вдоволь наесться любимого желе. Ради этого впускать её в мой священный дом я не собирался.
– Хм. Титосэ-чан умная, поэтому я заранее подготовила аргумент, – сказала она с самодовольным видом.
– …Предчувствие у меня нехорошее, но давай, выкладывай.
– Хе-хе-хе.
Она достала из кармана спортивных брюк смартфон и повернула экран ко мне. Я сразу понял, к чему она клонит.
– Э-это…
– Да. Видео с тренировки, снятое вчера – до того, как ты свалился с тепловым ударом. С ним ты сможешь разобрать свои ошибки даже во время отдыха. Ну а если скажешь уходить – я уйду. Кстати, память на телефоне забита, так что, пожалуй, потом удалю это видео…
Она бросала на меня победоносные взгляды. Она знала, что я не смогу отказаться. Дьяволица.
– …Покажи.
– А желе?
– Буду есть.
– Вместе?
– …Да. Вместе.
– Отлично!
Пока Фуюки-сан радостно показывала жест победы, я уныло опустил плечи. Быть переигранным именно ею – это было унизительно. Даже поражение в матче не вызывало такого чувства.
– …Проходи.
– С позволения сказать!
Я провёл её в свою комнату и поставил на чёрный ковёр низкий столик для гостей. Мы сели друг напротив друга, и она тут же начала оглядываться по сторонам.
– Может, не будешь так разглядывать чужую комнату?
– Извини. Просто у тебя так аккуратно. Я думала, у парней обычно бардак.
– А, вот ты о чём. Иногда Минами заявляется без спроса и сама всё убирает.
– Нечестно! Я тоже хочу, чтобы обо мне так заботились! Давай меняться!
Я бы и правда с радостью поменялся. Пусть мы и выросли почти как семья, но просыпаться и видеть, как она с невозмутимым лицом хозяйничает в моей комнате, – удовольствие сомнительное.
– Решено! Я тоже буду приходить убираться!
– Лучше не надо. Только хуже станет.
– Аха-ха, ты меня хорошо знаешь.
Она открыла крышку апельсинового желе и, улыбаясь, протянула его мне.
– Вкусно?
– Да.
– Я рада. Ты выглядишь куда бодрее, я успокоилась. Я говорила, что пришла прогулять, но на самом деле я переживала.
– Вот как.
Хорошо, значит, у неё всё-таки есть сердце. А я-то думал, что она просто мастер делать людям неприятно – да ещё и с невинным выражением лица. Самый коварный тип. Наверное, это и было небесным наказанием за такие мысли, потому что вскоре она снова сказала то, что мне совершенно не хотелось слышать. Точнее, заметила.
И тут уж виноват был я сам – не спрятал вовремя.
– Это что, прежний Макото?!
Она заметила фотографию, стоявшую в глубине стола. Это был снимок из парка аттракционов, куда мы когда-то ходили всей семьёй. Отец тогда нас сфотографировал.
– Да. Кажется, лет пять назад.
– Ты тут такой маленький! А рядом с тобой – старшая сестра?
Она подбежала к столу и, сияя глазами, уставилась на фотографию.
– …Это мама.
– Серьёзно?! Такая молодая! И красивая!
Пока Фуюки-сан восторженно шумела, я молча ел желе. Стараясь ни на секунду не выдать эмоций. Я знал, что она скажет дальше. Она всегда говорит то, что мне неприятно.
– Если будет шанс, я обязательно поздороваюсь с твоей мамой!
Рука, сжимающая ложку, непроизвольно напряглась.
– …Не получится.
– Почему?
– Она умерла.
Я ответил без эмоций, почти механически. Иначе я мог бы сорваться. Сказать, чтобы она не говорила об этом, не напоминала. Даже спустя год это всё ещё было прошлым, о котором я не хотел говорить. Именно поэтому я не хотел, чтобы она увидела эту фотографию.
– Эм… прости.
– Ничего страшного.
– Я правда не знала…
– Я и не рассказывал. Так что правда, не переживай.
– …Хорошо.
После этого она, как ни в чём не бывало, снова завела какую-то глупую болтовню. Не знаю, старалась ли она меня отвлечь, но её умение так быстро переключаться в любом случае меня немного спасало.
– Макото, ты за грибочки или за бамбук?
– За бамбук.
– Чёрт, значит, ты враг.
Мы ещё несколько раз обменялись подобными бессмысленными репликами. Пока мы так болтали, желе, которое она принесла, оказалось полностью съеденным, а напитки – давно потеплевшими.
– Ой, беда! Дневная тренировка уже давно началась! Мне пора бежать!
Время было почти два часа дня. Оказывается, мы проговорили целых два часа. И правда – рядом с ней время всегда пролетает незаметно.
– Прости, я побегу! Меня, наверное, отругают, так что завтра утешишь, ладно?
– Завтра… значит, с завтрашнего дня мне уже можно возвращаться к тренировкам?
– Ага! Судя по всему, ты уже в полном порядке! А руководителю я скажу, что «Макото расплакался, сказал, что ему одиноко, и пришлось долго его убаюкивать»!
– Эй.
Это уже не шутки. Так ведь и социально умереть недолго.
– Шучу-шучу! Ну всё, пока!
– А, подожди секунду.
Я на миг задержал Фуюки-сан, которая уже собиралась сорваться с места.
– Спасибо, что пришла сегодня. Мне было немного приятно. Надеюсь, ты будешь с нетерпением ждать летний фестиваль.
Честно говоря, мне было неловко это говорить, но гордость не позволила промолчать.
– Угу! Ты тоже жди с нетерпением!
Она улыбнулась – ярко, словно солнце, – и побежала обратно на сборы. И, глядя на эту улыбку, я поймал себя на мысли, что не зря всё-таки поблагодарил её. Пусть и недалеко, но она специально пришла меня навестить – всё-таки она и правда хороший человек.
…Так я думал до следующего дня.
Но стоило мне вернуться на сборы, как один из старшекурсников с ухмылкой приблизился ко мне.
– Эй, Дзайдзэн, это правда, что Фуюки-чан тебя убаюкивала?
На мгновение мысли в голове полностью остановились, а потом всё стало ясно. Мой взгляд, острый, как лезвие, вонзился в одного конкретного человека. Виновница, насвистывая фальшивым свистом, отчаянно пыталась избежать зрительного контакта.
– Предательница…
Именно в этот момент внутри клуба за мной закрепилось прозвище «Баю-чан».
Я был идиотом, раз решил, что Фуюки-сан – хороший человек. Я ей этого не прощу. Никогда. Ни за что.
***
[Тридцать первое августа (понедельник)]
В день летнего фестиваля, стоило выйти из турникетов, как перед глазами предстала людская толчея. Привокзальная площадь, служившая местом встречи, была заполнена парнями и девушками в юкатах. И без того высокая температура из-за плотной толпы ощущалась ещё сильнее. Людей было так много, что даже протиснуться было сложно. Если уж перед станцией творился такой хаос, то на самом месте проведения фестиваля наверняка будет ещё хуже.
С трудом оглядываясь по сторонам, я, к счастью, почти сразу заметил Минами. Похоже, она тоже увидела меня и, отчаянно проталкиваясь сквозь толпу, направлялась в мою сторону.
– Прости, Макото, в салоне было полно людей, я немного задержалась.
На ней была юката из чёрной ткани с нежно-розовым цветочным узором.
– Ничего страшного, ты не опоздала.
– Правда? Фух, хорошо.
До времени встречи – половины восьмого – оставалось ещё тридцать минут. Скорее уж мы пришли слишком рано.
– Ладно, без телефона ты как-то обходишься, но хотя бы часы могла бы носить.
– Наверное. Раньше я просто определяла время по положению солнца.
– Ты из какого века вообще?
Как бы там ни было, мы успешно встретились, и я наконец выдохнул. Больше всего я переживал именно из-за встречи с Минами – без телефона это всегда риск. Пусть в доме и строгие правила, но отсутствие смартфона всё равно доставляет неудобства.
– Ты уже старшеклассница, может, попросишь отца?
– Смартфон, да… Он, конечно, удобный, но я привыкла, что его нет, так что особой нужды не чувствую.
– Понятно…
– Может, это я просто странная.
Мы разговаривали, когда вдруг кто-то сзади с невероятной силой хлопнул меня по плечу. Такой звук и боль, будто прямо у уха лопнул воздушный шарик.
– Я пришла!
Я обернулся – передо мной стояла Фуюки-сан, тоже в юкате, как и Минами.
– Больно вообще-то…
– Хе-хе, прости! Я слишком разошлась. Ну как, мне идёт?
Она крутилась и всячески подчёркивала свой наряд, словно модель на показе. Я слегка задумался. Честно говоря, я плохо понимаю прелесть юкаты. Что значит «идёт», а что – «не идёт», для меня совершенно неразличимо. Всё выглядит одинаково. Это как лица айдолов, которые не вызывают интереса: все на одно лицо.
Ну, разве что цвет отличается – у Минами чёрный, у Фуюки-сан голубой. Обе в цветах, но в цветах я тоже ничего не понимаю, так что для меня это просто «цветочный узор». Единственное, что я всегда отчётливо замечал, – это сердечко-подвеска, которую она носит постоянно.
Пока я рассеянно смотрел на Фуюки-сан, Минами, видимо, не выдержала и тихо прошептала мне на ухо:
– Макото, в таких случаях главное – хвалить. Не юкату, а саму Титосэ-чан, которая её выбрала.
Понятно. Попробуем.
– Фуюки-сан, какая у тебя замечательная юката. Она тебе очень идёт, какой прекрасный вкус. Потрясающе. Я впечатлён. Правда, просто невероятно.
Так… нормально? Я посмотрел на Минами в поисках подтверждения, но та лишь прижала пальцы к переносице и тяжело вздохнула.
Похоже, что-то пошло не так.
– Макото… уметь так откровенно льстить – это, наоборот, талант… Хотя я и не рассчитывала, что ты меня нормально похвалишь. Наверняка подумал, что все юкаты выглядят одинаково, да?!
– Д-да что ты…
Нет, именно так. Абсолютно так. Сто процентов. Признаваться было обидно, поэтому я молча пошёл вперёд, в сторону фестиваля. Следуя за потоком людей и стараясь не потерять их из виду, я отмечал, насколько здесь шумно и оживлённо – и это мы ещё даже не на месте. Откуда-то доносился звук барабанов.
– Прямо чувствуется атмосфера праздника!
Фуюки-сан беспокойно оглядывалась по сторонам, и её глаза сияли как никогда. Наверное, она действительно очень ждала этот день. И раз уж она так радовалась, мне тоже было приятно. К тому же, как и обещала, за все летние каникулы она ни разу мне не мешала. Значит, сегодня и мне стоит от души повеселиться вместе с ней.
Когда мы добрались до места, как раз зазвучало объявление о начале фестиваля. Широкая улица, обычно служившая проезжей частью, была полностью занята рядами палаток. Из магнитол у каждой лавки лилась традиционная музыка – для современных подростков звук, может, и не самый чистый, но в этом была своя прелесть. А главное – запах еды, щекочущий нос и вызывающий аппетит.
– Ну что, с чего начнём?
– Макото! Я хочу франкфурт!
– О, хороший выбор, Фуюки-сан. Конечно, мясо – это святое.
– Точно! Пойдём скорее!
Мы сделали заказ у приветливого дядечки, и он тут же начал жарить сосиски прямо перед нами. Рядом стоял ящик со льдом, в котором охлаждались кола и рамунэ.
– И рамунэ, пожалуйста.
– Нам тоже!
Фуюки-сан и Минами тут же подхватили заказ.
– Сейчас будет!
Я протянул ему монеты, и он вручил мне рамунэ, холодную до такой степени, что её было больно держать.
– А вот и франкфурты готовы!
Я откусил – и не удержался от восхищённого вздоха. Только с огня, обжигающе горячие. Но именно в этом и было удовольствие. Почему еда на фестивалях всегда кажется такой вкусной? Опасно… я начинаю входить в раж. Прикончив сосиску в считанные секунды, я стал оглядываться в поисках следующей цели.
– Фуюки-сан, может, дальше возьмём якитори?
– О, и тут ты всё понимаешь, Макото. Конечно, мясо.
– Не надо меня копировать.
– Ха-ха, вы так хорошо ладите.
Поддразниваемые Минами, мы продолжили методично обходить одну палатку за другой. Больше всего меня поразил аппетит Фуюки-сан. Бледная, хрупкая, словно росток фасоли, она с поразительным энтузиазмом уплетала всё подряд – это было даже впечатляюще.
В итоге дело дошло до соревнования: кто съест больше. К слову, я проиграл. А ведь обычно она на обед съедает всего одну булочку.
Когда мы наконец насытились, мы переключились на ловлю золотых рыбок и стрельбу. Через несколько минут у меня и Фуюки-сан уже было по несколько рыбок, а Минами всё так же упрямо рвала сачки один за другим. Мы не раз говорили ей: «Да хватит уже», но она лишь отвечала: «Ещё чуть-чуть».
Редко увидишь, как обычно взрослая Минами так упрямится, так что в какой-то момент мы с Фуюки-сан просто сложили руки на груди и начали болеть за неё, как за собственного ребёнка.
– До того как начнёшь вылавливать, нельзя держать сачок в воде – он размокает и легче рвётся. Если рыбка ударит по сетке хвостом, она сразу порвётся, поэтому поддевай так, чтобы хвост как можно меньше задевал. И ещё держи миску ближе к рыбке. Время, пока рыбка лежит на сетке, надо свести к минимуму.
– Макото, ты достал!
– П-прости…
Меня отчитали.
Впрочем, и после этого Минами так и не смогла выловить ни одной рыбки, и в итоге всё закончилось тем, что продавец, сжалившись, разрешил ей выбрать и забрать несколько понравившихся.
***
– Уже совсем темно, – сказал я, когда время перевалило за восемь.
Мы сидели на лавочке в маленьком парке чуть в стороне от фестиваля, и я смотрел вверх, на небо. Парк был размером всего с классную комнату; света здесь почти не было – только фонари да луна. Оттого он казался прохладным и спокойным, словно специально созданным, чтобы унять разгорячённое праздником сердце.
– До фейерверка осталось тридцать минут.
Сидевшая рядом Фуюки-сан то и дело поглядывала на часы в телефоне, будто не могла дождаться. Вокруг тоже встречались люди, решившие смотреть фейерверк отсюда. Но толпа здесь была не такой плотной, как в самом центре – место можно было назвать удачной находкой. Хотя стоило выйти из парка, и ты сразу упирался в людское море.
– Я после фейерверка сразу домой, – сказала Минами.
– У тебя дома строго, – кивнул я.
– Да… Думаю, если бы ты не был со мной, меня бы и на фестиваль не отпустили.
– Верю.
Я это понимал лучше многих: мы почти как семья. Родители Минами, особенно отец, были не просто строгими – сверхопекающими. Телефон не разрешают, игры и аниме тоже запрещены. К счастью, мне они свои правила не навязывали, и в детстве мы часто тайком играли у меня дома. Да и подобные мероприятия вроде фестивалей у них под запретом – «слишком много подозрительных людей». Если только я не рядом, шансов попасть в такие места у Минами почти нет.
– Тогда давайте и в следующем году вытащим Макото и придём втроём!
– Угу. Давай так и сделаем. В следующем году тоже рассчитываю на тебя, Макото.
– Хотя, зная Макото, он наверняка начнёт отнекиваться!
– В точку. Ты меня хорошо понимаешь.
Да и сегодняшний фестиваль, если честно, был обещанием, выторгованным у Фуюки-сан лишь затем, чтобы она перестала мне мешать.
Я кивнул, и Фуюки-сан, усмехнувшись, пожала плечами:
– Но ты-то вроде веселился, несмотря ни на что. На ловле рыбок вообще был на подъёме – даже советы раздавал.
– Ну а что. Когда мне весело, я тоже умею входить в раж.
– Но приходить всё равно не хотел?
– Не хотел.
Я снова кивнул – и справа раздался страдальческий вопль:
– Ничего не понимаю!
Это было ровно то, что я всегда думал о тебе.
– Тебе так неприятно, что из-за этого меньше времени на теннис?
– Скорее не неприятно… а проблемно. Вот точнее.
– М-м… понятно…
Она сказала это так, будто наконец-то приняла ответ, и опустила взгляд. Но почти тут же подняла голову и посмотрела на меня неожиданно серьёзно.
– Я давно хотела спросить… Макото-кун, почему ты так стараешься в теннисе?
– «Почему»… да потому что если уж делаешь, то хочешь победить. Вот и стараюсь.
– Правда только поэтому?
– Ты о чём?
Её взгляд был таким, будто она пыталась заглянуть мне прямо в сердце, и я переспросил раньше, чем успел осмыслить вопрос.
– Ты ведь почти ни с кем не разговариваешь – чтобы сосредоточиться на теннисе, да?
– Да.
– Но обычно люди не заходят так далеко, если им просто хочется выигрывать. Ты всё время думаешь только о теннисе, до теплового удара себя довёл… Мне кажется, должна быть причина глубже.
А… точно. Кажется, я ей об этом не говорил. Минами рядом молчала, но смотрела на меня взглядом: «Ты до сих пор не сказал?» Возможно, сейчас и правда подходящий момент. Я не рассказывал, потому что не считал это чем-то важным. Но и скрывать тут нечего. А если, вдобавок, после этого её «помехи» наконец поутихнут – будет вообще идеально.
– Помнишь, когда ты приходила ухаживать за мной, я сказал, что мама умерла?
– Помню.
– Так вот… перед тем как она умерла, я дал ей обещание. Что однажды мы выиграем областной турнир.
– …Что?
Я увидел, как она застыла, и поспешил добавить, чтобы не дать словам утянуть её слишком далеко.
– Только не воспринимай это тяжело. Да, я избегаю людей, чтобы сосредоточиться. Но я не потому, что мне неприятна ты или Минами. Просто мне надо выполнить обещание за эти три года – вот и всё.
Хотя, если честно, «избегаю» – громко сказано: по факту у меня это не выходит. Но стоит мне победить – и проблема исчезнет сама собой.
– В общем, даже если ты мешала мне тренироваться, я всё равно не начал тебя из-за этого ненавидеть, так что не пережи…
Я запнулся. Мои слова истончились и превратились в осторожное, почти испуганное:
– …Фуюки-сан?
Я заметил, как изменилось её лицо.
– …Я отвратительная.
Она произнесла это бессильно, почти шёпотом – и вдруг сорвалась с места, выбежав из парка.
– Э… подожди!
Я бросился следом, но стоило сделать шаг за пределы парка, как меня остановила плотная толпа. Люди заполнили всё, не оставляя прохода.
Что с ней случилось? Слишком внезапно. Я никак не мог уложить это в голове. Даже если её накрыла вина из-за моих слов, убегать-то зачем? Это же не повод – не настолько. Единственное, что я мог сказать наверняка: перед тем как выскочить из парка, Фуюки-сан…
– Слушай, Макото… Титосэ-чан сейчас…
– Я знаю.
Вокруг было темно; света почти не было – лишь редкие фонари да луна. Но даже так я не мог не заметить. Тогда она плакала.
И всё же я не понимал. Не мог представить ни причины, по которой она расплакалась, ни причины, по которой она убежала. Да и сама Фуюки Титосэ была сплошной загадкой. Всё, что я о ней знал наверняка, – что у неё не все дома и что за ней таскается жутковатая кошка.
– Человек, который так хотел посмотреть фейерверк, сбегает именно сейчас…
– Макото… что будем делать?
– Что делать – искать и вернуть, конечно. Минами, ты оставайся здесь и жди. Прости, но если я не вернусь до конца фейерверка, уходи домой одна. Я потом извинюсь.
Сказав это, я сорвался с места, даже не дожидаясь ответа. Я пробирался сквозь толпу, обходил все места, которые приходили в голову. Сам фестиваль – разумеется. Потом торговый центр, где мы были раньше, потом безлюдные переулки. Я даже сходил к её дому – вдруг уже ушла? – но там было темно, и никаких признаков, что кто-то внутри.
Из-за огромного количества людей связь на телефоне не ловила. И я продолжал искать – везде, где только мог придумать. Во всех возможных местах. Но её не было.
И тогда вдруг раздался мощный хлопок – и небо вспыхнуло радужным светом. За первым залпом последовали другие, один за другим раскрашивая ночь.
– Чёрт… фейерверк начался.
Люди вокруг останавливались и поднимали головы к небу. А я один бежал дальше, оставляя фейерверк за спиной. Времени почти не осталось. Ещё тридцать минут – и всё закончится. Я бежал. Бежал и бежал, возвращался в одни и те же места снова и снова. Скоро дыхание сбилось, ноги перестали слушаться. Я понимал, что должен бежать – но ноги, требуя воздуха, всё медленнее крутили эту безумную гонку.
Наконец я остановился, упёрся руками в колени и начал жадно, глубоко дышать.
– Нет… нигде нет…
Стоило представить её лицо – то, каким она ждала фейерверка, – и почему-то внутри разрасталось мутное, тяжёлое чувство. Почему мне хочется расплакаться лишь от того, что её сейчас нет рядом? Только от этого?
Скоро фейерверк закончится. Даже если я её найду, неизвестно, успеем ли мы вернуться в парк, пока он ещё идёт. Но даже если она не увидит фейерверк, я всё равно должен её найти. Иначе я встречу новый учебный год с мерзким послевкусием. Этого я не хотел.
Только… как найти человека в огромном городе, если даже дозвониться невозможно? Чем больше я думал, тем сильнее казалось, что выход исчезает, растворяясь в темноте.
…И в этот момент я услышал у самых ног кошачий голос.
– …Тьфу.
Передо мной, благородно усевшись, была та самая белая кошка. Она всё так же возникла из ниоткуда. Это точно её кошка. Я вспомнил, как однажды Фуюки-сан говорила, что куда бы она ни шла, эта кошка всегда следует за ней. Значит, если идти за ней, возможно, я доберусь и до Фуюки-сан.
Если рассуждать здраво, шанс был почти нулевой. Но всё равно это казалось лучше, чем носиться вслепую. Белая кошка пристально посмотрела на меня, затем поднялась и направилась куда-то прочь.
Я пошёл следом. Кошка время от времени останавливалась и оборачивалась – словно проверяла, иду ли я за ней. Неужели она и правда ведёт меня туда, где Фуюки-сан? Нет… кошке такое не под силу. У неё не может быть настолько человеческого ума.
Но и у меня больше не осталось ни одной зацепки. Всё или ничего. Пока я шёл за белой кошкой, мы всё дальше отдалялись от фестиваля. Людей в юкатах становилось всё меньше.
И вот кошка внезапно остановилась, будто упёрлась в невидимую стену.
– Здесь…?
Передо мной была наша школа. От фестиваля – всего одна станция. Это не то расстояние, которое невозможно пройти пешком. Мужчина доберётся без труда, а девушке потребуется минут пятнадцать-двадцать. В моём случае вышло примерно столько же.
Если присмотреться к зданию, в окнах ещё горел свет. Наверное, учителя готовились к началу учебного года.
Может быть… она здесь. Я оглянулся – белой кошки уже не было. Как всегда, она исчезла так, что становилось не по себе. Но сейчас мне было не до этого.
Я вошёл в школьный корпус. На первом этаже ещё горели лампы, но выше царила полная темнота. Лишь красные огоньки аварийных сигналов светились в коридоре – зловеще, как в каком-нибудь хорроре. От одной мысли, что я здесь один, холодок полз по спине.
Сомнение подступило: да есть ли она вообще в таком месте? Но, поднимаясь по лестнице, я постепенно понял – сомнения напрасны. Я слышал. Женский голос, похожий на сдерживаемые всхлипы. Если подумать трезво – женский плач в полной темноте страшнее некуда. Будь здесь кто-то из учеников, завтра по школе уже гуляла бы новая страшилка.
Я поднялся на второй этаж, затем на третий – и наконец добрался до того места. До того самого, где днём, во время обеда, Фуюки-сан обычно шумит и оживляет всё вокруг.
– …Я так и думал.
Я включил фонарик на телефоне, и слабый свет упал на фигуру в голубой юкате. Фуюки-сан сидела, обхватив колени.
Я сел рядом, не говоря ни слова. И тогда из темноты, с моей стороны, раздался голос – слабый, ломкий, совсем не похожий на её обычный.
– Зачем ты пошёл за мной…?
– А как иначе? Человек, который сам говорил, что хочет увидеть фейерверк, вдруг исчезает – конечно, я буду искать.
– Я не об этом…
– А о чём?
В ответ – только шмыганье носом и тихое, прерывистое дыхание. Ей словно требовалось время, чтобы заставить себя выговорить слова. Пауза была такой долгой, будто за это время могло успеть наступить утро.
Я не торопил. Просто ждал.
– …Почему ты пошёл за мной, если я такая противная… такая неприятная?
– Я уж думал, ты скажешь что-то невероятное… а это вот оно, – вырвалось у меня.
Пауза была настолько тягучей, что я ожидал чего угодно. И этот её вопрос оказался таким нелепым, что у меня непроизвольно вырвалась улыбка – совершенно неуместная в этой тьме.
Словно в ответ я услышал, как она вздрогнула: тихое шуршание ткани. Наверное, она просто не понимала, почему я смеюсь. Похоже, Фуюки-сан ошибалась в самом главном.
– Вообще-то я не считаю тебя «неприятной», – сказал я.
Она не отреагировала. Настолько, что мне на секунду показалось: слова растворились в темноте и до неё не дошли.
Но спустя несколько секунд раздалось растерянное:
– …Что? Я ведь… всё время мешала тебе.
– Я знаю.
– И у тебя есть важное обещание маме…
– Есть.
Она словно давила на себя, будто выплёвывала собственную вину, одну за другой. Я не видел её лица, но слова, дрожащий голос – всё это звучало как отчаянная попытка доказать мне: «Я плохая».
Только мне было всё равно. Я пришёл не утешать её. Я пришёл вернуть её обратно. И заодно – раз уж представился шанс – сказать то, что должен был сказать.
– Хороший ты человек или неприятный – честно, мне без разницы. Это решаешь не ты, а я и люди вокруг. И лично я не считаю тебя неприятной. Да, у меня к тебе куча вопросов. Я много чего хотел бы сказать. Например, почему ты цепляешься именно ко мне… но сейчас это тоже не важно.
Я говорил, не дожидаясь ответа, просто выпуская то, что накопилось.
– Сейчас я хочу сказать тебе только одно.
– …Что?
Всего одна фраза. Сначала я пытался убедить себя, что это просто показалось. Но чем больше мы сталкивались, чем сильнее она врывалась в мою жизнь, тем больше это чувство росло – и в какой-то момент стало невозможно его удерживать. Значит, где-то я должен был её произнести.
И вот – сейчас.
– Я хочу… стать тебе другом.
Мой голос тихо разнёсся по темноте. Конечно, «стать другом» – не значит прямо сейчас. Моё обещание матери всё ещё стояло на месте: я не заводил друзей, ставил теннис выше всего.
Но хотя бы это желание – я хотел, чтобы она его услышала. Я уже понял. Нет… если честно, я знал это с самого начала. Чувства нужно говорить тогда, когда ещё можно сказать. Потому что когда приходит сожаление – уже поздно.
– Это продолжение того, о чём мы говорили в парке… выслушаешь?
– …Да.
– Как я сказал, я дал маме обещание.
Единственное обещание человеку, которого я больше никогда не увижу. Раньше я был куда более колючим, чем сейчас. Я был ребёнком, который не слушается родителей и легко нарушает любые договорённости.
Я – никчёмный сын. Я даже не заметил болезнь, которая в итоге забрала у неё жизнь, – и потерял маму слишком быстро.
«Ложись спать», «в игры до такого-то времени» – она постоянно повторяла это, и был период, когда меня это раздражало. Мы спорили так часто, что я и не сосчитаю. Сейчас понимаю: это была самая обычная подростковая дурь. Я даже в лицо говорил ей: «ненавижу».
Но когда мама умерла – и в доме стало пугающе тихо, – только тогда я понял.
Я любил её. Любил всем сердцем. Просто осознал это слишком поздно. Дома я почти всегда один. Отец на работе, его почти не бывает. И теперь, если я засиживаюсь допоздна, меня никто не ругает. Если я проваливаюсь в игру, никто не вытаскивает меня обратно в реальность. Никто не зовёт: «Иди есть».
Когда я живу в этом слишком тихом доме, я постоянно вспоминаю маму. Стоит зайти в ванную – и перед глазами встаёт, как в детстве мы часто мылись вместе. Стоит зайти на кухню – и я вспоминаю, как любил смотреть, как она готовит.
И чем больше вспоминаю, тем сильнее становится одиночество. А вместе с ним – боль от слов, которые я сказал и уже никогда не смогу забрать обратно.
Прости, что сказал «ненавижу». Я хочу попросить прощения – всего одной фразой. Хочу сказать, что надо было слушаться чаще. Быть мягче. Говорить, что люблю её. Но сколько ни сожалей – мамы уже нет. Я был плохим сыном.
И вот однажды, посреди этих сожалений, я вспомнил то обещание.
«…Однажды я выиграю областной турнир».
Давнее обещание, брошенное между делом – кажется, тогда я говорил это за ужином, просто сгоряча. Но теперь всё стало иначе. Это было единственное обещание, которое я ещё мог успеть выполнить. Единственное из всех, что всё ещё оставалось мне по силам. И я понял: именно его я обязан выполнить. Пусть даже для этого придётся отказаться от всего остального.
– …Вот почему ты всегда стараешься быть один? – спросила Фуюки-сан, будто проверяя, правильно ли она поняла.
– Да. Поэтому я пока не могу стать тебе другом. И не имею права. Но мне хотелось, чтобы ты знала об этом.
Я больше не хочу жалеть: «Надо было сказать тогда». Если есть чувство – его нужно произносить, пока можешь. Иначе оно ничего не стоит. Сожаление всегда приходит слишком поздно.
– В общем… как бы ты ни мешала мне, я всё равно считаю тебя хорошим человеком. И хочу быть с тобой друзьями. Так что тебе не нужно себя казнить. Да и если я упущу победу из-за нескольких помех, значит, я и стоил ровно столько. В конце концов, всё решает одно: выиграю – и всё.
– Понятно… спасибо. Честно, я ещё не могу себя простить, но… мне сейчас очень радостно.
– Вот и хорошо.
Её голос больше не дрожал. Похоже, она наконец успокоилась. Можно сказать, дело закрыто. Хотя нет – оставалось ещё одно важное.
– Кстати, я тоже хочу кое-что спросить.
– Что?
– Я уже не раз спрашивал… почему ты всё время мешаешь именно мне?
Раньше она ушла от ответа. Сейчас я хотел спросить снова.
– Конечно, если есть причина, о которой ты не можешь говорить, я не буду настаивать.
– …Ты прав. Ты рассказал мне всё о себе, а я одна держу секреты – это несправедливо.
Но, – продолжила Фуюки-сан, – прости. Только это я не могу сказать. Не должна.
– Понятно.
– Но поверь мне. Я мешаю тебе не для того, чтобы «утопить» тебя или подставить. Я понимаю, после всего, что делала, ты вряд ли поверишь… но в этом я могу поклясться жизнью.
Да я и не собирался сомневаться. Я понял: это были слова без единой примеси лжи – прямые, цельные, с крепким внутренним стержнем. В темноте, когда глаза бессильны, слух обостряется, и именно он словно убеждал меня: в её голосе нет фальши. Да и будь сейчас светло, будь эти слова написаны на бумаге – я всё равно поверил бы.
– Ладно. Я верю тебе, Фуюки-сан.
Вообще-то мне и с самого начала не в чем было её подозревать. Если бы у меня оставалась хоть крупица сомнения, я бы никогда не захотел стать ей другом.
Она всегда шумела, несла какую-то бессмыслицу, путалась в собственных выходках… но даже в мелочах, в её жестах и интонациях, я видел: она не плохой человек. В ней не было ни злобы, ни враждебности ко мне.
– Спасибо… и прости. Однажды я обязательно смогу объяснить. Скоро. Не так уж далеко.
– Понятно. Тогда всё нормально.
– Да. И… ещё.
Сбоку послышалось, как она резко вдохнула. А затем – будто с силой вскочила: шуршание ткани, быстрые движения – и её голос прозвучал над моей головой.
– Всё! С сегодняшнего дня я больше не мешаю!
– Эй… ты чего вдруг?
– Я многое передумала – и словно отпустило! Теперь я буду изо всех сил поддерживать тебя и помогать тебе! Так что… обязательно выиграй.
Она объявила это так громко, что я даже занервничал: как бы учителя не услышали. И всё же по её тону я сразу понял – она вернулась. Это был привычный, живой голос Фуюки-сан. От облегчения у меня сам собой вырвался тихий выдох.
– Само собой. Я и без тебя выиграю. Так что можешь заранее составлять список того, что хочешь сделать. Только обязательно с Минами тоже.
– Доверься мне! Для начала – втроём в караоке. А потом фотобуд…
– Фотобудку – отменяем.
– Почему?!
Вот так. Наконец-то. Фуюки-сан снова стала собой. Когда она рядом, даже в темноте кажется, будто перед глазами светло.
– Ладно. Тогда пойдём.
Я поднялся и, полагаясь лишь на ощущения, без лишних церемоний взял её за руку.
– Э… «пойдём» – это куда?
На самом деле, ещё с минуту назад я слышал звук – едва уловимый, но отчётливый.
– Фейерверк смотреть, разумеется.
Да. Гул салютов.
– Мы сейчас обратно в парк?!
– Ну уж нет.
По времени мы уже никак не успеем. Пока добежим – фейерверк закончится. Минами было жаль, но втроём увидеть салют сегодня уже не выйдет, как ни крути.
– Зато здесь рядом есть точка с идеальным видом. Разве нет?
– …Неужели…
– Именно.
Я распахнул дверь на крышу.
В начале первого триместра ходили слухи, что замок на крыше сломан… отлично. Значит, ещё не починили.
– Макото… это же стопроцентно «нам конец», если нас поймают.
– Уже поздно переживать. Мы и так ночью в школе, да ещё и вдвоём. Это уже достаточно «нам конец».
– Точно! Тогда всё нормально!
Вопрос «мы проникли на крышу» можно было считать решённым. Посмотрим – и тихо уйдём. Из-за того что школа была дальше от места фестиваля, фейерверк отсюда казался чуть меньше, но всё равно мощи ему хватало – праздник как раз входил в самую яркую фазу.
– Вау… красиво!
Её будто потянуло к свету: она подбежала к ограждению. Перила были всего по пояс – ненадёжные, тревожные. Неудивительно, что крышу закрывают.
– Только не свались.
– Угу! Макото, иди сюда, скорее!
Чтобы в случае чего успеть её схватить, я встал рядом.
– Какой вид!
– Ага.
Каждый раз, когда в небе разрывался свет, звук долетал с короткой задержкой. Я посмотрел вниз – то тут, то там люди высовывались из окон, чтобы увидеть салют.
Все были заворожены этим небом. Но я… почему-то не мог сосредоточиться на фейерверке. Ночь заливало россыпью огней, и падающий свет озарял её. Я не мог оторвать взгляд от её профиля. От улыбки Фуюки-сан – такой яркой, такой искренней, словно она сама могла соперничать с этим фейерверком.
Я ловил себя на мысли, что она… милая. Что я засматриваюсь.
– …Надо стараться.
Я подбодрил себя так тихо, что никто бы не услышал. Подожди меня. Я обязательно выполню обещание. Я обязательно выполню обещание, данное маме, – и обязательно стану другом Фуюки-сан.
***
Вскоре фестиваль закончился. Мы так и не попались учителям и благополучно выбрались из школы, а потом я проводил Фуюки-сан до дома.
– Спасибо за сегодня!
У двери она махала мне рукой, и я, чуть смущённо, махнул в ответ.
– До завтра.
– Угу! До завтра!
Так завершились наши летние каникулы.
***
Со следующего дня Фуюки-сан, как и заявила, перестала мне мешать. Обычно она пыталась отвлечь меня, стоило мне взять в руки телефон, – лезла с бессмысленными разговорами, но теперь этого не было. Напротив, она наклонялась ближе и вместе со мной заглядывала в экран. Как она говорила, она «возмещает то, чем раньше мешала».
Она начала замечать мои привычки в движениях – такие, которые я сам не осознавал, – и указывать на них. А ещё стала собирать для меня информацию обо всём, что связано с теннисом.
– Ты прямо как менеджер, – заметил я.
– А то. Я девочка способная, если захочу.
Я хотел сказать это с иронией, но она восприняла как похвалу – и её смех разнёсся по площадке перед крышей во время обеда.
Если честно, с тех пор как я начал прислушиваться к её советам, я и сам ощущал: движение стало лучше. Она говорила о мелочах, но эти мелочи складывались в заметный результат.
Возможно, из-за приближающихся соревнований Минами тоже стала терпимее к моему телефону за едой.
– С такими темпами и осенний областной турнир может быть по зубам.
По крайней мере отбор мы должны пройти без особых проблем.
– Макото-кун, в день турнира ты же пойдёшь от станции пешком?
– Да.
– Хочешь, пойдём до площадки вместе? И Минами тоже!
– А… прости. Я, наверное, не смогу. И в день отбора, и в день основной сетки мы едем куда-то с семьёй.
С булочкой из школьной лавки в руке Минами виновато опустила брови.
– Фуюки-сан – ладно, она у нас «менеджер», тут ничего не поделаешь. А мне даже лучше: если кто-то знакомый меня увидит, я начну отвлекаться.
До областного турнира оставался примерно месяц. Он уже дышал в затылок. Даже если в этот раз не выйдет, будет ещё шанс. Но попыток за три года не так много. И эту я тоже не имел права пустить на самотёк.
– Надо собраться.
– …Угу. Точно.
И так пролетала неделя, затем ещё одна. Тренировки шли отлично. Предельная концентрация, когда нельзя терять ни секунды. С точки зрения качества тренировки – лучше и придумать было нельзя.
Даже учитель и остальные в клубе смотрели на меня с ожиданием: «Баю-чан, с таким уровнем ты, может, и правда сможешь!» Я и сам это чувствовал.
И всё же тревога никак не отпускала. Причина была не в теннисе – в другом.
Во-первых, та головная боль. Чем ближе становился областной турнир, тем чаще она накатывала.
Во-вторых, кошмары, которые мне снились уже давно. Кажется, они тоже участились. Я не помнил содержания, но утреннее ощущение мерзости и тяжести тянулось день за днём. Вопреки отличному ходу тренировок, морально я чувствовал себя всё хуже.
И была ещё одна причина для беспокойства.
– Фуюки-сан, ты меня вообще слушаешь?
– …Э? А, прости! Что такое?
Она стояла перед входом на крышу, задумавшись о чём-то своём, и теперь будто резко очнулась, уставившись на меня.
– Ты хоть слышала? В эти выходные уже отборочные.
– А-а… прости, прости…
…Последние несколько дней с ней творилось что-то странное.
Она постоянно как будто о чём-то думала и бормотала себе под нос: «Всё будет нормально. Как-нибудь получится. Всё будет нормально», – словно заклинание. И в классе, и перед крышей – всегда одно и то же. Будто она куда-то торопится, будто её что-то подгоняет. Я пытался расспрашивать, но она уходила от ответа и ни разу не сказала прямо. Из-за этого я не находил себе места.
***
Время неумолимо шло, и наконец наступил день отбора. Но и тогда она не изменилась.
– Поздравляю с выходом, – сказала Фуюки-сан.
Вот и всё. Ни эмоции, ни тепла – пустые слова, как от оболочки, в которой больше нет жизни. Хотя я только что сделал уверенный шаг к обещанию. Хотя я прошёл важнейший день, после которого победа уже начинала казаться реальной.
И потому тревога лишь крепла: ведь в тот день на фестивале она так ярко, так искренне кричала мне: «Обязательно выиграй!» А теперь – вот это.
– Фуюки-сан… что с тобой? Правда, что?
На этот вопрос она тоже не ответила. Она просто смотрела в одну точку, словно думала о чём-то, чего боялась.
Я ничего не понимал. Фуюки Титосэ оставалась загадкой.
Головные боли и кошмары, становившиеся всё чаще. И её странное поведение.
С этой тревогой время шло дальше – и наконец настал день, которого я боялся больше всего.
***
[Восемнадцатое октября (воскресенье). День областного турнира]
Утром я проснулся от собственного крика. Кошмар был настолько жутким, что казался невозможным. Я поднялся – и холодный липкий пот потёк по щеке, капая вниз. Постепенно дыхание выровнялось… и тогда я заметил странность.
Я помнил. Помнил этот сон отчётливо. Нет – я вспомнил все кошмары, которые видел до этого. И одновременно понял. Нет… я не просто понял – я осознал до дрожи.
Почему мне почти каждую ночь снились кошмары. Почему меня так часто накрывала головная боль. Почему в последние дни Фуюки-сан была сама не своя.
Сон, который я увидел сейчас, был ответом на всё.
Только это был не сон.
Это – реальность.
Это – моё будущее, которое вот-вот случится.
Да… так и было. Я… я…
Я попаду в аварию – и умру.
– …Неправда.
Поверить было невозможно. И всё же уверенность была жестокой, безупречной. Я умру. Точнее – я уже умирал. Почему-то время откатилось назад, до дня вступительной церемонии, и только Фуюки-сан знала всё.
Если оглянуться, всё сходилось. Почему она снова и снова заговаривала со мной, хотя мы не должны были быть знакомы.
Почему она мешала мне. Откуда она узнала мой номер. Ответ был прост. С самого начала она знала всё. Мы не были «незнакомы». Мы уже встречались. Она мешала мне потому, что знала: если я поеду на турнир, я погибну.
Номер ей дал я сам – тот я, до того, как время отмоталось назад. Головные боли и это странное чувство «я уже это видел»… наверняка это были всплески памяти. Я не вернул себе все воспоминания прежней жизни. Но одно я помнил ясно до боли: я умер.
Я хотел бы думать, что это ложь. Что это сон. Но если сопоставить это с её поступками – всё становилось логичным. Вытерев пот, я бросился в гостиную и включил телевизор.
«Из-за недавних ливней сохраняется опасность оползней. Просим проявлять осторожность при выходе на улицу».
От слова «оползень» у меня по позвоночнику пробежал ледяной холод.
Да. Вот оно.
Я погибну – нет, я погиб – из-за этого.
Небольшой оползень. Настолько маленький, что мог бы утащить, пожалуй, одну машину. Но этого было более чем достаточно, чтобы отнять жизнь.
…Мне нужно поговорить с Фуюки-сан. Прямо сейчас.
Я в панике схватил телефон – и будто нарочно в этот же миг зазвонил дверной звонок. Не один раз, а настойчиво, снова и снова. Я сорвался к двери. Кажется, в жизни я ещё ни разу так не спешил. Кто за ней – я понял ещё по этому противному, невыносимому трезвону.
– Фуюки-сан!
– Ой, напугал! Доброе утро, Макото!
На пороге стояла Фуюки-сан – внешне такая же, как всегда, с яркой улыбкой. Но теперь я видел то, чего раньше мог не заметить: её руки, сложенные перед собой, едва заметно дрожали. И я понимал почему.
Никаких предисловий.
– Заходи.
– Э? Но до турнира у нас нет времени спокойно...
– Не надо увиливать. Я ведь умру, да? Скоро.
В тот миг, когда я это произнёс, её улыбка исчезла. И эта реакция была безошибочным доказательством: сон, который я видел, – правда.