[Восемнадцатое октября (воскресенье). День областного турнира]
Я – глупая. Я – круглая дура. Зная, к чему всё идёт, я так и не смогла ничего сделать. Стоя перед домом Макото, я снова и снова делаю глубокие вдохи, пытаясь унять дрожь в груди.
Сегодня Макото умрёт. Он об этом и не догадывается. Смогу ли я улыбнуться, когда мы встретимся?
Семь утра. Наверняка Макото уже проснулся. Стоит мне нажать на звонок – он сразу выйдет.
Я несколько раз выравниваю дыхание перед дверью, натягиваю уголки губ, репетируя улыбку, чтобы первым делом сказать: «Доброе утро!»
Плакать или смеяться – не имеет значения. Сегодня день судьбы. Чтобы изменить его судьбу, я снова пришла сюда.
Ах… как же это знакомо. Пока я вот так репетирую разговор с Макото, воспоминания о тех днях оживают с пугающей ясностью. Бесценное время, которое мы провели вместе. Но это не воспоминания последних шести месяцев. Не те дни, когда я непрерывно ему мешала. Это – время до отката. Настоящие полгода, которые я провела с ним тогда.
***
В самом начале старшей школы я думала, что Макото, сидящий за соседней партой, – странный. Он всё время утыкался в телефон, а на большой перемене куда-то исчезал. На уроках, казалось, почти не слушал и часто получал выговоры от учителей.
Наши отношения тогда можно было описать одним словом – чужие. Мы не разговаривали и не здоровались. Хотя сидели рядом, мы даже не обменивались приветствиями. Просто одноклассники – и то лишь формально. Такие же чужие, как случайные прохожие на улице.
Меня это устраивало. Для тогдашней, не слишком общительной меня, умение сидеть тихо, словно воздух в углу класса, было важнее всего. Я хотела друзей – но ещё сильнее ненавидела саму мысль о том, чтобы с кем-то заговорить.
Не было какой-то конкретной причины. Я просто такой родилась. Я старалась не выделяться, и поначалу всё шло так, как я хотела: спокойная, ничем не примечательная школьная жизнь.
Пока в один день одноклассницы не начали меня травить. Девчонки с крашеными волосами, которые на переменах громко хохотали, однажды вдруг обратили на меня внимание. С этого и начался ад.
Я не понимала, за что именно меня выбрали. Оглядываясь назад, думаю, что причина была не важна. Им подошёл бы любой слабый, на кого можно безнаказанно нападать. А я всегда была одна, ни с кем не разговаривала – идеальная добыча.
– Титосэ, почему ты никогда ничего не отвечаешь?– Серьёзно. Может, тебе даже нравится, когда тебя травят?– Это же так смешно!
Они говорили это снова и снова, играя со мной, как с игрушкой. Нет. Я не молчала потому, что не хотела отвечать. Я молчала, потому что не могла.
Я хотела кричать, что мне больно. Хотела сбежать немедленно. Но страх сковывал горло, ноги не двигались. Они это знали. Знали – и всё равно продолжали. Им нравилась моя реакция. Они всегда кривили губы в довольной усмешке. Издевательства становились всё хуже.
– …Хочу умереть.
Однажды утром, проснувшись, я сама не заметила, как прошептала эти слова. Я не хотела идти в школу. Хотела прямо сейчас повеситься и всё закончить. Хотела исчезнуть где-нибудь далеко, так, чтобы никто не узнал. В голове были только такие мысли. Но я ничего не сделала.
Я была слишком слабой, чтобы умереть. И слишком трусливой, чтобы обратиться за помощью. Да и к кому? Не было ни одного человека, которому я могла бы по-настоящему довериться. Родных тревожить тоже не хотелось.
Как долго это будет продолжаться? Когда мой обед, приготовленный мамой, смывали в туалет. Когда после физкультуры прятали мою одежду. Я думала только об этом.
Все девочки вокруг знали, что меня травят. Но никто не протянул руку помощи. Наверное, не хотели ввязываться в неприятности. Парни же, скорее всего, вообще не замечали моего существования. Куда ни посмотри – вокруг не было ни одного союзника. Никакого спасения. Отчаяние всё сильнее сжимало грудь.
Впервые я заговорила с Макото в один из таких дней. Во время обеда я в слезах бегала по школе, ища хоть какое-то укрытие. Я не знала, где можно спрятаться в этом замкнутом пространстве, но всё равно металась, отчаянно пытаясь найти спасение.
И так получилось, что я случайно пришла туда.
– А…
Я услышала неловкий голос – видимо, потому что наши взгляды встретились. Добравшись туда, задыхаясь, я обнаружила, что я не одна. Он сидел на ступенях перед выходом на крышу, а я молча смотрела на него с лестничной площадки.
Знакомое лицо. Конечно – он же сидел рядом со мной в классе. Дзайдзэн Макото. Я едва помнила его имя, но в тот момент мне показалось, что именно тогда он впервые заметил моё существование.
– Эм… что-то случилось…?
Он, похоже, заподозрил неладное – я тяжело дышала и была вся в слезах. На его лице читалась растерянность.
– …Ничего.
– А… понятно.
Очевидно, что это было «не ничего», и я сама понимала, какой нелепый ответ дала. На самом деле я хотела сказать что-то вроде: «Не волнуйся, прости, что доставила неудобства». Но слова выходили сухими, безжизненными – я сама удивилась.
Я избегала общения слишком долго и просто не умела находить нужные слова. Я хотела сказать: «Меня травят. Помоги». Мне казалось, что если я скажу это прямо, что-то может измениться. Но, увидев его неловкое лицо, я прикусила язык.
– Я… уже пойду. Прости, что помешала.
Лучше уйти куда-нибудь ещё. Я не должна втягивать его. Хотя у меня не было сил даже думать о других, я всё же собиралась уйти.
– Э-эм… подожди.
Но когда я уже развернулась, он окликнул меня. Голос был неуверенный, словно он долго колебался, прежде чем заговорить.
– …Что?
– Ну… как бы…
Я обернулась. Было видно, что он подбирает слова. Я смотрела на него снизу вверх – на тихого с виду парня, которого, казалось, могла бы без труда сломать пополам, – и напряжённо ждала, что же он скажет.
Но его слова оказались совсем не тем, чего я ожидала.
– Я… могу тебя выслушать. Если тебе тяжело, ты можешь приходить сюда в любое время.
В этот миг мои мысли остановились. Я никогда раньше не слышала ничего подобного – мозг просто не успевал осмыслить услышанное.
«– Титосэ, почему ты ничего не отвечаешь?»«– Может, тебе даже нравится, когда тебя травят?»
Эти голоса снова зазвучали в голове. Стоило вспомнить их – и страх заполнял всё внутри. Дышать становилось трудно, хотелось исчезнуть прямо сейчас. Слова, наполненные злобой, въелись в самую глубину души, и потому мне понадобилось время, чтобы по-настоящему услышать то, что сказал он.
«Если тебе тяжело, ты можешь приходить сюда в любое время».
Когда я наконец поняла, что он искренне беспокоится обо мне, слёзы вдруг хлынули сами собой – настолько сильные, что капли одна за другой падали на пол. Одна. Две. Как начавшийся дождь – они текли по щекам и оставляли тёмные пятна.
– Э-э?! Я… я что-то не так сказал…?
Увидев мои слёзы, Макото запаниковал. Он бросил телефон и ланчбокс и сбежал по лестнице. В его суетливых движениях не было ни капли злобы – только растерянность и искреннее беспокойство.
Это было впервые. В этом мире, похожем на ад, где никто мне не помогал, впервые кто-то протянул руку. Мне показалось, что именно он услышал мой безмолвный крик «Помогите», и в тот же миг я поняла, почему плачу.
Я была счастлива.
«Ты можешь приходить сюда в любое время».
Всего одна фраза – а в ней было столько покоя, что его невозможно было описать словами. Наверное, для него это было пустяком. Как подсказать дорогу заблудившемуся или поднять потерянную кем-то вещь. Он, скорее всего, просто по-человечески остановил меня – без задней мысли. И потому он не понимал, почему я рыдаю, и так сильно переживал.
Но для него эти слова были пустяком, а для меня – чем-то невыносимо дорогим.
– …Спасибо, – прошептала я, стараясь успокоить его, чтобы он не волновался так сильно.
– Ты правда… в порядке?
– А… это… не то. Просто… мне стало так радостно, что со мной были добры… Прости, что заставила тебя переживать. Спасибо.
– Понятно… ну тогда хорошо.
Он выдохнул с явным облегчением и снова уселся на ступень. Продолжая с увлечением смотреть в телефон, он время от времени бросал на меня косые взгляды – будто хотел сказать: «Не стой, сядь».
Хотя он сам предложил, сидеть рядом с человеком, с которым я ни разу до этого не разговаривала, для мрачной и замкнутой меня было слишком тяжёлым испытанием. Но и отвергать его доброту казалось неправильным. После недолгих колебаний я всё же села – но на ступеньках на несколько пролетов ниже него.
Разговор не клеился. Мне было трудно самой начать, а он, кажется, и не собирался отрывать взгляд от телефона. Да, было неловко. Но всё равно – куда лучше, чем быть объектом издевательств. Так мы и просидели до конца большой перемены, не обменявшись ни единым словом.
Так состоялся наш первый контакт. После обеда мы вернулись в класс и сели за парты – и почему-то Макото посмотрел на меня с выражением какого-то искреннего потрясения.
– …Ч-что такое?
Мне стало тревожно: вдруг я что-то сделала?
И тогда он сказал нечто невероятное.
– Так ты… в моём классе учишься…
– Мы же всё это время сидели рядом! Ты что, правда не знал?!
От удивления я не образно, а буквально выдала самый громкий «крик» в своей жизни. Правда, даже так это было всего лишь как обычный голос нормального человека.
– Прости… я всегда только на телефон смотрел…
– Угу… это я заметила…
В тот момент моё первое впечатление – «странный человек» – окончательно закрепилось.
– …Хи-хи…
И тут меня почему-то вдруг развеселило, и я не удержалась от улыбки. Возможно, это был первый раз, когда школа показалась мне хоть чуточку приятной.
– Кстати… как тебя зовут?
– Э-эм… Т-Титосэ.
– Титосэ-сан, значит. Титосэ… Титосэ… Хорошо. Запомнил.
– У-угу…
Он, как абитуриент перед экзаменом, повторял моё имя с таким видом, что выглядел ещё страннее. А потом, видимо чтобы точно не забыть, и на уроках время от времени шептал: «Титосэ… Титосэ…» – и это, честно говоря, было немного пугающе.
С того дня я стала время от времени приходить к лестнице перед крышей. Травля никуда не делась, и желание умереть тоже не исчезло. Но тайные встречи с Макото в этом месте были по-своему приятны и давали чувство, будто меня хоть немного спасают.
Правда, вопреки первой встрече, Макото нельзя было назвать особенно мягким или ласковым.
– …Что ты смотришь?
Меня тянуло спросить, потому что он так увлечённо глядел в телефон.
– Теннис. Проверяю форму.
Вот и весь ответ. Сказал: «Могу выслушать», – а когда я приходила, он почти не разговаривал. Теннис был важнее всего. А я, между прочим, даже репетировала, как с ним общаться.
Если честно… Макото был холодным. Наверное, если бы в тот первый день я не плакала, он бы даже не заговорил со мной. Сделал бы вид, что ничего не заметил, и просто переждал бы.
Я случайно оказалась в слезах – слишком жалкой, слишком разбитой, – вот он и окликнул. Но даже окликнув, не собирался ставить меня выше тенниса. Наверняка так.
Получается, мне просто… посочувствовали. Когда думаешь об этом, становится стыдно и жалко себя. И всё же я продолжала приходить, потому что знала: на самом деле он добрый.
Однажды я, как и в первый раз, пришла туда в слезах.
– Что случилось?
Он спросил так же, как всегда: не отрываясь от телефона, спокойно, почти без интонации. А я, не имея сил нормально говорить, лишь всхлипнула и выдавила одно:
– …Меня… травили.
И всё. На этом разговор закончился. Он не утешал меня. Не пытался отвлечь, не подбирал слов. Я помню, как в тот момент меня накрыло ощущение безнадёжности: «Он такой же, как все. Знает, но не защитит».
Но Макото оказался другим. С того дня, стоило ему заметить, что меня снова травят, он находил меня и говорил: «Вот ты где. Учитель зовёт. Пойдём», – и брал за руку, уводя.
Когда у меня спрятали обувь и я ушла домой в сменке, на следующий день в школе мои туфли лежали в шкафчике. Грязные, в земле, с прилипшими листьями – наверняка их выкинули в канаву за задним двором. Кто мог их найти?
Я вошла в класс – и почти сразу увидела Макото. Точнее, мои глаза сами собой упали на его брюки. Они были грязные. В земле – точно так же, как мои туфли. На форме даже прилипло несколько листьев, и он, кажется, этого не замечал. Видимо, встал рано – он зевал, тёр глаза, выглядел сонным.
– Доброе утро, Макото.
– Угу.
И всё. Как всегда – холодно и коротко, не отрываясь от телефона.
Невежливо до крайности. И всё же… в этом было тепло.
– …Спасибо.
– Не знаю, о чём ты.
Макото был не таким, как остальные. Да, для него теннис – на первом месте, и он всегда показывает, что не хочет тратить время ни на что другое. Но когда мне действительно плохо, он каждый раз помогает. Он на моей стороне.
…С каких пор он начал искать мои туфли? Каждый раз, когда он зевал, я чувствовала, как в груди разливается жар. С того дня я уже не могла отводить взгляд от него, когда бы он ни делал что-то – даже самое незначительное. Сердце колотилось, и я ловила каждое его редкое слово, будто прижимая его к груди. Я хотела знать о нём больше. Хотела стать ближе.
Постепенно это желание становилось всё сильнее. Но Макото смотрел только на теннис. Я поддерживала его. Мне нравилось, каким он становится на корте: обычно тихий и спокойный, он будто менялся – оживал, светился. Мне казалось, это невероятно красиво. И всё же во мне жила и другая, жадная, капризная мысль: «Пусть он хоть чуть-чуть посмотрит на меня».
И вот, когда я жила в этой мучительной, сладкой недосказанности…
– Макото! Вот ты где!
Как обычно, на большой перемене я шла к лестнице перед крышей – и услышала этот голос.
Я подняла взгляд с площадки: перед Макото, широко расставив ноги, стояла девочка.
– Макото, ты утром сразу убегаешь, а на переменах тебя в классе никогда нет… Я уж думала, где ты прячешься, а ты вот где!
Девочка встряхнула красивыми чёрными волосами. По тону было ясно: они знакомы. Может… она его девушка?
Вот как. Значит, у Макото есть кто-то такой. Сердце сжалось, будто его крепко стиснули рукой.
– А что мне делать? В классе шумно, там эти девчонки с крашеными волосами…
Слова «крашеные волосы» заставили сердце забиться ещё хуже. Почти наверняка он говорил про тех, кто меня травит.
…Я уйду. В этом месте я могла не думать о травле. Только когда я была с Макото вдвоём, мне становилось спокойно. Но сейчас… здесь мне не место. Я не должна мешать им двоим. Я понимала, насколько это жалкая, унизительная мысль – и всё равно страх и отчаяние, желание сбежать захлестнули меня.
Я сделала шаг назад. Но ноги дрожали, и я не смогла ступать бесшумно: мой шаг отдался эхом. И девочка наверху повернулась.
– А?
Страх перед незнакомым человеком и то, что она смотрела на меня сверху вниз, сделали своё дело: от одного её вопросительного звука я уже почти оцепенела. Следом за ней и Макото перевёл взгляд на меня.
– А, Титосэ-сан.
Он произнёс моё имя. И девочка, кажется, сразу всё поняла.
– Приятно познакомиться! Я Сакура Минами. Раз уж так вышло, давай пообедаем вместе?
Она пригласила меня весёлым, светлым голосом. Честно… я не хотела. Я была настолько застенчивой, что даже если на улице со мной здоровалась какая-нибудь тётушка, я каменела. А поесть вместе с девочкой, которую вижу впервые, – это было слишком тяжело.
Они наверняка начнут обсуждать то, чего я не знаю, будут смеяться, а мне придётся делать вид, что мне интересно: «Ого, правда?..»
Я не смогу.
Но…
– Т-тогда… ладно.
И я поднялась по лестнице. В душе мне отчаянно хотелось сбежать – до дрожи, до тошноты. Но страх оттого, что я откажусь, меня возненавидят, а там и вовсе начнут травить уже по-настоящему, был сильнее.
Когда я поднялась по лестнице, девочка, назвавшаяся Минами, уселась рядом с Макото и, похлопав ладонью по полу с другой стороны, позвала меня:
– Сюда, сюда, садись!
Я осторожно опустилась на холодные ступени, и мозг тут же заработал на пределе. Думать нужно было об одном: как пережить это, не вызвав неприязни. Как будто решаю задачку на контрольной, которую нельзя провалить, я снова и снова прокручивала только это.
Минами-чан была полной моей противоположностью – смелая, открытая. Она не оставляла мне ни секунды на обдумывание и вдруг спросила без всяких предисловий:
– Слушай, а как ты ухаживаешь за кожей?
– …Э?
Мысли выключились. Уход… за кожей? Нет, я понимала, что это значит, просто… почему этот вопрос вообще мне?
– Эм… Титосэ-чан, да? Если я ошиблась с именем, прости…
– Д-да… Титосэ. Ты правильно сказала.
Откуда она знала моё имя – запомнила ли с первого раза, когда Макото пробормотал его, или он рассказывал обо мне раньше – я не знала. И мне очень хотелось, чтобы не второе. Но мысли тут же поползли в другую сторону: зачем она меня об этом спрашивает?
– У тебя кожа такая чистая. Ты что-то делаешь специально? Есть какие-то привычки?
Поняв, что я растерялась, Минами-чан переформулировала вопрос так, чтобы смысл был очевиднее.
Что мне отвечать? Да, я, пожалуй, немного гордилась своей кожей. Впрочем, если честно, это единственное, чем я могла гордиться.
В выходные я сидела дома с закрытыми светонепроницаемыми шторами – никакого солнца. В будни выходила только по дороге в школу и обратно. Наверное, поэтому.
– …Ничего особенного.
Это и вырвалось у меня после долгих мучительных раздумий. И тут же я поняла: сказала не то. Звучит так, будто я хвастаюсь: «Да я ничего не делаю, а кожа сама идеальная». Можно было ответить иначе – про солнце, про то, что я стараюсь не обгорать, про привычки… да что угодно.
Неловкость и стыд прожгли меня насквозь. Сердце забилось так, будто вот-вот выскочит из груди. Хотя вокруг было прохладно, на лбу выступил липкий пот. Я же только что решила: «Главное – не вызвать неприязни». И тут же сказала то, что может раздражать.
Что делать, если и она меня не примет? Тогда в классе мне не останется места, и здесь – тоже. Мой врождённый мрак и травлей искорёженная самооценка отняли у меня способность верить людям. «А вдруг меня возненавидят? А вдруг начнут травить?» Тревога множилась, улыбка не получалась, слова застревали в горле.
Я напряглась и украдкой посмотрела на её лицо.
– О-о, вот как! Класс! Давай тогда поменяемся кожей! – засмеялась Минами-чан, будто ей и в голову не пришло обижаться. – Смотри, у меня тут по линии роста волос прыщик вылез!
…А?
Я будто получила удар в пустоту.
– Н-ну… если по линии волос, то чёлкой можно скрыть… наверное.
– Точно! Повезло, что именно там, правда?
С этими словами Минами-чан поправила чёлку – и ни намёка на то, что мои слова её задели. Скорее, она даже не сочла их чем-то неловким. Я ощутила облегчение – и вместе с ним странную растерянность. Она тоже хороший человек, как Макото? Или просто улыбается, пока не решит ударить, как те девчонки?
Не замечая моей подозрительности, Минами-чан продолжала болтать. Темы были простые и безобидные: собаки или кошки, «грибочки или бамбук» – всё такое.
А я от тревоги всё равно не могла говорить нормально. Но Минами-чан не торопила меня. Она терпеливо ждала с мягким выражением лица. Иногда она тыкала локтем молчаливого Макото и, соблюдая равенство, спрашивала:
– А ты как думаешь, Макото?
И я понимала: она со всеми такая. Не играет в доброту – она и правда такая.
Оказалось, они с Макото – соседи и друзья детства. И я помню, как внутри меня тихо разлилось облегчение: значит, она не его девушка.
– Макото вроде бы кажется таким серьёзным, а на деле иногда бывает ужасно рассеянным. Как младший брат – за ним глаз да глаз, – улыбнулась Минами-чан.
Эта улыбка дарила чувство покоя, будто рядом стало безопаснее. Может быть… она правда хорошая. И постепенно, разговор за разговором, моя настороженность начала таять. Даже если я отвечала плохо и сбивчиво – она ждала. Если я говорила что-то неуклюже – она кивала, принимая. Она была как старшая сестра. Я единственный ребёнок, но почему-то поймала себя на мысли: если бы у меня была сестра, я хотела бы именно такую.
– О, уже пора на урок. Я пойду первой. Титосэ-чан, давай ещё как-нибудь пообедаем вместе. И, Макото, не смей от меня убегать.
– Не хочу… я хочу убежать… – простонал Макото.
Минами-чан спускалась по лестнице, а я махала ей рукой. Рядом Макото тяжело вздохнул, будто обречённый.
– Ты Минами-чан не любишь? – спросила я прямо.
– Нет. Совсем нет.
– Понятно.
Разговор тут же оборвался, но мне этого было достаточно. Если Макото сказал «нет», значит так и есть – я верила ему без остатка. С тех пор на обеде Минами-чан тоже стала приходить к лестнице перед крышей.
– Макото, так нельзя. Плохо воспитан. Телефон – после еды.
– …Ладно.
Я смотрела на их перепалки – и ощущала, как моё скованное сердце потихоньку отпускает.
– Хи-хи…
Я и не заметила, как начала смеяться.
– Не смейся.
Наверное, ему было неловко, поэтому он морщился каждый раз, когда я улыбалась. И это было так… мило, что я смеялась ещё сильнее.
– Просто Минами-чан совсем как мама.
Стоило мне это сказать, как Минами-чан тут же подхватила:
– Ох… Макото – такой хлопотный сын…
Хотя девчонки с крашеными волосами продолжали меня травить, но теперь стало легче. У меня появилось место, где можно было дышать. Просто знать, что есть люди, которые тебя принимают, – уже давало силы жить.
– Слушай, давайте как-нибудь втроём куда-нибудь сходим, – однажды предложила Минами-чан.
И Макото, как всегда, ответил предсказуемо:
– Э… вообще-то нет. Я не хочу.
Он покачал головой так, будто говорил: «Только не мешайте мне тренироваться». Для меня это предложение было невероятно заманчивым. Ведь я впервые в жизни встретила людей, которых могла назвать друзьями. Конечно, я хотела пойти.
Но я не могла представить, чтобы Макото сам сказал: «Пойдём». Я ни разу не осмелилась звать его первой. Он же и правда моментально отказался. А вот Минами-чан, хотя её «отшили», выглядела так, будто заранее знала, чем всё кончится.
– Тогда я куплю тебе теннисные штуки, – спокойно сказала она.
– …Ладно. Иногда можно, – после короткой паузы неожиданно согласился Макото.
Минами-чан объяснила мне потом: «Макото легко купить на вещи». Особенно на теннисные. К тому же, как выяснилось, его карманные деньги – всего пятьсот иен в месяц. Ещё она знала, что он «плохо держит оборону», что он «всегда возвращает долги», что «слаб перед слезами». Я слушала и искренне восхищалась: вот откуда у неё эта уверенность.
С тех пор мы стали чаще гулять втроём. Хотя у Макото, разумеется, были границы, за которые он не пускал: соглашался он нечасто. Если из-за дождя тренировка отменялась, если он хотел отплатить за одолженный конспект – тогда да. Иначе почти никогда. Десять раз позовёшь – один раз, может, согласится.
И потому я берегла этот один раз.
– Я впервые в жизни сделала снимок в фотобудке…!
В тот день я убрала нашу общую фотографию в кошелёк так бережно, будто прятала сокровище. Я так давно мечтала, что когда-нибудь у меня появятся друзья – и мы обязательно сделаем такую карточку. Это был момент, когда одна из моих мечт сбылась.
Макото ворчал: «Да зачем, можно же на телефон», – но Минами-чан была права: он и правда слаб перед напором. Когда я упрямо попросила «пожалуйста», он сдался.
Летом я выпросила у него уроки тенниса. Потом, когда он свалился с тепловым ударом, я пыталась прийти ухаживать – и меня не пустили даже на порог.
Я умоляла устроить фейерверк, выторговала обещание сходить на фестиваль и под это дело обменялась с ним адресами – «для связи». Любое его сообщение, даже самое короткое, я сохраняла в защищённую папку. И каждый раз, перечитывая, невольно улыбалась.
Наши дни втроём были ослепительно яркими. И по-настоящему счастливыми.
Я и сама не заметила, как стала чаще смеяться. И те привычные «но», «однако», с которых начинались мои мрачные мысли, будто поредели – их стало куда меньше.
Раньше я думала: «Скорее бы каникулы», – потому что в школе меня травили. А теперь я ловила себя на другом: дни без Макото казались мучительно пустыми, и я даже начинала ждать, когда каникулы закончатся. По-настоящему – жить было радостно, до самого дна сердца.
– Держи. Это тебе. Ты всегда даёшь мне списывать по тетрадям, вот… в благодарность.
В последний день каникул, когда мы уже посмотрели фейерверк на фестивале, Макото протянул мне маленькую вещицу. Серебряный кулон в форме сердца.
– Правда можно?
– Можно. Ты мне много в чём помогала.
Хотя «помогала» – это громко сказано. Я всего-то помогала с заданиями. Но, как говорила Минами-чан, Макото из тех, кто обязательно возвращает долги.
– …Я так рада.
Приняв кулон, я мягко сжала его в ладони, будто боялась, что он растворится.
Первый подарок от первых в моей жизни друзей.
– Ну… он недорогой, правда.
– Нет, всё равно. Я правда счастлива. В таких вещах важна не цена, а чувства.
– Это верно.
Он смотрел на меня, пока я надевала кулон, – спокойно, тепло.
– Мне никогда раньше друзья ничего не дарили. Я буду хранить его всю жизнь. Это будет моё сокровище.
От переполнявшей радости я сказала это вслух – и Макото вдруг широко распахнул глаза.
– Э? А мы… разве вообще друзья?
– Э-эй… ну что ты…
Ну вот. Только-только стало как-то по-особенному – и всё испортил. Но я понимала, что он имеет в виду. Для него теннис был важнее всего, а я и Минами-чан – просто люди, с которыми он часто разговаривает. Почему он так цепляется за теннис, я тогда не знала. Но это не ранило так сильно, как могло бы.
– Ладно… тогда так. Если я выиграю следующий областной турнир, вот тогда и станем друзьями.
Наверное, он хотел подбодрить меня, потому что я всё же расстроилась. Он смущённо отвёл взгляд и легонько положил ладонь мне на голову, будто гладя. Его слова, его рука – всё было тёплым. И в тот миг я впервые подумала: наверное, вот так и выглядит счастье.
– Правда?! Тогда обязательно выиграй!
– Угу. Доверься мне. Я точно выиграю.
В день турнира я обязательно приду болеть за него. Макото справится. Он точно победит. Он выиграет, и мы станем друзьями. И тогда… я скажу ему. Скажу, что люблю его.
***
Но день, когда я могла бы признаться, так и не наступил. В день областного турнира он умер. Это была авария. По дороге к месту соревнований, на узкой горной дороге, прорубленной через склон, сошёл оползень – и Макото накрыло.
Слова «Макото умер», которые, плача, принесла мне Минами-чан, не укладывались в голове очень долго. Это не ощущалось реальностью. Ведь ещё вчера мы переписывались. Утром я написала: «Удачи», – и Макото коротко ответил: «Угу». Это сообщение до сих пор лежало в защищённой папке. Даже после похорон я не могла принять случившееся. У меня даже слёз не было.
На следующий день в школе устроили общее собрание – говорили о Макото. В классе шумели, перешёптывались, но через пару дней всё стихло. Для окружающих жизнь оставалась обычной. Если бы и для меня она могла остаться такой же… Я не верила.
Я была уверена: стоит прийти к лестнице перед крышей – и Макото будет там, как всегда, сидеть, невоспитанно уткнувшись в телефон. Мы снова будем втроём есть обед. Я правда в это верила. Ведь на груди у меня висел кулон, который он подарил совсем недавно.
Совсем недавно. Я только что его получила. Невозможно было поверить, что тот, кто дал его мне, уже ушёл туда, куда не дотянуться. Но у лестницы никого не было. И голос, который называл меня «Титосэ-сан», не звучал. Человек, который гладил меня по голове, – исчез. И только тогда я по-настоящему поняла: он умер.
– А… аа…
Слёзы наконец потекли. Будто наверстывая всё, что не выходило до этого, они накрыли меня волной – и мгновенно перехватили горло. Я больше не могла держаться. Впервые в жизни я закричала и разрыдалась. Тихое пространство перед крышей отражало только мой голос, будто подчёркивая: я одна. От этого становилось ещё страшнее и более одиноко, и слёзы лились сильнее.
– Не оставляй меня… не оставляй меня одну…
Я прошептала это – но в ответ не пришло ни слова. Лишь мой голос глухо отразился и исчез. Та жизнь, что была светлой, за считанные дни стала адом.
– Эй, Титосэ, иди-ка сюда.
Кто-то, раскачивая крашеные волосы, весело позвал меня – тот, кого я меньше всего хотела слышать. И самым больным было то, что они называли меня тем именем, которое он произносил так бережно. Спрятаться было негде. Не осталось никого, кто защитит. Никого, кто даст место, где можно просто существовать.
С Минами-чан я тоже больше не могла связаться. После смерти Макото она не приходила в школу.
***
Умереть.
Мне стало всё равно. Вспомнилось: кажется, замок на крыше сломан, и дверь открыта. По-моему, классный руководитель как-то говорил об этом. После уроков, бросив взгляд на пустую площадку перед крышей, я толкнула дверь.
Я перелезла через низкое ограждение по пояс и посмотрела вниз – люди, идущие у входа в школу, казались муравьями. Если прыгнуть отсюда, всё решится.
Сделать шаг – и всё закончится. Страха не было. Мне было плевать и на смерть, и на то, что будет с семьёй. Я хотела только одного: сбежать. Стать легче. Исчезнуть.
Ладно. Пора.
Это было не мужество, но я всё-таки решила: я уйду. И отпустила перила.
И в тот миг…
– Привет.
Откуда-то раздался голос. Прохладный, андрогинный. Я огляделась – никого. Но внизу, как будто вместо человека, я увидела белую кошку. Прямо по ту сторону перил, на расстоянии вытянутой руки – стоит присесть, протянуть ладонь, и можно погладить – сидела белая кошка.
Её глаза были цвета ясного неба – такие красивые, что я на секунду забыла даже о прыжке и просто уставилась.
– Здравствуй, Фуюки Титосэ-чан.
Я не поверила собственным ушам. Нет, не только ушам – всему миру. Этот белая кошка говорила человеческим голосом.
– Кто… ты?
– Хм… скажем так: посланник бога?
На мгновение мне показалось, что я сошла с ума. Наверное, я вижу галлюцинацию. Так я решила – и попыталась успокоиться этим.
– Ну, как хочешь это понимать. Я просто пришла дать тебе выбор, – легко сказала кошка, будто читая мои мысли.
– Выбор?
– Угу.
Она кивнула, сделала короткую паузу – и произнесла то, от чего у меня перехватило дыхание.
– Ты не хочешь… воскресить Дзайдзэна Макото?
Я невольно задержала вдох. Слишком удобно. Слишком правильно. Это точно галлюцинация… не может быть иначе. Но даже если это была галлюцинация, я не могла пропустить эти слова мимо.
– Такое… возможно?
– Если повезёт. Шанс один. Только один. И если ты согласна – тогда да.
– …Расскажи подробнее.
– Хорошо. Но для начала слезь оттуда. Опасно же. Иди сюда.
Я послушно перелезла обратно, села напротив неё по-спортивному, обняв колени. Теперь уже было всё равно – галлюцинация это или нет. Загнанной в угол, мне оставалось только ухватиться за её слова.
Кошка, словно видя меня насквозь, добавила заранее:
– Только не слишком надейся. Я верну время один раз. До вступительной церемонии, полгода назад. Точнее, я не «верну время»… я просто отправлю назад души – твою и его. Но по сути это одно и то же.
По словам белой кошки, я сохраню все нынешние воспоминания. А вот Макото – нет. Он уже мёртв, и его душа не должна возвращаться с памятью: если сознание, помнящее боль смерти, внезапно окажется в теле, психика может не выдержать.
– …И что мне делать, когда я вернусь в прошлое?
– Просто. Постарайся сделать так, чтобы он не попал в аварию. Ну как, берёшься?
Конечно, берусь. История была невозможной, но у меня и не было мысли отказаться.
– Я… Макото…
– Эй, подожди. Не торопись с ответом.
Кошка перебила меня и заглянула мне в лицо серьёзно, почти строго.
– О чём ты?
– Моя работа – давать шанс тем, кто умер, умирает или собирается умереть. Вообще-то я должна был просто дать тебе возможность и спросить: «Ты берёшься или нет?» Если берёшься – отправляю тебя в прошлое. И всё. Дальше я не вмешиваюсь. Не подсказываю. Не лезу. Такова работа.
Она снова вдохнула и продолжила:
– Поэтому прошу: прими это предупреждение как мою личную добрую волю. Смешно, да – я пришла дать шанс и тут же говорю такое… но я думаю, тебе лучше не делать этого. Ты наверняка пожалеешь.
– …Почему?
– Судьбу не так просто изменить. Даже если ты вернёшься и будешь биться изо всех сил, я думаю, избежать аварии всё равно не выйдет. Вероятность успеха… меньше одного процента.
Белая кошка глухо, будто смущённо, протянула «ммм» и начала говорить о судьбе. Похоже, в этом мире у судьбы есть некая принудительная сила: если речь идёт о мелочах вроде лёгкой травмы, ещё можно что-то изменить, но события, напрямую связанные с жизнью и смертью, изменить крайне трудно.
Белая кошка говорила, что даже если я запру Макото, буду изо всех сил мешать ему, в конце концов в тот самый день и в том самом месте аварии всё равно не избежать.
– Ты обязательно пожалеешь. Будешь знать, что он умрёт, и всё равно не сможешь его спасти.
– …А если я просто скажу ему не идти, потому что с ним случится авария?
– Нельзя. В момент, когда ты попытаешься предсказать аварию, ты сразу же выбываешь. В ту же секунду мы сотрем все твои воспоминания о временном скачке и вернём тебя сюда. Кроме того, запрещено использовать воспоминания о будущем – о нынешнем времени – для чего-либо, кроме предотвращения аварии. Лотереи, акции и прочее – всё это под запретом. Таковы правила.
И ещё: мне нельзя рассказывать кому бы то ни было, что я пришла из будущего. В этом мире говорить обычным людям о таких сверхъестественных явлениях, как временные скачки, считается нарушением правил. Знать об этом могут только те, кого, как и меня сейчас, признал посланник бога.
Если свести слова белой кошки воедино, получалось следующее: я должна скрывать тот факт, что пришла из будущего, взаимодействовать с Макото и пытаться предотвратить аварию. При этом использовать воспоминания о будущем в личных целях запрещено.
И, по словам белой кошки, вероятность успеха практически равна нулю. Если я потерплю неудачу, то после всех мучений – осознания, что не смогла его спасти, – меня просто вернут в эту временную линию.
Если честно, её совет «лучше не делать этого» был вполне разумным.
– Более того, – добавила она, – ты знаешь его, а он тебя – нет. Тебе придётся выстраивать отношения с нуля. Думаю, и это будет для тебя мучительно. И всё же… будешь пробовать? – белая кошка внимательно посмотрела на меня.
– Буду.
Я ответила без малейших колебаний. Я действительно понимала, что его предупреждения – из добрых побуждений. Полгода знакомства. Даже не возлюбленные – даже не друзья. Вероятно, она думала: стоит ли ради такого человека заходить так далеко? Но пусть для других это были всего лишь полгода – для меня эти полгода стали спасением, равным вечности.
Связь между людьми измеряется не только временем. Бывают отношения, длящиеся годами, где люди так и не узнают друг друга. А бывают – всего несколько месяцев, но с настоящей близостью.
За эти полгода я получила от Макото и Минами так много. Весёлые воспоминания. Счастливые воспоминания. И на груди у меня до сих пор висит тот самый кулон. Мои мысли были целиком заняты ими двумя.
Варианта «не делать» для меня просто не существовало. Даже если надежда бесконечно близка к нулю, пока она не равна нулю полностью – на неё стоит поставить.
– Понятно. Тогда ты готова?
На слова белой кошки я молча кивнула, но тут же вспомнила ещё кое-что и спросила:
– А это… можно взять с собой?
Я коснулась пальцами кулона на груди и посмотрела на кошку. Если я вернусь в прошлое, тот Макото меня не знает. Мы – совершенно чужие люди. Между нами не останется ничего.
Стоило лишь представить Макото, который меня не знает, – и слёзы подступали к глазам. Поэтому я хотела взять с собой хотя бы это. Тогда я смогу бороться. Смогу напоминать себе, ради чего стараюсь.
– М-м… вообще-то это не очень хорошо… но ладно. Да, можно. Я отправлю и этот кулон вместе с тобой.
– Это особый случай, – строго добавила она.
– Спасибо.
Когда я поблагодарила её, белая кошка чуть самодовольно расправила грудь.
– Мне нравятся послушные дети. Ну что ж, тогда ещё раз: ты готова?
– …Да!
Теперь у меня не осталось ни сожалений, ни сомнений. Решимость была со мной уже давно. Подожди меня. Я обязательно тебя спасу.
– Даже если для этого мне придётся пойти на всё.
***
[Восьмое апреля (среда). День церемонии поступления]
Когда я пришла в себя, вокруг меня шумели люди. Повсюду – ученики в форме, взволнованные, радостные, собравшиеся у входа в здание и уставившиеся в одну точку.
Это была доска с распределением по классам. Там были написаны и моё имя, и имя Макото. Без сомнений – тот самый день поступления, полгода назад. Я поспешно отошла от толпы первокурсников, чтобы перевести дух.
…Я правда вернулась. На груди тихо покачивался кулон в форме сердца.
Чтобы убедиться, что это не сон и не галлюцинация, я ущипнула себя за щёку – боль была вполне настоящей, и я тайно вздохнула с облегчением. Это реальность.
Ну что ж, что теперь делать? Для начала – церемония, значит, надо идти в спортзал. Я как раз рассеянно размышляла об этом, когда…
– Ай!
Кто-то, пробираясь сквозь толпу, врезался в меня. Тут же раздалось смущённое:
– А…
Кто это? – подумала я и подняла взгляд на высокого человека передо мной.
И лишилась дара речи. Передо мной стоял Макото.
– Эм… прости.
Он извинился, а я так и не смогла вымолвить ни слова. От потрясения голова опустела, и на мгновение я даже перестала понимать, кто я такая. Я просто стояла и смотрела на самого дорогого мне человека.
…Макото жив.
Прошло несколько секунд, прежде чем осознание догнало меня, и глаза наполнились слезами. Я сжала кулон, подаренный Макото. Холодок металла передался ладони, снова убеждая меня: это не сон и не иллюзия.
– Он правда… жив…
Мой шёпот утонул в окружающем шуме и до него не дошёл. В следующий миг, расталкивая первокурсников, к нам подошла знакомая девушка.
– Эй, Макото, что ты делаешь?! Нельзя же доводить девочек до слёз! Прости, ты в порядке?
Это была Минами. Моя дорогая подруга, с которой я не могла ни увидеться, ни связаться после смерти Макото. Наверное, она тогда замкнулась в себе из-за его гибели.
А теперь она стояла передо мной – живая, энергичная. Мне было так радостно, так невыносимо радостно. Я хотела прямо сейчас обнять их обоих. Почувствовать их тепло. Но сейчас мы были незнакомы. Я не могла этого сделать.
– …Хи-хи.
Вместо этого я улыбнулась.
– Всё в порядке! Я просто испугалась! Давайте дружить ближайшие три года!
Сказав это, я почти бегом направилась в спортзал, стараясь выглядеть как можно веселее и даже напевая что-то, чего никогда раньше не пела. Если бы я этого не сделала, то точно не смогла бы сдержать слёзы. Глаза и так уже были влажными.
Плакать нельзя. Я вернулась сюда, чтобы изменить судьбу. Я оставлю слабую себя в прошлом и здесь буду улыбаться – ярко и прямо. Я верю, что это приведёт к будущему.
– Приятно познакомиться! Меня зовут Фуюки Титосэ! Зовите меня просто Титосэ!
На самопрезентации я громко объявила это, собрав на себе взгляды всего класса. Эти взгляды были болезненными. Я чувствовала, как все смотрят на меня с недоумением. Честно говоря, даже мне самой было неловко от того, насколько чрезмерно ярко я себя вела.
Но сейчас не время об этом думать. Как только закончится классный час, я сразу же подойду к нему. Для него мы сегодня впервые встретились. Я не должна ошибиться с дистанцией и случайно назвать его «Макото». В голове я снова и снова повторяла: «Дзайдзэн-кун, Дзайдзэн-кун». Имя – только когда он запомнит меня.
Я ещё не решила, как именно предотвращать аварию, но без хотя бы минимального общения он не станет меня слушать в решающий момент. Поэтому сейчас я сосредоточусь только на одном – заговорить с ним.
– Эй, Дзайдзэн-кун!
Я окликнула его сразу после окончания классного часа. Макото, которого я знала, всегда первым выбегал из класса, как только заканчивались уроки. Если замешкаться – он уйдёт.
– А… эм… ты Фуюки-сан, да? Прости за утро.
Он говорил виновато. Один лишь звук его голоса наполнял меня спокойствием. Но что-то было не так.
– Фуюки-сан…
Я сразу поняла, в чём дело. Макото, которого я знала, всегда звал меня «Титосэ-сан». Он ни разу не называл меня «Фуюки-сан». Настолько, что на мгновение я даже не поняла, что «Фуюки» – это я.
Вспомнилось, как в самый первый раз, когда он спросил моё имя, я ответила просто: «Титосэ». Я до сих пор ясно помнила, как он потом шептал «Титосэ… Титосэ…», стараясь запомнить.
Если бы тогда я сказала «Фуюки», он, наверное, и дальше звал бы меня по фамилии.
В груди кольнуло. Имя или фамилия – вроде бы мелочь. Но он называл меня «Титосэ-сан» потому, что я сама сказала ему своё имя. Потому что он меня запомнил. А нынешний Макото меня не знает. Он услышал моё представление – вот и назвал по фамилии.
Мой нарочито яркий, запоминающийся приветственный спич сыграл против меня.
…Он правда меня не знает. Я понимала это, но когда осознание пришло по-настоящему, меня едва не сломало.
– Называй меня Титосэ!
Я попыталась настоять, но ответ был совсем не таким, как мне хотелось. Более того, Макото с явным раздражением собирался уйти.
– Э… нет-нет-нет! Подожди! Я ещё не всё сказала!
Горло на миг перехватило, но я поспешно окликнула его.
– В какой клуб ты собираешься?
Я задала вопрос, ответ на который прекрасно знала. Знала – но всё равно должна была услышать. В день областного турнира Макото погибнет. Именно теннис ведёт его к смерти.
– …Скорее всего, в клуб тенниса.
Для него – обычный, ни к чему не обязывающий ответ. Для меня – почти смертный приговор. Я обязательно изменю эту судьбу.
С этого мгновения началась моя одинокая борьба за спасение Макото. В ту ночь, когда я лежала в постели на спине, где-то над ухом прозвучало бодрое:
– Привет.
И одновременно на животе возникла тёплая тяжесть.
– А… белая кошка.
На мне сидела та самая белая кошка.
– Я не кошка. Я посланник бога. Ладно, неважно. Лучше скажи: как тебе первый день?
– …Тяжелее, чем я думала.
– Ну ещё бы…
Я слышала предупреждение и была готова, но всё равно смотреть на Макото, который меня не знает, было больно – так, что сжимало грудь.
– И что ты собираешься делать дальше?
– Хм… Думаю, буду мешать его теннису.
– Ого. Почему?
Авария случится в день областного турнира. Значит, надо просто не дать Макото туда поехать. Сказать «не ходи» – бесполезно, он всё равно пойдёт. Тогда остаётся одно: мешать его тренировкам, добиться, чтобы он проиграл отбор. Если он не попадёт на турнир, то и к тому месту не приблизится.
Мне самой было противно вставать поперёк пути человеку, который так яростно горит своим делом, но… жизнь важнее.
– Понимаю. Да, аварии вообще сложно предотвращать. Они ведь внезапные. По сути единственный способ – «не пускать к месту», – протянула кошка.
– Кстати… ты тяжёлая. Слезешь?
– А, прости.
Она нарочито смущённо мурлыкнула «хе-хе» и спрыгнула на пол.
– Ну всё, мне пора. Я иногда буду заглядывать, посмотреть, как вы там. И каждый раз буду говорить, изменилась ли его судьба. И ещё – на всякий случай: я могу только советовать, но вмешиваться сама не имею права. Так что не рассчитывай на меня слишком сильно.
– Поняла. Спасибо.
– Тогда до встречи!
Вместо того чтобы помахать лапой, она махнула хвостом. Я смотрела – и её тело постепенно стало полупрозрачным, а потом и вовсе исчезло.
Когда я пришла в себя после этого зрелища, из меня вырвался долгий выдох.
Говорящая кошка. Временной прыжок. Происходящее всё ещё казалось невозможным, и разум никак не поспевал. Хочется поверить, что это сон. Но я точно вернулась. Если ущипнуть щёку – больно. И кулон, который подарил Макото, у меня на груди.
И главное… Макото жив. Это реальность.
– Подожди меня, Макото. Я обязательно тебя спасу.
С этой решимостью я и уснула.
***
[ Девятое апреля (четверг)]
Как только Макото появился в школе, я сразу подошла. Я играла роль «весёлой Фуюки Титосэ», нарочно делала из каждой мелочи событие. Иначе он меня не запомнит. Но на большой перемене Макото, как всегда, исчез.
Вскоре в класс заглянула Минами-чан, но, не найдя его, только бросила: «Макото нет…» – и ушла. Я думала окликнуть её, но не смогла. Разговаривать с Минами-чан, которая меня не знает, – будет только больнее. К тому же, придёт время – и она сама найдёт Макото у лестницы перед крышей. Возможностей ещё будет сколько угодно.
Я молча проводила взглядом её спину – и встала. Куда идти, я знала. Где он – знала только я. Поднимаясь по лестнице к нему, ступень за ступенью, я чувствовала, как учащается сердцебиение.
Я размяла лицо, чтобы улыбка выглядела естественно, прочистила горло, чтобы говорить бодро и звонко. Он наверняка посмотрит так, будто я ему мешаю. Наверняка будет холоден. Я приготовилась и к этому, шаг за шагом приводя себя в порядок.
– …Да! Справлюсь!
Я хлопнула себя обеими ладонями по щекам, подбадриваясь, и нарочно громко, весело, почти вприпрыжку взлетела по лестнице. И вот – перед выходом на крышу он действительно был там.
– Фу…
Он бросил на меня ровно тот самый недовольный взгляд, какого я и ждала.
– Ого! Как откровенно тебе неприятно!
Я улыбнулась – потому что была готова. Я села рядом, будто это само собой разумеется, игнорируя его «уйди отсюда» всем видом. Я знала, что он слаб перед напором. И правда – пусть он и морщился, выгонять меня силой он не стал.
– Хорошее местечко, да? Мне оно уже давно понравилось.
Надо было просто зацепиться за любую тему. Да хоть про погоду – ему всё равно будет неинтересно. Но его ответ неожиданно оказался острым. Нет – это я была слишком беспечной.
– «Давно»…? Мы в школе второй день. Ты что, на второй год осталась?
У меня внутри всё перекосило. Вот оно. Мы вернулись во второй день после поступления. Никакого «давно» тут быть не может. Я сказала слишком естественно – и это прозвучало странно. Глупейшая оговорка.
Я запаниковала и на миг буквально перестала думать. Надо выкрутиться. Срочно.
– Пф! «Осталась на второй год»! Дзайдзэн-кун, а ты смешной!
Я решила просто рассмеяться и уйти в шутку.
– Ты издеваешься?
От этого ответа у меня отлегло от сердца. Опасно. Если бы белая кошка это слышала… могло бы быть плохо. Я держала улыбку, но внутри сердце колотилось так, будто вот-вот лопнет. Если я продолжу болтать, рано или поздно проговорюсь. Стоит мне обмолвиться о будущем – и меня сразу вернут назад. Попасть в такую яму уже на второй день – это слишком быстро.
– …Я всё. Спасибо за еду, – буркнул Макото как нельзя кстати и стал собираться: он явно хотел сбежать от меня в класс.
Я перекинулась с ним ещё парой фраз, нарочно тянула разговор, но при этом могла говорить что угодно, не боясь, что он остановится: я знала – он не остановится. И когда его фигура скрылась из виду, у меня будто выключили все силы.
– Фух… опасно было…
Я несколько раз глубоко вдохнула, пытаясь успокоить сердце.
И тут откуда-то раздался знакомый голос:
– Да уж, очень прошу: будь осторожнее.
– Ай!
Сердце снова подпрыгнуло, и я увидела: белая кошка уже сидит у меня на коленях.
– Ты… слушала?!
– Конечно. То было на грани. Если бы он вдруг тебя вспомнил – всё, конец.
– Погоди… он может меня вспомнить?
– Может. Его память о будущем стёрта, но его душа, как и твоя, пришла из будущего. Иногда достаточно триггера, и он может вспомнить.
Я сглотнула.
– То есть если он вспомнит – всё пропало?..
– М-м… не совсем. Тут всё сложнее.
– Как это?
Белая кошка задумчиво протянула: «М-м…» Она явно пыталась сформулировать. Мне было скучно ждать, и я машинально погладила её по спине – за что получила недовольное: «Не обращайся со мной как с кошкой».
– Сам факт, что он вернёт память, – не проблема. Если он всё вспомнит, то поймёт свой финал и сам начнёт избегать аварии. Пусть судьба и будет толкать его к тому месту, но если вы оба будете действовать с твёрдым намерением, она может измениться.
– Тогда… может, лучше всего, чтобы он вспомнил меня?
– Вот здесь и сложность. Если он вспомнит сам – нормально. Но если ты, как сейчас, начнёшь намекать на будущее и «подталкивать» его к воспоминаниям – это уже нарушение правил. Ты сама слышала их вчера.
– Понятно… о будущем говорить нельзя…
– Да. Поэтому если хочешь, чтобы он вспомнил, придётся действовать иначе. Например, не говорить прямо о будущем, но повторять ваши прежние разговоры. Или снова пойти вместе в те места, где вы были тогда. То есть – делать то же самое, что в будущем, но не произносить это вслух.
Слова белой кошки были предельно логичными. И тогда я вдруг подумала: а кулон – не слишком ли опасная вещь? Ведь он и есть кусок нашего будущего. Когда я просила взять его, белая кошка сказала: «Не очень хорошо» – теперь стало ясно почему.
– Да. Но не бойся слишком. Раз он не вспомнил тебя, увидев кулон, значит, память так просто не вернётся. Даже если он начнёт что-то вспоминать, тело будет сопротивляться – ударит головная боль, и он снова всё забудет.
– А если вдруг из-за этого кулона он вспомнит… что тогда?
– Тут зависит от ситуации. Граница тонкая. Если он сам увидит и сам вспомнит – всё нормально. Но если ты начнёшь показывать его со словами «Это мне подарил Макото», – это уже нарушение. Если скажешь обтекаемо – «мне подарил важный человек» – это серое поле. В общем… пока ты не проговоришься, всё будет хорошо.
Она добавила устало:
– Хотя тебе будет сложно.
Да… сложно. Уже на второй день я чуть не сорвалась, а теперь ещё и кулон носить – страшновато.
– Значит, мне нужно мешать его тренировкам и при этом следить за языком, а ещё стараться действовать так, чтобы память могла вернуться?
– Угу. Думаю, да. Только не делай глупостей и не загоняй себя. Спешка ничего не даст.
С этими словами белая кошка спрыгнула с моих колен – и как раз в этот момент прозвенел звонок, заканчивающий перемену.
– Ну, удачи тебе.
– Спасибо.
Она снова стала прозрачной, будто растворяясь в воздухе, и исчезла.
Забавно: говорила, что её работа – просто дать шанс… а сама регулярно приходит и подсказывает. Хорошая она… не человек, а кошка. Хотя она утверждает, что кошкой не является.
– …А, я же не поела.
Оказывается, времени прошло немало. Я торопливо открыла бенто и пальцем подцепила одно-единственное зёрнышко риса, после чего прилепила его себе на щёку. Иногда я сама поражаюсь, насколько это глупо. Но если я играю роль «весёлой Фуюки Титосэ», такой дурной, смешной жест может выглядеть естественно. Сейчас главное – чтобы Макото меня запомнил.
– Ну всё.
Я поднялась и поспешила обратно в класс.
Прошла неделя с тех пор, как я вернулась в прошлое, и я стала куда настойчивее приставать к Макото с разговорами – чтобы он вспомнил меня и чтобы мешать его теннису. Я говорила, что буду повторять всё, что мы когда-то делали и о чём разговаривали… но почти все мои воспоминания с Макото – это лестница перед крышей. Он немногословен и на приглашения соглашается редко, а значит, наше «вместе» в основном жило именно там. Поэтому на большой перемене я приходила туда неизменно.
А ещё – раз Макото из тех, кто возвращает долги, – я заранее «вкладывалась» в будущий момент: давала ему тетради, подсказывала на уроках, делала всё, чтобы он оказался мне должен.
– Вот, это по сегодняшнему уроку. Можешь переписать. Только верни до следующего занятия!
– Э… правда можно?
– Ага!
От мысли, что именно такие мелочи могут стать ключом к изменению судьбы, у меня не было права расслабиться ни на секунду. Снаружи я – бодрая, смеющаяся, шумная. Внутри – всё время на грани, как натянутая струна. Жить с ощущением, что одна единственная оплошность может убить, выматывало до дрожи.
– …Фуюки-сан.
Каждый раз, когда меня так называли, грудь сжимало, будто туда загоняли иглу. Иногда в коридоре мне навстречу шла Минами-чан – не узнавая меня, не задерживая взгляда, просто проходя мимо.
Прошла всего неделя. Умом я понимала: паниковать рано. Но смотреть на них двоих – тех, кто меня не знает, – было мучительно, до удушья. Он не помнил ни тенниса, ни фейерверка, ни наших дней втроём – даже этот кулон не значил для него ничего.
Этот Макото… уже не тот Макото, которого я знала. От этого было бесконечно больно и одиноко, и я отчётливо чувствовала: каждый раз, когда я подхожу к нему с улыбкой и шутками, во мне что-то ломается. И как назло, именно в такие моменты судьба будто нарочно насмехалась.
– Эй, Титосэ.
Впервые после возвращения меня назвали по имени те, чьих лиц мне не хотелось видеть никогда: девчонки с крашеными волосами. И это тоже, наверное, было той самой «силой судьбы». Я и так знала, что они начнут делать со мной дальше. И, конечно, всё оказалось ровно так, как я ожидала.
День за днём мой дух стирался в пыль. Может, слишком рано. Но если больно – значит больно. Тут нечем прикрываться. Тем более я ведь совсем недавно стояла на краю – в одном шаге от самоубийства. Даже если я изображаю бодрость, я не могу «просто взять и стать здоровой».
И вот однажды утром – лишь потому, что проснулась раньше обычного – я поднялась к лестнице перед крышей. Привычное место молчало. С утра там было тихо, и от этого чуть зябко. Для меня это было место, куда я ходила больше полугода. Место, где я проводила время с Макото. Тёплое, дорогое.
Но сейчас оно казалось пустым. И я вдруг обнаружила, что плачу. Не заметила, когда начали течь слёзы – поняла лишь по тёплой влажности, стекающей по щеке.
Ах… как же тяжело. Как же одиноко. Я едва не сорвалась на слабость. Маска «весёлой Фуюки Титосэ» уже была вся в трещинах.
И тогда…
– Фую...
Кто-то окликнул меня сзади – и наши взгляды встретились.
– А… Макото…
Худшего момента не придумать. Вот так столкнуться с ним именно сейчас. Если он увидит меня такой, весь мой притворный свет может рухнуть в одно мгновение. Я поспешно вытерла слёзы и натянула улыбку, пытаясь снова надеть маску. Нужно срочно сказать что-то весёлое. Как всегда – ерунду, чтобы засмеяться. Но слова не шли, и между нами мгновенно легла тишина.
– Т-твой кулон… красивый, – вырвалось у него наконец.
И это сказал человек, который когда-то сам мне его подарил. Словно мне прямо в лицо сказали: «Я не помню, что дарил тебе такое». Он, наверное, пытался меня поддержать – ведь обычно я шумная и яркая, а сейчас совсем другая. Но его неловкая забота легла на меня ещё большим грузом.
Снова тишина. Можно было бы спросить прямо: «Почему ты плачешь?» – но это был не Макото. Он всегда так: может спросить «что случилось», но никогда не станет принуждать «расскажи». И раньше тоже. Наверное, он просто не хочет лезть туда, куда не просят. Это его способ заботиться.
И сейчас – он молчал, но не уходил. Вот это его качество – неумелое, неловкое, но доброе… оно не изменилось.
А... И тут меня будто щёлкнуло.
…Да что я выдумываю. Он совсем не изменился. Пусть он не помнит меня. Пусть зовёт иначе. Человек передо мной – тот же самый Макото, который когда-то просто сидел рядом с плачущей мной.
– …Пф.
И как только я это поняла, во мне вдруг стало легче.
– Да нет, просто… ты всё-таки добрый, Макото.
Я не смогла не сказать этого – хотя он смотрел на меня с подозрением: почему я вдруг смеюсь. Слово «всё-таки» – то, что может сказать только тот, кто знает его. Наверное, это и есть «серое поле», о котором говорила белая кошка. Если бы она сейчас слышала, наверняка схватилась бы за голову.
Но мне нужно было произнести это – хотя бы раз. Чтобы самой себе доказать: Макото – это Макото. Я, не дожидаясь его реакции, развернулась и, почти подпрыгивая, сбежала вниз по лестнице, отбивая шаги, как в детской игре. И снова, с новой силой, поняла: я люблю его.
Я чувствовала, как истёртая душа начинает заживать. Всё хорошо. Я ещё могу. Я не проиграю судьбе. Не позволю. После этого я продолжала бороться.
И довольно быстро перемены стали заметны – в первую очередь с травлей. Белая кошка говорила: чем сильнее событие влияет на жизнь, тем труднее его изменить. Значит, травля, которая довела меня до мысли о смерти, – одна из самых упрямых «нитей судьбы».
Но я сопротивлялась.
– Эй… вам это правда весело?
Раньше я не могла ответить им вслух. Теперь могла. Причина простая: по сравнению со смертью Макото их пакости были ничтожными. Детская игра. Если собрать доказательства – всё решаемо. По правде, хватило бы одной записи на телефон.
Конечно, всё не прекратилось сразу. Они по-прежнему цокали языком, игнорировали меня, бросали косые взгляды при встрече. Но прежние жестокие издевательства почти исчезли.
Я считала это своей победой над судьбой. И была ещё одна, более важная перемена – Макото.
– Такое ощущение… будто мы уже говорили об этом…
Он начал время от времени хмуриться, словно пытаясь ухватить ускользающую мысль. Я не сомневалась: Макото почти вспоминает. Я даже сама удивилась, насколько быстро это проявилось. Но как и говорила белая кошка, за шаг до цели Макото всегда останавливался – его накрывала головная боль, и воспоминания не возвращались.
– Судьба Макото всё ещё не изменилась? – спросила я однажды ночью, когда белая кошка пришла ко мне.
– Пока нет. И, честно… самое тяжёлое начинается теперь. Будет длиться: вот-вот вспомнит – и не вспоминает. Так что не торопись и не болтай лишнего.
– Поняла.
От её слов мне стало тревожнее – но в хорошем смысле: я собралась. И всё же я ощущала, что двигаюсь вперёд. Я действительно меняю судьбу. Я продолжала «переписывать» прошлое, повторяя будущее и одновременно мешая ему.
В сезон дождей тренироваться невозможно. У Макото плохие оценки за тесты. На сборе он валится от теплового удара и не может нормально двигаться. Я решила использовать всё, что знаю. Подсовывала идеи тренеру, «наращивала долги», насильно втягивала его в мелкие дела и прогулки – как угодно.
И в результате головные боли у Макото стали заметно чаще. Отлично. Значит, всё идёт как надо. Да, мне больно мешать человеку, который так искренне горит теннисом. Но это ради него. Ещё немного. Я почти у цели. Я должна быть совсем близко.
– Ну как? Его судьба изменилась?
– Пока нет.
Я спрашивала это у белой кошки снова и снова – и снова слышала одно и то же. Но я всё равно держалась. Потому что впереди ещё целых пять месяцев. Времени достаточно. У меня ещё множество способов.
– Ну как?..– Пока нет.
И в тот день, когда прошёл месяц, ответ не изменился. Но ничего. Ещё четыре месяца. Самое трудное впереди. Я продолжала бороться. Билась и билась, делала всё, что только приходило в голову.
Но…
– …Ну как?– Пока нет.
Ответ белой кошки не менялся ни на йоту.
Ничего, ещё нормально, всё получится. Всё хорошо, обязательно выйдет, всё хорошо, всё хорошо…
…………Правда?
Постепенно во мне начали прорастать тревога и спешка. Головные боли у Макото участились – значит, я двигаюсь вперёд. Но… но… чего-то всё равно не хватает. Этого последнего шага – никак не хватает.
Когда начались летние каникулы, я сразу позвала Макото на теннис – чтобы по пути к корту осмотреть то место, где произойдёт авария.
– Кажется… здесь… да, точно, здесь…
Единственная дорога, прорубленная через гору. Я запомнила её по телевизору: на следующий день после аварии показывали именно этот участок. Узкая, без отступов, без укрытий. Если там сойдёт оползень – от него не увернуться.
Ах… если всё продолжится так, Макото действительно умрёт. Жившая во мне спешка только крепла. Надо остановить это любой ценой. Нельзя допустить, чтобы он поехал на турнир.
От этой спешки мои движения становились всё грубее, мысли – всё рванее. Однажды я чуть не ляпнула при Макото про то, что на сборах он получит тепловой удар, – и белая кошка остановила меня буквально в последний миг. Настолько я уже не владела собой.
– Вот! Я же говорю: если бы я не остановила, ты бы проговорилась!
– …Прости.
Я бессильно извинилась перед кошкой, которая ругала меня, сидя на моей кровати. Даже изображать «весёлую Фуюки Титосэ» стало подвигом. Стоило чуть ослабить контроль – и слёзы подступали к горлу.
Спешка оттого, что я могу не успеть его спасти. Вина за то, что мешаю ему. Этот огромный ком тьмы и боли, который одному человеку не поднять, метался во мне и рвал сердце. И будто этого было мало, я узнала ещё кое-что – и это добило меня.
– …На самом деле, перед тем как мама умерла, я дал ей обещание. Что однажды выиграю областной турнир.
Эти слова распахнули мою вину настежь. Единственное обещание, данное матери, которой он уже никогда не увидит. И я – именно я – пытаюсь растоптать его. Даже если ради спасения, я не могла выдержать тяжести такого обещания.
– …Я отвратительная.
Вот почему в ту ночь на фестивале, когда фейерверк был совсем близко, я убежала. Я не имела права смотреть ему в глаза. Тревога, вина, страх, сожаление – всё смешалось, и я перестала дышать. Я больше не понимала, куда иду, чего хочу, что должна сделать. Дорога, которая казалась ясной, исчезла. И я сама не заметила, как снова пришла туда.
Ночная школа была тёмной. Я падала снова и снова. Больно, страшно, тяжело – слёзы не прекращались. Я дошла до предела. Мне хотелось признаться: я знаю тебя. Хотелось умолять: вспомни всё. По тому, как часто у него болела голова, я знала: если я нарушу правило белой кошки и скажу правду о будущем, Макото вспомнит меня.
Тогда меня тут же вернут в моё время. Но прежде… прежде Макото, вспомнивший всё, мог бы ещё раз назвать меня «Титосэ-сан». Ещё раз погладить меня по голове.
…Я устала. Мне стало казаться, что даже если меня вернут в безнадёжное будущее – ничего. Пусть.
«Ты обязательно пожалеешь».
И только тогда я по-настоящему поняла, что значили слова кошки. Надо было не делать этого. Если бы я тогда спрыгнула с крыши, ничего бы не случилось. Я не мучилась бы, глядя на Макото, который меня не знает. Меня не разрывала бы вина. Я не сходила бы с ума от того, что знаю: он умрёт – и не могу изменить это.
Да… хватит. Всё закончится. Когда каникулы кончатся, я просто скажу ему: «Я пришла из будущего».
И всё. Пусть он хотя бы раз назовёт меня по имени – этого достаточно. Да, я буду жалеть, что не спасла его… но если меня вернут в будущее, я просто пойду туда же, куда собиралась пойти тогда. Моё сердце окончательно сломалось.
– …Так и знал, что ты здесь.
И именно в эту секунду Макото появился передо мной. С вздохом – и с голосом человека, которого я любила.
– …Почему ты вообще пришёл за мной…? Почему ты ищешь такую неприятную, как я?
Я уже не могла смотреть ему в глаза. Стоит нам поговорить – и я всё скажу. И всё закончится. Через два месяца Макото умрёт. Мне нужно выговорить это одиночество, пока он ещё жив. Я была выжата до дна – и в голове осталось только одно: когда признаться, когда поставить точку.
И потому… наверное, я забыла. Забыла самое важное. Одну-единственную вещь, которую я не имела права забывать. То обещание, которое Макото дал мне ещё до того, как я вернулась в прошлое. Самое дорогое обещание в моей жизни. И именно в тот момент, будто нарочно, он сам произнёс те слова, которые я предала забвению.
– …Я хочу стать твоим другом, Фуюки-сан.
Всего одна фраза. Но её хватило. Чтобы я вернулась в себя.
…Ах да. Точно. Вот оно. Господи, какая же я глупая. Через несколько секунд моя слабость показалась мне смешной и жалкой. Я ведь потеряла из виду главное. Я ещё не стала другом Макото. Я ещё не видела, как он смеётся по-настоящему – свободный от тенниса и обещаний. Мы ещё не сходили втроём в караоке. Я ещё не сделала с ними ещё одну фотокарточку из будки. Внутри меня вспыхнул маленький огонёк.
– Как бы ты ни мешала мне, я всё равно считаю тебя хорошим человеком. И я всё равно хочу стать твоим другом. Так что тебе не за что себя винить.
Макото подарил мне слова – много слов – когда я уже почти сдалась. Он давно понял, что я мешаю ему нарочно. И всё равно… всё равно он принял меня. Признал. И после этого я что – буду ломаться здесь?
Я чувствовала, как этот маленький огонь в груди разгорается, становится сильнее. Моё сердце было изорвано. Даже если мне говорят «не вини себя», вина не исчезает. Тревога не исчезает. Страх и спешка сидят внутри, как занозы. Это никуда не денется.
Но всё равно… всё равно я не могу отказаться от Макото. Потому что я стану его другом.
– Я больше не буду мешать! С сегодняшнего дня – хватит!
Я поднялась, выдавив из себя этот крик всем, что у меня осталось. Мы победим. Я – судьбу. Макото – ради обещания, которое он должен исполнить. Поэтому я больше не стану мешать. Но это не значит, что я сдаюсь. Я добьюсь того, чтобы он избежал аварии – и чтобы он выиграл турнир.
Вот так я решила нашу судьбу. Обоих. После этого я начала помогать ему изо всех сил. До турнира оставался месяц. Времени было пугающе мало. Моё сердце всё ещё было в клочья. Я уже почти не могла играть «весёлую Фуюки Титосэ». Я словно двигалась на одном упрямстве, еле удерживаясь на ногах.
И всё же я хотела бороться – до последнего.
– …Ну как? Судьба изменилась?
– …А вот это уже… кто знает.
И наконец мы подошли к этому дню.