Ноа медленно, шаг за шагом, возвращала людям те муки, что когда-то поглотила.
Некоторые страдания были слишком жестоки, чтобы обрушить их разом, поэтому ей приходилось возвращать их по крупицам, ровно настолько, чтобы человек мог вынести их сам.
«Госпожа лекарь! У моей дочери жар!..»
«Всё благополучно».
«Что, простите?»
«Дитяти свойственно крепнуть, превозмогая недуги своими силами. Посему не кручиньтесь. Лишь… возьмите своё чадо за руку и пребудьте подле него до самого рассвета, дабы не ведало оно страха. Ибо в сём и кроется истинный родительский долг».
«Ах... Да! Я всё понял!»
В ту ночь одна девочка слегла с сильной лихорадкой. Её отец, не отпуская горячей ладошки, провёл часы в молитвах до самого рассвета.
Одна юная аристократка вновь обрела свою красоту. Но поскольку слухи о её уродстве уже разлетелись, а все брачные договорённости были расторгнуты, ей предстояло вновь искать жениха в высшем свете.
Иной горожанин повредил ногу. Ему предстояло несколько дней провести в постели, позабыв о работе.
А другой, схватившись за сердце, рухнул на землю. К счастью, подоспевшие прохожие помогли избежать страшного.
«Матушка! С вами всё холошо?»
«Несомненно. Ныне на душе моей благостно как никогда».
«Хе-хе! Тогда я лада».
С каждым таким случаем Ноа слабела всё сильнее. Однако её разум, напротив, становился лишь яснее и острее. Сама же она, ночами напролёт страдавшая от головных болей и кошмаров, теперь могла спать спокойно.
«…Боле не слышно ни единого гласа».
«Что?»
«Оставь сии мысли. Просто помыслилось мне, что часы, проведённые подле тебя, Шарлотта, поистине отрадны».
«Хе-хе! И мне!»
Она отринула все свои обязанности и сложила с себя все привилегии. Божественная сила Святой тоже мало-помалу угасала. Отныне она была лишь простым лекарем.
«У-у-у!.. Сегодня плямо отбоя нет от глубиянов!»
«Ху-ху! Истинно так».
«Плямо возмутительно! Так с матушкой поступать нельзя!»
Люди более не выказывали ей былого почтения. Не всякое доброе дело находило отклик. Порой те, кого она исцелила, в ответ лишь осыпали её бранью.
„Благое воздаяние“. Оно также было одной из благодатей, ниспосланных ей свыше. Чтобы добро и впрямь вознаграждалось, требовалось поистине божественное вмешательство.
И вместо воздаяния пришла чёрная неблагодарность. Но такова уж людская натура: добро забывается в мгновение ока, а вот недовольство пускает глубокие корни.
«Шарлотта».
«Да!»
«Днесь я навещу страждущих одна, посему прошу тебя — пригляди за лечебницей».
«Слушаюсь!»
И пусть она больше не купалась в безграничной любви Господней, душа её по-прежнему оставалась чиста. Она неустанно исполняла свой долг, относилась к ближним с почтением и протягивала руку помощи обездоленным. Правда, лишь тогда, когда сама того желала.
Отойдя от лечебницы на такое расстояние, когда здание уже скрылось из виду, Ноа спешно достала платок и зажала им рот.
«…Кх-кх!»
На белоснежной ткани остались следы крови и крохотные, пугающие кусочки плоти.
Аккуратно свернув платок, Ноа спрятала его в небольшую шкатулку, лежавшую в сумке. Там уже покоилось несколько подобных свёртков, которые вскоре будут сожжены.
— Но-пиппи, не лучше ли провести с Шарлоттой больше времени?
«Я желаю воочию узреть, по силам ли страждущим вынести те хвори, кои я им возвратила. А как окончу сие дело… Гигачад, мне придётся вернуть и тебя твоему истинному хозяину... Ох, отчего-то мне тоскливо на сердце».
— Донт Би Сэд. Я ведь всегда…
«Пребудешь подле меня, ближе, нежели моё собственное сердце. Ибо ты и есть моя душа…»
Тем же вечером все дела были завершены.
«…Отчего-то на душе сделалось пусто. Мнится мне, я уповала на тебя куда сильнее, нежели помышляла».
Ноа внезапно устремила взор в пустоту. Она бы ничуть не удивилась, если бы прямо сейчас оттуда выскочил Гигачад и поприветствовал её, поигрывая своими могучими мускулами.
«…»
Грудь болезненно сдавило, словно внутри разверзлась бездонная пустота. Чувство утраты было настолько невыносимым, что казалось, будто сердце разрубили пополам, и она вот-вот выплюнет одну из половин.
И всё же она ни о чём не жалела, ведь горечь утраты столь сильна лишь оттого, что время, проведённое с этим человеком, было поистине бесценным.
«Хоть я и врачевательница, но, мнится мне, всё ещё не в силах поставить верный диагноз самой себе. Быть может… я по-прежнему нуждаюсь в тебе».
Будь Гигачад сейчас рядом, что бы он изрёк?
Ответ всплыл в её памяти мгновенно.
<Но-пиппи, сама знаешь, я ведь твоё „внутреннее я“! Всё, что я могу тебе сказать, — это слова, которые ты способна изречь себе сама.>
Единое, что имеет истинную ценность пред ликом небес, — сберечь первозданную суть души своей.
<Ты уже стала лучше. Траст Ин Йорселф! Мув Он! Просто делай то, что должна.>
Нет стези, ведущей к благодати. Ибо сама сия стезя и есть благодать.
<Впереди тебя ждёт ещё один чудесный день!>
И пусть на сей стезе стопы мои дрогнут, пусть так и не достигну я чаемого предела... Дух мой всё одно возвысится над прежним.
«Матушка, вы, должно быть, сильно устали?.. Я плиготовила для вас вкусный супчик!»
Без остатка предаваться мгновению нынешнему — вот единственно верный удел в сём земном странствии.
«Благодарю тебя, Шарлотта».
«Ну что вы! Помогать матушке — моя главная ладость!»
«Имея столь добросердечную дочь… мнится мне, я поистине счастливый человек».
«Хе-хе! Я люблю вас, мама».
«И я люблю тебя».
Какой бы сильной ни была душа, болезнь тела в конечном счёте способна сломить любого человека.
«Матушка, как вы сегодня себя чувствуете?»
«Молю о прощении, Шарлотта...»
«Вам бы посколее выздоловеть…»
Ноа больше не могла ходить: мышцы её ослабли, а почти вся съеденная пища исторгалась обратно.
«У-у-у, если бы я усельно училась, то смогла бы помочь матушке…»
«Мне довольно и одних помыслов твоих... Сие есть лишь следствие моей собственной небрежности к плоти своей, посему не кори себя...»
«Но всё лавно! Говолят, сегодня в голодок плибыли жлецы из Пантеона! Вдлуг следи них есть тот, кто сможет вас исцелить!..»
«Жрецы…»
В этом мире и впрямь нередко встречаются жрецы и герои, наделённые божественной силой исцелять недуги. Однако Ноа прекрасно понимала, что её недуг неизлечим, ведь эта болезнь — она сама. Она изначально появилась на свет такой, а значит, исцелить её — равносильно убийству.
«Воистину так... Сие вселяет в моё сердце надежду...»
Ноа кивнула и ласково улыбнулась: пусть она и понимала, что исцеление невозможно, искренняя забота дочери была ей поистине дорога.
«Я мигом всё лазузнаю!»
Шарлотта поспешно выбежала из лечебницы, а спустя несколько минут раздался скрип открывающейся двери. Внутрь вошли две девушки: слепая с посохом в руках и ведущая её жизнерадостная, улыбчивая девочка.
Сидя в постели, Ноа почтительно склонила голову в знак приветствия.
«Вы — жрица?.. Благодарю, что почтили нас своим визитом... Молю, простите мне мою дерзость: плоть моя немощна, и я не в силах подняться, дабы поприветствовать вас должным образом...»
«А? Жрица?»
Услышав приветствие Ноа, слепая удивлённо склонила голову набок.
«…Разве вы не та самая жрица, кою позвала Шарлотта?..»
«Не знаю, кто такая Шарлотта… но ты не так уж далека от истины. Я жрица, но не Милосердия. А это — герой».
«Ах, вот оно что. Прошу простить мою бестактность...»
«Ничего страшного. В конце концов, мы явились сюда без приглашения».
«Что ж… Какая нужда привела вас в сию скромную лечебницу?.. Ежели вы ищете исцеления… как сами можете судить, из-за немощи моей я вынуждена отказывать страждущим...»
Слепая с улыбкой кивнула и ласково погладила стоявшую рядом девочку по голове:
«Всё в порядке. Видишь ли, наш недуг кроется в самой душе».
«Не уразумею вас?..»
«Мы пришли, полагая, что сможем обрести здесь спутницу… но в таком состоянии это будет затруднительно... Прости, что потревожили... Я способна указать путь, но, увы, не могу предвидеть всех деталей...»
Обронив эти загадочные слова, слепая жрица взяла свою юную спутницу за руку и повернулась к выходу.
«Идём, Чара».
«Да, сестрёнка!»
«Чара?..»
Едва с губ жрицы сорвалось это невероятное имя, Ноа поспешно окликнула её.
«О-Обождите!..»
«А?»
«Вы сказали… Чара?.. Истинно ли так звучит сие имя?..»
Чара — имя, которое она никогда не сможет забыть.
«Хм-м? Ты знаешь Чару?»
«Обождите, молю… Не соблаговолите ли вы подойти поближе?.. Умоляю вас...»
«Что ж, это нетрудно. Чара, ты не против?»
«Да!»
Слепая и девочка подошли ближе. Ноа протянула руку и сжала ладонь юной гостьи, вглядываясь в глаза, таившие в себе все несчастья этого мира.
Хоть она и выглядела слишком юной… это, несомненно, была та самая Чара, которую Ноа знала в прошлом.
«Боже правый… Не может быть… Сие воистину немыслимо. Ибо она… матушка моя, уже давно…»
У Ноа не было отца. И это не фигура речи — она действительно была непорочно зачата девой. А значит, у неё была мать, пережившая невообразимые муки из-за болезни, которой и являлась сама Ноа.
«А?»
«Ах, Боже правый… Отче наш, Сущий на небесах. Сколь же жестокую участь уготовил Ты моей матушке…»
Чара же несчастна. Она — самая несчастная девочка во всём мире. И это вовсе не метафора, ведь она — козёл отпущения, искупающий все мировые беды.
«Сколько… сколько же мук вам довелось претерпеть?..»
К тому же, разве человеческая жизнь не слишком коротка и хрупка, чтобы вынести на своих плечах тяжесть целого мира?
«Сие… сие есть великая несправедливость…»
Чара теряет доброго отца, которого забирает смерть. Её бросает светская мать. Снискав ненависть и презрение всего света, она умирает в полном одиночестве. Такова судьба Чары, самого чудовищного несчастья в мире.
...Однако разве можно искупить всю мировую скорбь лишь одной утратой? Несчастья бесконечны, а всё сущее — сплошное страдание.
«Мы с вами случайно нигде раньше не встречались? Эхе-хе!»
«А-ах…»
«Почему-то вы мне ужасно не нравитесь, но при этом я не могу сказать, что ненавижу вас. Такое странное чувство… Как же странно!.. На душе так тяжело».
Сансара. Колесо не останавливается: достигнув наивысшей точки, оно с силой впечатывается в землю, а затем вновь возвращается на круги своя. И поскольку ни у рождения, ни у смерти нет причины, колесо жизни безостановочно и бесцельно вращается на одном и том же месте.
«Отчего же… отчего именно ныне?.. Почему всякий раз всё оборачивается именно так?..»
Подобно тому, как существует два вида горя для сироты, существуют две скорби и для родителей, потерявших своё дитя.
«Молю о прощении, матушка... Молю о прощении…»
...Первое — быть брошенным собственным чадом, а второе — пережить собственное дитя. И прямо сейчас жизнь стремительно покидала тело Ноа.
«Я… Я погубила вас… Сие свершилось по недомыслию моему... Ибо в ту пору я воистину не ведала, что смертным суждено умирать... Я не разумела самой сути смерти...»
Вскоре после того, как Ноа обрела человеческую плоть... она предала Чару.