Глава 10. Ботанические метафоры и радужные мосты
На следующее утро Асгард приобрел металлический привкус рассвета, который наступил слишком рано, и приглушенный шум мира, явно переборщившего с празднествами.
Эйлионор проснулась с тяжестью в голове, которую она охарактеризовала бы как «неврологическое преследование», но это была малая цена за то, чтобы выбраться из вчерашнего вечера невредимой. Она встала, ополоснула лицо ледяной водой и спустилась в общий зал, готовая лицезреть зрелище асгардского упадка.
Вид был почти вознаграждающим. Там, где накануне вечером герои были готовы бросить вызов судьбе под аккомпанемент эпических песен, теперь остались лишь пустые оболочки. Лица бледны, бороды в беспорядке, а энтузиазм по поводу славы сменился маниакальным интересом к тишине и горячим супам. От обычной компании Троицы Воинов, Сиф и Тора не осталось и следа. Вероятно, они были повержены медовухой, точно ледяные великаны под ударами Мьёльнира.
«Отлично», подумала Эйлионор, откусывая яблоко с таким хрустом, который, казалось, оскорбил барабанные перепонки солдата, сидевшего в трех метрах от неё. «Меньше свидетелей, меньше осложнений.»
Без давления «великих судеб», жужжащих вокруг неё, она прошла по коридорам дворца необычайно легкой походкой. Золотые стены отражали молочный свет, менее агрессивный, чем обычно, словно даже архитектура пыталась оправиться после банкета. Она направилась в приватное крыло, держа курс на висячие сады Фригги. Она знала, что Королева не из тех, кто пропускает дела из-за банального королевского похмелья; в ней есть дисциплина, которую Один маскирует властностью, которая в Фригге как чистая сталь, облаченная в шелк.
Как только она переступила порог, ведущий наружу, воздух изменился. Тяжелый запах благовоний и камня был вытеснен влажным ароматом земли, древесного сока и чего-то сладковатого, что она не могла распознать.
Сад это островок абсолютной тишины. Птицы не поют (возможно, они тоже перебрали вчера,) слышно лишь ритмичное щелканье садовых ножниц, срезающих сухие ветви.
Фригга там, спиной к ней, склонилась над монументальной клумбой. На ней нет короны или тяжелых церемониальных плащей; на ней простая туника, волосы убраны практично, и она кажется единственным человеком во всем королевстве, чьи чувства не пребывают в смятении. Эйлионор замирает на пороге портика, глядя на эту прямую спину.
Она наблюдает за осанкой королевы, на которую, кажется, ничуть не повлиял хаос минувшего вечера. Эйлионор задается вопросом: как ей удается сохранять такое самообладание, пока весь дворец находится в режиме выживания? Когда Королева оборачивается, одарив её улыбкой, в которой одновременно читаются и приветствие, и внимательный осмотр, Эйлионор едва заметно сжимает пальцы, перебирая складки своего одеяния, пытаясь обрести равновесие.
Фригга кладет ножницы на мраморный край с размеренным жестом. На столах нет книг, на песке аллей не начертано ни одной руны. Эйлионор делает шаг вглубь сада, ощущая резкий запах свежего сока; по-видимому, теорию этим утром отложили в сторону. Настал момент испачкать руки в практике, а последнее, что нужно Эйлионор с похмельем от медовухи, это пытаться сосредоточить разум на чем-то невидимом под чересчур пристальным взглядом Королевы.
— Надеюсь, сегодняшняя утренняя тишина так же приятна тебе, как и мне, Эйлионор, — начинает Фригга, вытирая пальцы льняной тканью. — Свет Мьёдхалля бывает утомителен для тех, кто к нему не привык, а медовуха моего мужа имеет свойство делать мысли тяжелее, чем нужно, на следующее утро. Я заметила, что многие наши воины сегодня, похоже, утратили способность выносить даже тяжесть собственного голоса.
Эйлионор натянуто улыбается, стараясь, чтобы это движение не отозвалось острой болью в висках. Солнце Асгарда, казалось, решило бить прямо в центр её лба с точностью снайпера.
— Скажем так, тишина — единственный желанный гость этим утром, — отвечает она, стараясь модулировать голос так, чтобы он не отдавался гулким эхом в черепе. — У асгардского меда… интересные свойства. Он ничуть не похож на тот, что продавали в моем мире за прилавком.
Фригга слегка наклоняет голову как жест, источающий доброжелательное любопытство, который Эйлионор, однако, мгновенно считывает как потенциальное минное поле.
— Полагаю, что так. Вещи здесь склонны иметь иной вес, нежели тот, к которому ты привыкла. Но тяжесть может быть прекрасным учителем: она заставляет тебя внимательно следить за тем, куда ты ставишь ноги.
Королева подходит к большой мраморной клумбе, жестом приглашая Эйлионор приблизиться.
— Сегодня мы не будем пытаться что-либо двигать или созидать. Я хочу, чтобы ты просто почувствовала. Закрой глаза.
Эйлионор подчиняется, хотя темнота за веками, кажется, лишь усиливает легкий стук в висках.
— Находишь ли ты, что формы этого мира отличаются от тех, к которым ты привыкла? — голос Фригги теперь, кажется, доносится отовсюду. — Иногда те, кто прибывает издалека, с трудом отличают то, что является твердым, от того, что лишь… намерение. Попробуй сказать мне, что ты чувствуешь под своими пальцами и что ощущаешь в потоках вокруг.
Эйлионор кладет ладони на край вазона. Она концентрируется, стараясь игнорировать головокружение, и пытается уловить «консистенцию» того, что её окружает, словно ей нужно объяснить это кому-то, кто никогда этого не видел.
— Камень… неподвижен. Он плотный, холодный, кажется, он создан, чтобы стоять вечно и никогда не менять своих намерений, — бормочет Эйлионор, слегка сжимая края мрамора. Она действительно пытается «нанести на карту» по этой вибрации. Затем она переносит внимание глубже, к влажной земле и корням. — Но внутри, там, где растут растения, всё иначе. Это не твердь. Это словно фоновый шум, гул, который никогда не умолкает. Он более… беспорядочный. Будто камень это стена, а жизнь, что струится внутри, это поток, который давит, пытаясь вырваться наружу.
Она открывает глаза и смотрит на Фриггу с почти беззащитной искренностью:
— Всё это гораздо шумнее, чем кажется. В моем мире вещи, которые не двигаются, просто молчат. Здесь же, напротив, всё словно что-то говорит, хотя я пока не могу разобрать язык.
Фригга улыбается, и в этом выражении смешиваются терпение наставника и любопытство человека, обнаружившего интересную трещину в гладкой стене.
— Это хорошее начало, Эйлионор. Шум, который ты слышишь, это песня материи, откликающейся на свою природу. Задача того, кто владеет магией, не в том, чтобы заглушить его, а в том, чтобы научиться отличать гармонию от принуждения.
Она отходит от мраморного вазона и кивком указывает на золотые фонари, обрамляющие тропинку, где руны выгравированы так тонко, что кажутся случайным узором.
— Я хочу, чтобы ты попробовала снова, но ищи другое. Не жизнь, что рвется наружу, а волю, которая заставляет её оставаться на месте.
Эйли нахмурилась, концентрируясь на ближайшем фонаре. Она пытается изолировать тот естественный гул, который только что научилась распознавать.
— Некоторые виды магии просто текут вместе с естественным порядком вещей, подчиняясь ему, — продолжает Фригга, внимательно наблюдая за ней. — Другие же, напротив, опрокидывают его. Они направляют его в четкие русла, чтобы подчинить своим целям. Это разница между полноводной рекой и оросительным каналом.
Эйлионор чувствует, как в мозгу вспыхивает искра понимания. Это концепция, которую она уже встречала, структура, которую она узнает.
— Как колдуны из Камар-Таджа¹! — восклицает она, прежде чем внутренний фильтр успевает возвести баррикаду.
Наступившую тишину нарушает лишь шелест ветра, и Эйлионор кажется, что её сердце колотится громче, чем последствия вчерашней медовухи. Она цепенеет, осознавая, что только что бросила гранату конфиденциальной информации прямо посреди королевского сада.
Фригга не вздрагивает. Она не меняется в лице. Она лишь слегка расправляет плечи, и в её ясных глазах мелькает проблеск подлинного интереса.
— Камар-Тадж? — медленно повторяет она, смакуя звучание слова. — Да, именно как они. Но это имя я не слышала уже очень давно, и уж точно не от той, кто утверждает, что прибыла из… «молчаливого» мира. Откуда ты их знаешь?
Эйлионор сглатывает, чувствуя сухость в горле. Нужно импровизировать, и делать это с той же скоростью, с какой она сканировала штрих-коды в час пик.
— Моя… моя бабушка, — бормочет она, стараясь придать голосу оттенок смутной детской ностальгии. — Она была очень привязана к старым историям. Часто рассказывала легенды о мистических искусствах, спрятанных от глаз, о колдунах, оберегавших мир из тени. В детстве я думала, что это просто сказки на ночь.
Она делает паузу, пытаясь собрать остатки той наглости, которая необходима, чтобы скрыть правду. Она делает вид, что всё в порядке, скользя взглядом по магическим фонарям.
— Но, честно говоря, Ваше Величество, раз уж я сижу в саду, парящем среди облаков, и беседую с Королевой, которая к тому же является богиней, я подумала, что, возможно, те колдуны были не такой уж странной выдумкой. Если существуете вы, почему бы не существовать им?
Фригга принимает упоминание Камар-Таджа с грацией, которая кажется Эйлионор почти раздражающей; она лишь отправляет эту информацию в архив, скрыв её за загадочной улыбкой.
— Легенды зачастую имеют более глубокие корни, чем сама реальность. А бабушки это хранительницы истин, о которых мир предпочитает забывать, — комментирует Королева, снова переключаясь на свои растения, словно разговор был исчерпан.
Затем, с обезоруживающей естественностью, она меняет курс, переводя внимание с мистических тайн на повседневную жизнь Асгарда.
— Впрочем, я надеюсь, что между уроками ты успеваешь освоиться и среди обитателей этого дворца, — продолжает она, ведя гостью по аллее, обрамленной цветами, которые выглядят как изделия из выдувного стекла. — Сиф, например, может быть… колючей собеседницей. А у моих сыновей очень разные способы оказывать почести гостям. Надеюсь, их пылкость не сбила тебя с толку во время пира.
Эйлионор чувствует, как «материнский радар» Фригги включается на полную мощность. Фригга не спрашивает, понравилось ли ей; она проверяет, как именно она, сторонний наблюдатель, каталогизирует² фигуры на шахматной доске. Это иерархический анализ, замаскированный под вежливость.
Эйлионор расправляет плечи, призывая на помощь всё свое хладнокровие зрителя, который видел слишком много фильмов, чтобы позволить божественной харизме себя очаровать.
— Это поучительный опыт, Ваше Величество, — отвечает она, сохраняя тон человека, который мысленно пишет антропологический очерк. — Тор именно такой, какого ожидаешь от наследника престола. Он настолько ярок, что порой ослепляет; кажется, будто он занимает всё свободное пространство в комнате одним только правом рождения.
Она делает небольшую паузу как миг иронии, который с Одином стоил бы ей дорого, но с Фриггой кажется почти актом интеллектуальной честности.
— Локи, с другой стороны, куда менее предсказуем в своей вежливости. Если Тор солнце, то он скорее похож на тенистую зону, где никогда не знаешь наверняка, найдешь ли ты приют или споткнешься. У них обоих есть свои плюсы и минусы, полагаю. Я оставлю окончательные выводы на потом, когда смогу узнать их лучше, если, конечно, мой визит позволит.
Эйлионор сопровождает эту фразу вежливой улыбкой, но внутри чувствует горький привкус, не имеющий ничего общего с вчерашними возлияниями. Она смотрит на Фриггу и не может отделаться от мысли, что видит её в ином свете: как молчаливую сообщницу, позволившую мужу решать судьбу целого царства и собственной семьи с хладнокровием бухгалтера. «Богиня домашнего очага,» думает Эйли, позволяя взгляду на мгновение скользнуть по связке ключей, висящей на поясе королевы. «Это ключи, которые открывают королевские покои, но, кажется, запирают на два оборота слишком много неудобных истин под уютным одеялом традиций».
Фригга, кажется, не замечает этого безмолвного осуждения, или же она просто слишком искушена, чтобы придавать ему значение. Она отходит на несколько шагов, приближаясь к большому каменному вазону, где пышный плющ вьется с почти неестественной силой, а побеги, кажется, впиваются в золотой мрамор, словно когти.
— Однажды, очень давно, я была в древней Японии, — начинает она, меняя тему с плавностью, которая застает Эйлионор врасплох. — У меня была слабость к их кимоно; у меня до сих пор их с десяток в гардеробе, почти напрасная трата места, если учесть, что я никогда не нахожу времени их надеть.
Эйлионор смотрит на неё, часто моргая. Она ожидала рассуждений об астральных потоках или этике магии, а Королева Асгарда говорит о межпространственном шопинге и нехватке места в гардеробе. Это ход, призванный разоружить? Вероятно. Но любопытство это порок, который трудно искоренить: Эйлионор решает слушать дальше, твердо намереваясь понять, к чему клонит эта богиня со страстью к восточному шелку.
— Однажды там я увидела, как лотосы поднимаются из грязи: гордые, сияющие своими белоснежными венчиками, — продолжает Фригга, поглаживая темный лист плюща. — Они плыли с такой безмятежностью, что я решила привезти семена сюда, в Асгард. Но как бы гордо они ни чувствовали себя в земном Средневековье, здесь они не продержались бы и одной зимы без моей магии, поддерживающей их.
Эйлионор следит за движением тонких пальцев Королевы. Она чувствует, что сейчас последует урок и одна из тех притч, которые Тор и Локи, вероятно, были вынуждены выслушивать веками.
— Этот плющ, с другой стороны, никогда не нуждался в моей поддержке, — продолжает Фригга. — Он, безусловно, менее очарователен, чем лотос, но бесконечно более живуч. Он нашел свой путь вверх, просто уцепившись за первую попавшуюся опору.
Фригга поворачивается к ней, и на мгновение у Эйлионор возникает неприятное ощущение, что Королева читает её похмельные мысли лучше, чем руководство по эксплуатации.
— Многие полагают, что плющ душит и убивает дерево, по которому вьется, но правда садовника иная: дерево, которое рушится под его весом, было уже слабым, уже неспособным выдержать великолепие этих объятий. В конце концов, это невероятно стойкое создание, — заключает Фригга, вновь пристально глядя на растение. — Оно способно взобраться даже на золотые стены дворца; если бы я не сдерживала его собственными руками, оно заполнило бы собой всё пространство за пределами этого сада. Плющ не нападает, понимаешь? Он просто существует с монументальной силой. Но истинное чудо кроется в его соке: это безмолвный яд, который течет, невидимый под блеском листвы.
Фригга поднимает на неё взгляд, и её спокойная улыбка совсем не разряжает напряжение в воздухе.
— Ты не можешь просто вырвать его, чтобы спастись, Эйлионор. Если попытаешься срезать его голыми руками, его сущность обожжет тебе кожу. Ему не нужны когти, чтобы внушать страх миру; ему достаточно быть недосягаемым, вечно защищенным той внутренней ядовитостью, которая отталкивает любого, кто осмелится посягнуть на его владения.
Наступает тяжелая тишина, нарушаемая лишь шорохом ветра в листве. Эйлионор замирает, на мгновение забыв о головной боли. Неужели она говорит только о растениях? Фригга была воспитана ведьмами, она видит гораздо больше, чем кажется. Ну что ж, если она хочет изъясняться метафорами, Эйлионор тоже умеет в это играть.
— Кажется, садовнику стоит быть крайне осторожным, — тихо произносит Эйлионор, встречая взгляд Королевы. — Ведь если слишком долго сдерживать такую силу, границы могут оказаться куда слабее, чем кажется. Или же… — она делает короткую паузу, — сам садовник рискует однажды обнаружить, что его руки тоже пропитались этим ядом.
— Это очень… эффективное растение, — удается произнести Эйлионор, стараясь сохранить тот самый нейтральный тон кассира, объясняющего, почему срок действия купона истек. — Хотя садовнику, должно быть, нелегко с ним управляться.
Фригга слегка улыбается, легкое движение, которое, кажется, развеивает часть тяжелой, свинцовой торжественности их беседы. Она снимает шелковую перчатку, обнажая пальцы, которые, несмотря на весь королевский вид, двигаются с мастерской точностью того, кто знает, что значит погружать руки в землю.
— Совсем нелегко, ты права, — признает она, и на мгновение в её голосе исчезает царственный резонанс, уступая место гораздо более усталым нотам матери, повидавшей слишком много зим. — Иногда таким растениям просто нужна правильная опора. Понимаешь, ошибка, которую совершают многие, заключается в убеждении, что плющ нужно укрощать или придавать ему форму, которая ему не свойственна. Если попытаешься оторвать его от опоры он погибнет; если попытаешься срезать он тебя накажет. Но если предложить ему направление, если позволить ему виться вдоль камня, способного выдержать его вес и не раскрошиться… тогда он перестает быть паразитом и становится частью самой структуры.
Она снова смотрит на Эйлионор, и на этот раз её улыбка становится тоньше, почти превращаясь в безмолвный вызов.
— Задача хорошего садовника не в том, чтобы вмешиваться силой, а в том, чтобы оставаться рядом. Сопровождать рост, не удушая его, и лишь следить, чтобы растение в конечном итоге не обвилось вокруг самого себя, задыхаясь в собственном яде. Это терпение, которое требует времени и, зачастую, мужества позволить себе немного обжечь руки ради блага всего сада.
Эйлионор чувствует озноб, не имеющий ничего общего с утренним ветерком. Неужели Фригга действительно видит, что она из себя представляет? Это проблема размером с дуб, если уж продолжать тему. И все же… она не останавливает её. Возможно, она ошибается, и плющ это просто плющ.
«Фантастика», думает она, пока в голове, словно неуместный кадр, проносится образ Дэвида Аттенборо³, объясняющего симбиоз между хищниками и паразитами. Похоже, Нэшнл Джиогрэфик вещает даже в Асгарде, а Фригга только что стала самым опасным документалистом Девяти Миров.
— Это очень… терпеливая философия, Ваше Величество, — парирует Эйлионор, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но держу пари, даже у лучшего садовника время от времени возникает искушение взять секатор и начать всё сначала, если яд становится слишком трудно контролировать.
Фригга медленно качает головой, наконец переводя взгляд на ключи у себя на поясе те самые, что открывают и закрывают тайны королевства.
— Садовник, который сдается после первого же ожога, не достоин этого звания. А самые редкие плоды, Эйлионор, почти всегда растут на тех ветвях, к которым сложнее всего прикоснуться.
Она отворачивается, давая понять, что урок окончен.
— На сегодня хватит. Ступай, отдохни и постарайся не думать слишком много о растениях. Порой они просто растут.
Эйлионор прощается поклоном, который, как она надеется, выглядит почтительно, а не как отчаянное бегство. Пока она удаляется по мраморной дорожке, она всё еще чувствует гул рун и тяжесть слов Фригги. Королева только что вручила ей карту, но забыла сказать, что та написана на языке, который обжигает при одном только прикосновении.
«Стой рядом, сопровождай, не вмешивайся,» шепчет Эйлионор про себя, как только оказывается вне пределов слышимости. «Да, конечно. Жаль только, что этот плющ имеет обыкновение стремиться захватить Мидгард, а я, честно говоря, вовсе не мраморная колонна.»
Она отбрасывает мысли о растениях и концентрируется на другом, ведь проблем и так хватает. Она идет по коридорам дворца, пытаясь применить «урок садовника» к окружающему её золотому камню. Теперь, когда она знает, что искать, руны перестали быть просто украшениями: это маленькие металлические сердцебиения. Она находит одну на основании колонны, другую, спрятанную в выемке дверной ручки. Это безмолвные приказы: «Поддерживай», «Освещай», «Закрывай». Асгард кажется ей огромным программным обеспечением, написанным на языке, который она наконец начинает компилировать⁴.
Добравшись до конюшен, она чувствует, как прохлада тени помогает унять последний гул в висках. Хримфакси ждет её, его серебристая грива, кажется, до сих пор хранит немного ночи. Седлать у коня движение механическое, возвращение к физической реальности, которое необходимо ей, чтобы сбросить напряжение после встречи с Фриггой.
— Никаких городов сегодня, красавец, — шепчет она скакуну, поглаживая его по морде. — Поедем посмотрим, где заканчивается мир.
Как только копыта Хримфакси касаются Биврёста, звук меняется. Это уже не глухой топот по земле, а кристальное пение, вибрация, которая поднимается от ног коня к спине Эйлионор. Мост это не просто путь; это автострада из твердого света, пылающая энергией такой чистоты, что у неё встают дыбом волоски на руках.
Она скачет, кажется, целую вечность, зависнув над глубоким морем, а радужные блики танцуют на её пальцах. Впереди золотой силуэт Химинбьёрга вырисовывается на фоне глубокой черноты космоса где купол, который, кажется, вырастает прямо из самого моста.
По мере приближения из тени обсерватории появляется внушительная фигура Хеймдаля. Он неподвижен, руки скрещены на эфесе Хоффунда, меча, служащего ключом к вселенной. Его глаза, того же цвета, что и наблюдаемые им туманности, устремлены на неё задолго до того, как она смогла разглядеть черты его лица.
Эйлионор не нужно натягивать поводья, она выпрямляется в седле и выдыхает, замедляя Хримфакси за несколько метров до входа.
Тишина Химинбьёрга давит на барабанные перепонки, словно физическая сила, пропитанная далеким биением миллиардов сердец, разбросанных в пустоте. Энергия Биврёста струится плотно, головокружительно, словно электрический гул; она поднимается по ногам и оседает в голове. Кажется, будто она хочет раздавить её.
Хеймдаль стоит неподвижно в центре купола, статуя из золота и стали, смотрящая за горизонт видимого. Под его взглядом Эйлионор чувствует каждую свою клеточку как фальшивую ноту в идеальной симфонии.
— Твое прибытие в Асгард ускользнуло от моих глаз, Эйлионор из Мидгарда, — говорит Хранитель. Его голос оседает в её сознании с весом гранита. — Это невозможное событие. И все же, ты здесь.
Эйлионор слезает с лошади, пытаясь вернуть себе хоть крупицу той наглости, которую использует как бронежилет.
— Мы отлично играли в прятки в моем районе в Клифдене. Вам стоило бы устроить турнир в Асгарде, для разнообразия между банкетами.
Он не моргает. Золотые глаза, безграничные, как туманности, остаются устремленными в космос. Эйлионор прочищает горло, ирония уступает место более насущной необходимости.
— Пути всё еще закрыты?
— Так и есть. Туманы окутывают пути Биврёста по приказу Отца Всего. Лишь Король или его законный наследник может велеть мне открыть проход.
Эйлионор сжимает губы, её взгляд скользит за край моста, туда, где реальность растворяется в абсолютной черноте, усеянной звездами и галактиками. Она в ловушке. Никакой поездки на Землю, никакой возможности узнать точную дату или ориентироваться в последовательности событий. Она может лишь предполагать, в какой точке временной линии находится, основываясь на острых улыбках Локи или громовых пьянках Тора. Никаких припасов для выживания, никакой чистой земной одежды. Только она, запертая в золотом музее под открытым небом.
Может, так и лучше; помимо хаоса, который разворачивается в королевской семье, Асгард в данный момент относительно безопаснее Земли. Но мысль о том, что у неё нет пути к отступлению на случай, если дела пойдут плохо, сжимает ей желудок.
«В Асгарде нет пересадочного узла. Нет припаркованных звездолетов, нет спасательных шлюпок. Всё перемещается через радугу. Проклятый асгардский империализм», раздраженно думает она. «Зачем использовать технологии, как обычные обитатели галактики, если можно телепортироваться на место с помощью фейерверков и немедленно установить иерархию власти?»
Хеймдаль проблема, но он не Чарльз Ксавье⁵. Он не может читать её мысли, он видит лишь факты. Пока голова остаётся при ней, у неё есть шанс.
— Ты здесь по какой-то конкретной причине, смертная? — спрашивает он, и на этот раз тяжесть его взгляда перемещается прямо на неё.
Эйлионор пожимает плечами, наклоняясь к прозрачному парапету с нарочитой небрежностью, от которой дрожат её пальцы.
— Просто визит вежливости. Вид, безусловно, лучше, чем в торговом центре, где я работала.
Под ней вращается вселенная, ковер из галактик и звездной пыли. Это захватывающая дух, величественная и ужасающая безмерность.
— Если ты упадешь отсюда, возврата не будет, — предупреждает Хеймдаль.
Эйлионор инстинктивно делает шаг назад, холодный озноб пробегает по спине. Она знает. Она прекрасно знает, кто вскоре выберет эту пустоту единственным отчаянным выходом. Она качает головой, отгоняя прочь сочувствие, прежде чем оно успеет укорениться. Это должно случиться. Всё уже написано в цепочке причинно-следственных связей, от которой она не может уклониться.
— Ты видишь мой дом? Клифден, — внезапно спрашивает она, её голос звучит тоньше, чем ей хотелось бы. — Как он выглядит? Меня ищут?
Она прекрасно знает, что её никто не ищет, но это то, что от неё ожидают услышать. Она задается вопросом, существует ли другая Эйлионор, оставшаяся там, тень, которая пробивает чеки, пока она играет в шахматы с богами. Хеймдаль остается неподвижен, всматриваясь в глубины космоса.
— Тебя никто не ищет, смертная. Для твоего мира, как будто ты никогда и не существовала.
Эйлионор не вздрагивает, она заставляет себя стоять неподвижно, хотя удар всё равно ощущается. Она выдавливает горькую улыбку из тех, что оставляют для истин, которые и так известны, но всё равно причиняют боль, когда их произносят вслух.
— Я не удивлена. Жить где-то долгое время не значит принадлежать этому месту. Не если нет никого, кто бы напомнил тебе, почему ты здесь.
Хеймдаль молчит бесконечно долго. Легенды гласят, что он Ванир, чужак, присягнувший на верность Одину, связанный долгом и задачей, которая держит его в плену собственного зрения.
— Принадлежность это клятва, которую мы даём себе, прежде чем дать её другим, — наконец отвечает Хеймдаль, и впервые в его голосе появляется иной оттенок, почти усталый. — Я вижу каждый уголок творения, но моё место ограничено этим золотым кругом. Одиночество это не отсутствие дома, Эйлионор. Это невозможность закрыть глаза, чтобы перестать его видеть.
Эйлионор наблюдает за профилем Хеймдаля, пытаясь представить тяжесть этого дара. Должно быть, это своего рода когнитивное одиночество, тюрьма, выстроенная из гипервосприятия: никто не может по-настоящему понять, каково это слышать крик умирающей звезды и в тот же миг шепот заговора в таверне на другом конце галактики. Это белый шум, состоящий из чужих жизней, который никогда не позволяет прислушаться к собственной.
Любой, кто придумал столь уникальную и отчуждающую роль, должно быть, был садистом. Или же тот, кто ею пользуется, приковывая человека к порогу на вечность ради безопасности трона. Эйлионор чувствует озноб, не имеющий ничего общего с космическим ветром. Впервые её знание истории кажется ей не преимуществом, а оковами. Знать, что произойдет, это своего рода миниатюрное всеведение, крошечная трещина в её голове, которая начинает пульсировать.
«Но я здесь не для того, чтобы остаться», повторяет она про себя, словно мантру, чтобы отогнать головокружение. «Спасу пару персонажей, поправлю таймлайн и найду способ вернуться в Клифден, прежде чем сойду с ума.»
Не может быть, чтобы во вселенной, состоящей из магии, рун и капризных божеств, не нашлось способа пробить четвертую стену. Или пятую. В системе всегда есть сбой, скрытый портал или забытое заклинание, которые могут вернуть её за прилавок супермаркета, где единственное, о чем нужно беспокоиться, это цена на яйца, а не судьба Девяти Миров.
— Ты очень усердный страж, Хеймдаль, — произносит она наконец, поворачиваясь к Хримфакси и плавно вскакивая в седло. — Но я надеюсь, что время от времени тебе позволена роскошь смотреть куда-то еще. Хотя бы на мгновение…
Хеймдаль не отвечает, но тишина Химинбьёрга становится, если это вообще возможно, еще более плотной. Эйлионор пускает коня рысью по радужному мосту, оставляя позади обсерваторию и человека, который не может закрыть глаза. Пока свет Биврёста пляшет под ней, она дает себе слово не смотреть слишком долго в бездну. Проблема пустоты в том, что, если смотреть в нее достаточно долго, она начинает давать ответы, к которым ты еще не готова.
Когда Хримфакси сходит с моста, звук копыт вновь становится глухим, ударяясь о камень Асгарда. «Никакой эмпатии», приказывает себе Эйлионор, сжимая поводья до побелевших костяшек. «Это просто пиксели и сценарий. Хеймдаль функция, Фригга нужна, чтобы удерживать части целого, а Локи персонаж, созданный, чтобы менять других.»
Она должна стараться оставаться над схваткой, теоретическим физиком реальности, которая ей не принадлежит, не позволяя засосать себя в драмы двора, которые она уже видела пролетающими на экране.
Она соскальзывает с седла перед конюшнями и позволяет взгляду блуждать по стойлам и загонам. У входа асгардский мальчишка пытается вычистить скакуна, который втрое больше него; он спотыкается о ведро, вода разливается с тяжелым всплеском, и он замирает, его плечи едва заметно дрожат под равнодушными взглядами проходящих мимо солдат.
Эйлионор останавливается. Звук воды на мостовой внезапно напоминает шум дождя, барабанящего по витринам супермаркета в Клифдене, и то, как крошечной она сама чувствовала себя каждый раз, когда покупатель кричал на неё из-за просроченного купона.
Не раздумывая, она подходит ближе. Она наклоняется, поднимает ведро и протягивает его ребенку, прежде чем какой-нибудь офицер успеет одарить его суровым взглядом.
— Спокойно, — шепчет она, и улыбка выходит невольной. — Даже величайшие воины начинали с того, что проливали воду. Держу пари, что и могучий Тор натворил немало бед. У меня такое чувство, что он продолжает это делать до сих пор…
Мальчишка смотрит на неё широко раскрытыми глазами, бормочет невнятное «спасибо» и возвращается к работе с удвоенной энергией. Эйлионор задерживается, наблюдая за ним чуть дольше, чем следовало бы. Она задается вопросом: есть ли у этого подмастерья имя и лицо на тех страницах, что она читала, или он всего лишь второстепенный персонаж без особой роли? А что, если ему суждено погибнуть во время нападения ледяных великанов или сгореть в пламени Суртура⁶?
Она трясет головой, пытаясь взять себя в руки, но вместо того чтобы подняться в свои покои, замирает на середине каменной лестницы. Ей не хочется оставаться запертой во дворце, не хочется размышлять над ботаническими притчами королевы или золотыми взглядами Хеймдаля.
Она возвращается в комнату лишь на время, необходимое, чтобы схватить телефон и наушники. Если уж ей суждено застрять в Асгарде, то почему бы не изучить его по-настоящему? Она выходит из Валаскьяльфа решительным шагом, готовая затеряться на улицах города и увидеть, что еще может предложить столица королевства, кроме золотых интриг. На пару часов она просто хочет побыть туристом с музыкой в ушах в мире, которого не должно существовать.
—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—
1, Камар-Таджа — монастырь и скрытая цитадель, где обучают искусству магии, по-сути это вымышленное место из американских комиксов издательства Marvel Comics. Впервые появилось в номере 110 журнала Strange Tales (июль 1963). Это скрытая земля в Гималаях, родина наставника Доктора Стрэнджа, Древнего, и злого колдуна Калуу.
2, Каталогизировать» — глагол, который означает составлять (составить) каталог чего-либо, заносить (занести) в каталог.
3, Дэвид Фредерик Аттенборо (род. 8 мая 1926 года) — британский телеведущий, натуралист, режиссёр, сценарист и писатель, один из пионеров документальных фильмов о природе. Его работы подробно рассказывают о всех формах жизни на Земле и их взаимодействии.
4, Компилировать — значит запустить процесс преобразования исходного кода программы (написанного человеком на языке программирования) в форму, которую может напрямую выполнить компьютер. Проще говоря: вы пишете код на Python, Java или C++, а компилятор переводит его в машинные инструкции (набор нулей и единиц), которые процессор понимает напрямую.
5, Чарльз Ксавьер (известный как Профессор Икс) — вымышленный персонаж серии фильмов о Людях Икс производства Century Fox, основанный на одноимённом персонаже Marvel Comics.
6, Суртур (Surtur) — это огненный демон из вселенной комиксов Marvel Comics. Он стал одним из самых грозных врагов Тора.