Глава 8. Сигрблот. Жертвоприношение ради победы
Время в Асгарде течет странно: оно измеряется не часами, а переменами в теле и свете. Постепенно исключительность пробуждения во дворце из золота перестает быть шоком, становясь просто ритмом.
Дни начинаются одинаково: с протеста собственного тела. Эйлионор быстро учится классифицировать боль, будто изучает новый язык. Есть усталость «хорошая» та, что укутывает, как тяжелое одеяло после победы, и та, что предупреждает: мышцы на пределе.
Боль становится постоянным жильцом. Это уже не острая резь первых дней, а глухое гудение в мышцах, которым Эйлионор научилась давать имена. Вот эта икра, сдавшая на гравии; вот это плечо, которое Сиф решила «исправить» с грацией кувалды.
Во дворе Сиф неумолимый наставник. Здесь нет места ни потаканию, ни той беспричинной жестокости, которой Эйлионор ждала от легендарных воителей. Замечания прилетают сухо, четко: бесконечно повторяющиеся движения, сотни раз, пока они не перестают быть сознательной мыслью и не превращаются в рефлекторный ответ. Руки быстро привыкают к хватке на коже. Плечи учатся нести груз мира, который ей не принадлежит, а дыхание… дыхание учится не сбиваться, оставаться ровным даже тогда, когда сердце разгоняется до такой степени, что отдается гулом в ушах.
Она не становится воительницей по крайней мере, пока, и, возможно, никогда не станет в асгардском понимании этого слова. Но она перестает быть хрупкой. И именно это осознание, больше, чем любые заклинания или обещания славы, позволяет ей по вечерам закрывать глаза и погружаться в сон без сновидений, наконец-то глубокий.
Сиф наблюдает, как она убирает тренировочный меч в ножны. Она не улыбается, но то, как она бросает ей бурдюк с водой, звучит почти как комплимент.
— Завтра переноси вес на левую ногу перед выпадом, а не после. Если уж хочешь умереть, то делай это ради чего-то великого, а не потому, что у тебя равновесие козленка на льду.
— Принято. Меньше козленка, больше Валькирии. Буду работать над этим в перерывах между стонами, — отвечает Эйлионор, делая длинные глотки. Железистый привкус асгардской воды очищает горло, но не снимает усталости.
Урок с Фриггой, который проходит спустя несколько часов, полная противоположность. Никакой пыли, только аромат сушеных трав и тот золотистый свет, который, кажется, исходит от самих стен солярия.
Эйлионор кладет свой смартфон на мраморный стол. Он кажется инопланетным археологическим артефактом посреди этой древней комнаты. Фригга разглядывает его, склонив голову с выражением поистине царственного любопытства.
— Ты сказала, что этот предмет твоя связь с твоей землей, — тихо говорит Королева. — Посмотрим, готова ли земля Асгарда подпитать его.
Никаких «Алаказамов» или театральных жестов в стиле Гарри Поттера. Фригга лишь слегка касается темного стекла указательным пальцем, очерчивая плавную линию, которая замыкается в точную геометрическую фигуру. Биндруна¹. На мгновение символ ярко вспыхивает кислотно-зеленым светом на поверхности телефона, а затем исчезает, впитываясь внутрь устройства.
Бип.
Экран загорается. В центре появляется значок батареи, показывающий невероятные 100%.
Эйли издает недоверчивый смешок.
— Значит… никаких кабелей, никаких розеток. Достаточно символа и намерения. Если я расскажу об этом своим друзьям в Дублине, они подумают, что я злоупотребляла запрещенными веществами. Магия это… буквально инженерия воли, не так ли?
— Это значит дать направление тому, что уже существует, Эйлионор, — отвечает Фригга с загадочной улыбкой.
Она хватает телефон, ей требуется секунда на раздумья, но порыв оказывается слишком сильным.
— Замрите на секунду? Всего на мгновение.
Она поднимает руку, выбирая ракурс для обеих. Фригга не отстраняется, она смотрит в объектив с олимпийским спокойствием. Щелк. На снимке у Эйлионор волосы растрепаны после тренировки, а на лице выражение чистого триумфа; позади неё Королева Асгарда выглядит как идеально сохранившееся полотно эпохи Возрождения.
— Селфи с Королевой. Это отправится прямиком в архив «То, во что никто никогда не поверит», — бормочет она, сохраняя изображение с почти религиозным трепетом.
Коридор, ведущий к её покоям, кажется, растягивается в бесконечную череду золотых арок и торжественной тишины, но она проходит по нему с такой походкой, в которой больше нет робости первых дней. Асгардская туника, касающаяся ног, кажется уже не такой чужой, и, почти не замечая этого, она делает танцевальное движение, полуповорот, от которого ткань шумно шелестит.
Двое эйнхериев, стоящих на страже у входа, едва поворачивают головы и одаривают её взглядом, полным ледяного неодобрения, из-под своих украшенных перьями шлемов. Эйли не останавливается, не опускает глаз; она лишь улыбается про себя, становясь еще легче на ходу.
Она достигает своей двери, входит внутрь и задвигает засов. Металлический щелчок, это сигнал свободы.
Она сбрасывает темные кроссовки одним движением ноги, оставляя их там, где они упали, и бросается к сундуку за наушниками. Быстрыми, почти лихорадочными движениями вставляет их в уши и листает экран телефона, пока не находит нужную иконку.
Синтетические, наглые звуки «Мэтириал гёрл» взрываются в ушах, ведь они куда честнее, чем придворные скальды.
~ Потому что мы живем в материальном мире…
Всё начинается с робкого движения плечами, будто Асгард может осудить её даже сквозь эти стены, но ко второму куплету она уже стоит. Она хватает с тумбочки деревянную щётку, сжимает её, как микрофон, и начинает двигаться. Это не тренировка, ей не нужно координировать ноги для выпада; это просто неуклюжие покачивания, небрежное бормотание, следующее за припевом. Она кружится на месте, не обращая внимания на асгардскую тунику, которая мешает ногам.
~ И я меркантильная девушка!
Она поет уверенно, полным, освобожденным голосом. Она смотрит на себя в зеркало, танцуя на меховом ковре в асгардском шелку, лицо блестит от пота, а эта музыка, пахнущая торговыми центрами, ирландским дождем и нормальной жизнью. Она кривит лицо в гримасе, язык показывая отражению вызов всему этому золоту, которое её окружает, но в ушах у неё только поп-музыка 80-х.
Она останавливается только тогда, когда песня заканчивается, запыхавшись и с улыбкой, которую ей не нужно никому объяснять. Она плюхается на кровать всем весом, сжимая телефон на груди, чувствуя, как заряженная Фриггой батарея пульсирует невидимым теплом против ладони.
— Асгард впечатляет… — выдыхает она про себя, пока ритм затихает. — Но попробуй выиграть войну без Мадонны в наушниках. Тогда поговорим.
Она смеётся над собой и ставит следующую песню, потому что, как бы нелепо это ни было, это всё, что у неё осталось от места по ту сторону радуги. И пока сердце постепенно возвращается к ритму всего дворца, на этой кровати, в этот момент, есть только она, её батарея на 100% и воспоминание о селфи, пахнущем домом.
Время перестает быть врагом и становится пространством. Тор, чья энергия, кажется, неисчерпаема, следит за тем, чтобы Эйлионор не оставалась взаперти среди золотых стен. Он уводит её наружу, за циклопические стены, показывая городки, кишащие жизнью, рынки, где запах свежеиспеченного хлеба смешивается с ароматами специй, у которых на Земле нет названий.
Верхом на коне мир расширяется. Хримфакси, кажется, считывает каждое её намерение с такой плавностью, что это сбивает с толку: не нужно натягивать поводья, достаточно мысли, легкого смещения веса, и конь откликается так, словно они единый организм. Галоп к утесам, где океан Асгарда низвергается в космическую бездну, возвращает ей то чувство свободы, которое, как она думала, навсегда осталось между стеллажами супермаркета.
Часто к их выездам присоединяются Сиф и Три Воителя. Через несколько дней Эйлионор перестает воспринимать их как персонажей комиксов. Вольштагг для неё больше не «тот, кто постоянно ест». Теперь это тот, кто спорит с торговцами из-за цены на копченую сельдь.
— Хильдегунд никогда не простит мне, если я вернусь домой без этого бочонка копченой сельди, — ворчит Вольштагг, пытаясь погрузить внушительную покупку на свою лошадь.
— Хильдегунд это твоя жена? — спрашивает Эйлионор, проявляя интерес. Она и так это знает, но знать что-то как читатель и слышать рассказ об этом из уст самого Вольштагга это два совершенно разных опыта.
— Мой свет, моя королева и мать моего рода! — гремит он с гордостью.
Проведя в уме быстрый подсчет и вспомнив смутные мифологические намеки, — Эйлионор выясняет, что потомство Вольштагга насчитывает целых пятнадцать детей, двое из которых усыновленные ею с Земли.
— Пятнадцать? — комментирует она с кривой усмешкой. — Что ж, полагаю, за тысячу лет жизни времени на то, чтобы плотно поработать с реестром актов гражданского состояния, предостаточно. У нас дома после второго ребенка обычно капитулируют.
Вольштагг смеется так громко, что лошадь недовольно прядает ушами. Ни один комикс никогда не мог передать истинного звучания этого смеха.
Выезды становятся идеальной возможностью для пополнения её цифрового архива. Эйлионор фотографирует Асгард так, словно боится, что, проснувшись, всё может исчезнуть, как в компьютерном сбое. Она делает селфи, лишенные всякого смысла: Тор смеется так близко к объективу, что его белоснежные зубы занимают половину кадра; Фандрал принимает позу с профессиональным тщеславием; дети Вольштагга, которые поняли потенциал этой «волшебной коробочки» раньше всех остальных. Маленькие асгардцы крутятся вокруг неё, обезумев от битов Мадонны, доносящихся из наушников, и подпрыгивая в такт музыке того мира, о существовании которого они даже не догадываются.
А еще есть Локи.
Он появляется на окраинах их вылазок как изящная тень, которая вечно кажется готовой исчезнуть, но всё равно остается. Эйлионор не форсирует сближение. Она не зовет его, не просит попозировать, не пытается сократить эту дистанцию, состоящую из веков и секретов. Она знает: любое давление с её стороны заставит его лишь бежать.
Но любопытство это физическая сила, даже для бога. Поначалу это лишь далекий силуэт, выражение выверенного раздражения. Затем, постепенно, он попадает в кадр чаще, чем того требует его достоинство. Он замирает, делая вид, что разглядывает горизонт, пока она делает групповой снимок, но Эйлионор замечает, как он чуть заметно поворачивает лицо к свету.
Ещё одна пометка в список: Локи хочет быть частью происходящего, лишь бы это выглядело как его великодушная уступка, а не как человеческая потребность. Она удерживает себя от того, чтобы закатить глаза. Сложные божества. Не дай бог его аура Принца Льда треснет из-за фильтра в Инстаграм.
Асгард тем временем продолжает наблюдать за ней. Один не вмешивается, не вызывает её к себе, не говорит с ней. Но Эйлионор чувствует его взгляд с окраин дворца, словно взгляд короля, изучающего новую фигуру на шахматной доске, которой тысячи лет. Он еще не может классифицировать её, и этот зазор неопределенности это всё, что ей нужно. Пока никто не знает, куда тебя поставить, никто не знает, как тебя использовать.
***
День Сигрблёта наступает не с трубным гласом, а с шума поспешных шагов, которые раздаются в коридорах задолго до рассвета. Слуги снуют в лихорадочной суете: огромные гобелены, изображающие победы Отца Богов, разворачивают вдоль стен Валаскьяльва, а великий банкетный зал Мьёдхалл (который поэты часто зовут «Залом мёда» из-за рек перебродившего напитка, что там текут,) украшают ветвями ясеня и факелами из смолы, пахнущими древним лесом.
Эйлионор решает игнорировать этот ажиотаж. Она запирается на тренировочном дворе, где воздух свежее, а шум готовящегося праздника доносится лишь глухим эхом.
Сиф уже там, но на этот раз не одна. Рядом с ней Хогун наблюдает за пустотой с привычным невозмутимым спокойствием, сжимая рукоять своей булавы.
— Сегодня сменим ритм, — начинает Сиф, указывая Эйлионор взять тренировочный меч. — Хогун будет атаковать тебя. Не пытайся победить, старайся лишь не попасться под удар. Используй пространство.
Хогун, кажется, даже не спешит, когда они выходят на площадку. Шаг. Два. Она отступает. Каждый раз, когда она пытается выйти из его поля зрения, он уже там, словно прочитал её движение на секунду раньше.
Эйлионор обнаруживает, что лихорадочно танцует на носочках, а дыхание в легких превращается в свист. «Блять, это похуже, чем в “Секиро²”! Если так пойдет и дальше, меня скоро запишут на курсы под названием “Как умереть с элегантностью”».
Когда Хогун разворачивает оружие для бокового удара, она инстинктивно опускает защиту.
— Слишком медленно, — комментирует Хогун, останавливая удар в сантиметре от её ребер.
Эйли бросает на него уничтожающий взгляд. Если бы Терминаторы³ прошли курсы дзен-медитации, они выглядели бы именно так.
Сиф подходит со спины, выпрямляя её резким ударом между лопаток.
— Не смотри на его оружие, смотри на его плечи. Тело выдает намерение раньше, чем рука успеет дернуться. Снова.
Спустя час руки дрожат так сильно, что даже просто держать меч прямо кажется упражнением высшего пилотажа. Пот заливает глаза, пыль противно липнет к щекам.
— На сегодня хватит, — объявляет Сиф, вкладывая меч в ножны. — Для той, кто проводила дни, разглядывая пачки замороженного горошка, сегодня ты почти была похожа на человека, который знает, что делать с клинком.
Эйлионор упирается руками в колени, чтобы не рухнуть, пока легкие горят при каждом вдохе. Она поднимает голову, вытирая лоб тыльной стороной ладони. «Ну да, конечно, героиня фэнтези. Если кто-то сейчас попробует заглянуть мне в душу пронзительным, магнетическим взглядом, у него, скорее всего, начнется приступ астмы, просто глядя на меня».
— С-спасибо… я думаю, — выдавливает она, стараясь придать голосу хоть каплю оставшегося достоинства. — Я п-попрошу написать это на своей могиле: «Одобрена Сиф. Неплохо управлялась с заморозкой и клинками». Это, определенно, пик всей моей жи… моей социальной карьеры.
Сиф подходит к ней, хватает за руку и решительно ставит на ноги.
— Идем. Ты не можешь появиться на королевском банкете, воняя, как тролль из Нижнего Мира после марш-броска. Я отведу тебя в купальни.
Она утаскивает её из двора в ту часть дворца, что отведена под термальные источники. За тяжелыми бронзовыми дверями воздух внезапно становится горячим и насыщенным паром. Это царство асгардских женщин: лабиринт ванн, высеченных в белом мраморе, наполненных водой, которая бьет ключом прямо из недр скалы и обогащена солями и маслами с ароматами сандала и цитрусовых.
— Здесь нет скидок по дисконтной карте, Эйли, — шутит Сиф, приглашая её погрузиться в восстанавливающее тепло. — Только вода, благословленная рунами, и тишина, необходимая перед бурей банкета.
Эйлионор соскальзывает в горячую воду по сантиметру, стараясь не устроить цунами, которое услужливо рисует её привыкшее к неудачам воображение. Отполированный мрамор под ногами скользкий до ужаса; последнее, что ей нужно это вылететь из ванны с позором на глазах у богини войны. Когда вода наконец доходит ей до плеч, тепло укутывает тело, словно одеяло. Лопатки, напряженные от недавней тренировки, расслабляются с дрожью, в которой смешались облегчение и острая боль.
Сиф погружается в нескольких метрах от неё, подняв лишь крошечную волну с той непринужденностью, которая присуща человеку, имеющему стальной контроль над каждой своей мышцей. В её наготе нет ни капли смущения, только спокойное осознание силы тела, покрытого мелкими шрамами от стали.
Они начинают говорить о пустяках, а затем Сиф жалуется на балансировку клинков из Ванахейма или на то, что Хогун умудряется быть смертоносным, даже не сбив дыхания. Голос Сиф звучит глухо сквозь пар, пока она вспоминает стычку на границах Риа.
Эйлионор наблюдает за ней с другого края ванны, откинув затылок на мраморный бортик. В комиксах она и Тор были золотой парой, сюжеты с многовековой историей, эпическими сагами и песнями в тавернах. В фильмах Сиф свели к меланхоличной тени безответной любви, пока он терял голову из-за Джейн Фостер, которая в бумажной версии даже успела побывать Богом Грома. Чудеса компании Марвел и её беспощадных перезапусков.
И всё это благодаря Силе Одина…
Этот своего рода универсальный чит-код, способный переписать биологию, изменить ёттунскую природу Локи или лишить Тора его сил одним метко брошенным шепотом. В теории мечта любого смертного. На практике гарантированный смертный приговор для неё. В этом месте наличие слишком большой силы равносильно тому, чтобы нарисовать у себя на лбу гигантскую мишень и заорать: «Эй, Танос, начни с меня».
Нет, спасибо. Куда лучше оставаться болезненно, жалко человечной. Достаточно хрупкой, чтобы скользить в «мертвых зонах» сюжета, пока никакой межгалактический суперзлодей не решил использовать её в качестве боксерской груши. Слишком много силы, слишком много ответственности. Человек-паук не даст соврать.
— Сиф, — начинает Эйлионор, слегка выпрямляясь. — Между тобой и Тором… когда-нибудь было что-то? Я имею в виду, помимо войны.
Воительница внезапно замирает, уставившись на пар, который рассеивается над мрамором, и Эйли почти готова взять свой вопрос обратно.
— Нет, — отвечает Сиф. — Мы друзья детства. Товарищи по оружию. Не более того.
Эйлионор не настаивает. Она смотрит, как Сиф изучает мрамор, и мысленно вычеркивает из головы пятьдесят томов комиксов Марвел: это таймлайн фильмов, тот, где Сиф отправлена во «френдзону» по сценарию и низведена до роли той, что смотрит на трон издалека.
— А ты? — парирует Сиф, резко оборачиваясь. — Был ли кто-то на Мидгарде? Воин, который ждет твоего возвращения?
Эйлионор едва не захлебывается водой.
— Воин? В Клифдене? В лучшем случае там был кладовщик из «Лидл⁴», который подкатывал ко всем подряд, оставляя записочки на лобовом стекле, — она трет мокрое лицо, фыркая. — Нет, поверь. Романтический ландшафт моей родины напоминал постапокалиптическую пустыню. Одна моя подруга говорила, что у меня слишком завышенные стандарты, но правда в том, что мужчины это безнадежное дело. Или, может, я просто предпочитаю двухмерных парней из Плэй-Стэйшн.
Она потягивается в горячей воде, вскидывая руки над головой. Движение обнажает левый бок, и Сиф тут же замечает темное пятно на ребрах.
— Эй, воительница, — окликает её Сиф.
Эйлионор слегка вздрагивает. «Воительница». Так её называла Эмбер. На мгновение пар в термах кажется туманом дублинского вечера.
— Что это за знак? Татуировка? — спрашивает Сиф, приближаясь. — У нас они тоже есть, в честь побед или кровавых клятв.
Эйлионор опускает взгляд на маленького стилизованного рыжего кота, почти выцветшего от воды.
— Да так, мой «кровавый пакт» был заключен с толстым блондином по имени Рори. Котом моей бабушки, — она касается запястья, там, где линия чернил движется вместе с сухожилиями. — Никаких славных битв. Только семь килограммов оранжевой шерсти и когти. Он использовал меня как подушку, пока я пыталась доделать уроки. Он был единственным во всем графстве Голуэй, кто не выносил мне мозг, так что я сочла справедливым отдать ему дань уважения.
Он был не единственным, кто заставлял её чувствовать себя… целой. Она не говорит об Эмбер, но эта мысль сжимает желудок, словно тисками: тот день, когда они набили татуировки вместе, нервный смех из-за иголки, руки, сжатые так крепко, будто одного этого прикосновения было достаточно, чтобы выдержать тяжесть всего мира. Ей не хватает её. Ей не хватает кого-то, кто умеет читать её молчание, не заставляя объяснять каждое слово.
Сиф медленно кивает. Кажется, она уловила нечто между строк нечто большее, чем просто кот и детские воспоминания.
— Знаки, которые скрепляют нас, значат больше, чем оружие, — произносит она, а затем, заметив, как Эйлионор внезапно напряглась, решает сменить тон. — Это не мое дело, но… у вас на Мидгарде так принято? Заключать кровные союзы с мелкими кошачьими?
Эйлионор фыркает и проводит рукой по воде, поднимая брызги.
— Поверь, Сиф, иерархия там ровно противоположная. Они не обсуждают твои приказы просто потому, что считают тебя своим личным официантом. Ты их кормишь, чистишь лоток, а взамен они даруют тебе привилегию не отгрызть лицо, пока ты спишь. Это идеальное дипломатическое соглашение.
Сиф растирает плечо маслом, пахнущим можжевельником, наблюдая за Эйлионор, которая, кажется, готова провалиться сквозь толщу воды.
— Надеюсь, ты не собираешься сидеть там, пока у тебя не вырастут жабры, — говорит Сиф, нарушая молчание. — Сегодня вечером Валаскьяльв будет похож на сумасшедший дом. Клятвы Сигрблёта делают мужчин еще глупее, чем обычно. Они дают обещания, которые не могут сдержать, просто чтобы впечатлить Царя или… ну, или кого угодно, у кого в руках есть кружка.
Эйлионор выбирается из воды, её рыжие волосы прилипают к спине, словно водоросли. Фандрал что-то рассказывал ей за завтраком. Это не было обнадеживающе.
— Клятвы, кровь, разбрызганная повсюду, и вареное мясо. Звучит как кошмар любого санитарного инспектора, Сиф. Но признаю, мне любопытно. У нас дома самое близкое к героической клятве это обещание пойти в спортзал в понедельник, чтобы с позором сорваться во вторник.
Сиф усмехается, отчего вода вокруг её плеч едва заметно колышется.
— Никто не нарушает клятв сегодня вечером. Или, вернее сказать, тот, кто нарушает, не проживет долгую или достойную жизнь после этого. Один не забывает слов, произнесенных перед Брагафуллем.
Слова воительницы бьют её прямо под дых, они ледяные, несмотря на пар в купальне. Эйли смотрит на капли воды, стекающие по рукам. Она догадывалась, к чему всё идет, но от деталей асгардской бюрократии комиксы Марвел кажутся безобидной литературой для детского сада. Здесь контрактные обязательства оплачивались кровью.
— Сиф, — говорит она, упираясь руками в край, чтобы выбраться из ванны. Она хватает белое льняное полотенце, прижимая его к груди. — Насчет того ритуала с кровью на одежде… мне правда придется работать кузовным цехом на автомойке, или есть какой-то элегантный способ увернуться от брызг?
Сиф бросает на неё забавленный взгляд, надевая свою нижнюю рубаху.
— Если увернешься то оскорбишь богов. Если оскорбишь богов то неудача будет преследовать тебя всё лето. Но не бойся, воительница… — она делает паузу, глядя на татуировку кота на боку Эйлионор. — Я одолжу тебе темный плащ. На нем кровь видна меньше, и ты будешь выглядеть почти как одна из нас.
— Почти, — бормочет Эйлионор. — Надеюсь, мой телефон не страдает аллергией на ритуальные жертвоприношения. Мне жизненно необходимо сфотографировать Тора, когда он будет пытаться выглядеть торжественно с бородой, перепачканной в супе.
Сиф качает головой, но в её взгляде появляется новая теплота. Она вытирает волосы резким, почти яростным жестом.
— Думаю, служанки принесут тебе что-то подходящее. Постарайся не выглядеть как мешок зерна, только что выгруженный в порту.
Эйлионор морщит нос, с тоской глядя на свою тунику, испачканную в пыли, и темные брюки.
— Никаких брюк? Даже какой-нибудь элегантной версии с золотой вышивкой?
— Нет, — отвечает Сиф, изучая её голову с критическим взглядом, который не сулит ничего хорошего. — И твои волосы… это катастрофа. На вечер их следовало бы заплести как положено, но я ужасна в таких делах. Для этого нужно терпение, которого боги мне не отсыпали. Я предпочту заточить меч, чем сражаться с узлами.
Эйлионор фыркает:
— Опять косички. Надеюсь, они не будут строить у меня на голове ту конструкцию, которую носит Королева. Не хотелось бы потерять равновесие и закончить вечер лицом в медовухе.
Сиф усмехается, направляясь к выходу:
— Высокие прически это удел замужних женщин, Эйли. Ты будешь носить их распущенными, с парой плетений, чтобы волосы не лезли в тарелку. По крайней мере, этой ошибки в этикете ты избежишь.
***
Эйлионор направляется в свою комнату, а влажные волосы продолжают капать ей на спину, оставляя темные пятна на тренировочной тунике. Не успевает она отодвинуть засов, как в дверь стучат с военной точностью. Когда она открывает, то видит перед собой двух служанок, которые явно не привыкли слышать «нет» в качестве ответа.
— Мы от Царицы, — начинает первая, оглядывая её с той же безжалостностью, с какой музейный директор смотрит на вандала с баллончиком краски. — Её Величество желает избежать того, чтобы ваше присутствие оскорбило банкет ошибками в этикете. Или чтобы кто-то смеялся над вами, как те рододендроны вчера днем.
Эйлионор отступает в сторону, пропуская их. «Спасибо за порцию уверенности в себе, Фригга. Поистине материнская забота». Импульс объявить о внезапном приступе холеры, забаррикадироваться внутри и слушать Грин Дэй в наушниках до 2027 года становится почти невыносимым.
Женщины раскладывают на кровати два варианта нарядов, словно готовят тело к особенно пышной панихиде. Один лесного зеленого цвета, который слишком напоминает стиль «Храброй сердцем⁵», клише, которого ей хотелось бы избежать; другой глубокого сливового оттенка, почти черного в складках, с краями, расшитыми состаренным серебром.
— Фиолетовый. Без всяких сомнений, — решает она, касаясь тяжелой ткани. Это её цвет, единственный, который, кажется, не желает быть поглощенным вездесущим золотом Асгарда.
Затем дело доходит до обуви. Эйлионор берет её двумя пальцами, глядя с помесью ужаса и антропологического интереса. Туфли жесткие, с острыми носами, лишенные всякого представления об эргономике, открытого за последние три столетия.
— Скажите, что вы шутите. Меня сбросят с Бифрёста, если я появлюсь в своих кроссовках? Нет, серьезно, они выглядят так, будто вышли из учебника по пыткам позднего Средневековья.
Асгардки обмениваются недоуменными взглядами, словно она только что заговорила на мертвом языке, и качают головами. Модели «базовый» не существует. Существует только протокол.
— Удачи, — бормочет Эйли, когда они указывают ей на стул перед зеркалом. — Потребовалась бы магия, чтобы укротить этот лес.
Пальцы служанок движутся по её волосам с такой скоростью, что у нее перехватывает дыхание. Здесь нет той деликатности, что у парикмахера в Дублине; это настоящая архитектурная работа. Они плетут мелкие венцы, начинающиеся от висков, и закрепляют их на затылке кольцами из вороненого металла, которые звенят при каждом её движении, позволяя остальной массе рыжих волос свободно спадать вниз дисциплинированными, упорядоченными волнами, которые ей совсем не присущи.
Когда женщины исчезают с шелестом шелка, в дверь стучат, но на сей раз тише. Входит Сиф, принеся с собой резкий запах дождя. В руках она держит антрацитово-серый плащ, поток тяжелой шерсти, который, кажется, создан специально для того, чтобы заработать сколиоз еще до того, как дойдешь до тронного зала.
Эйлионор смотрит в зеркало и не узнает себя. Девушка, пробивавшая штрих-коды в супермаркете, исчезла под слоями ткани, которые весят как половина доспеха.
«Ладно, признаю. Если бы HBO⁶ искали королеву для высокобюджетного спин-оффа, я бы только что с легкостью прошла прослушивание.»
Она встает, ощущая жесткое давление корсета, который держит её спину прямой, навязывая ей самоуверенность, о наличии которой она и не подозревала. Туфли заставляют её расправить плечи. Она касается холодного металла браслетов, а затем переводит взгляд на плащ в руках Сиф.
— Значит, время крови и славы? — спрашивает она, и её голос звучит тверже, чем она ожидала.
Сиф накидывает ей на плечи плащ, резким движением застегивая фибулу в форме волка.
— Кажется, я собираюсь на войну, а не на ужин, — комментирует Эйлионор, проверяя на прочность жесткость корсета.
Сиф, уже облаченная в свои темные кожаные доспехи, поправляет на ней плащ. От тяжести шерсти Эйли едва не покачивается.
— Это одно и то же, Эйлионор. В том зале слова режут острее секир, а взгляды могут объявить войну еще до того, как будет разлита медовуха. Считай это своим щитом.
Эйлионор смотрит на свои руки: короткие ногти, несколько едва заметных мозолей, оставшихся после тренировок последних дней. Затем она переводит взгляд на свое отражение. Глубокий фиолетовый цвет платья делает её рыжие волосы почти вызывающе яркими, вплетая её в этот золотой и жестокий мир.
— А что насчет крови? — спрашивает она, поглаживая ткань плаща.
— Эта шерсть обработана животным жиром и древними молитвами, — отвечает Сиф с полуулыбкой. — Кровь просто стечет. Как критика от «Кэрен», да?
Эйлионор выдает короткий смешок резкий звук, который облегчает тяжесть у неё на груди. Она расправляет плечи.
— Ладно. Веди меня на этот банкет. Я готова к благословениям, брызгам крови или к чему там еще. Но если Тор попытается напоить меня из черепа я сбегу.
***
Воздух во дворе Валаскьяльва плотный, пропитанный дымом с запахом жженой смолы и жареного жира. Под рассеянным светом Асгарда нет четких теней, лишь латунный блеск, который на закате делает всё: камни, лица, лезвия невыносимо резким. Пронзительный ветер, спускающийся с горных вершин, удерживается в узде лишь жаром десятков монументальных жаровен.
Эйлионор идет рядом с Сиф. Молча, сосредоточившись лишь на том, чтобы координировать шаг, скованный неудобной обувью, с тяжестью плаща, тянущего её назад. Она сжимает края серой шерсти так, что костяшки пальцев белеют, заставляя себя смотреть прямо перед собой.
Их не ждет священная тишина на церемониальной площади. Толпа, сгрудившаяся на нижних уровнях, издает постоянный гул, приглушенный шепот, вибрирующий от ожидания и голода: звук народа, который жаждет увидеть кровь жертвы. За оцеплением эйнхериев их доспехи отражают пламя прерывистыми вспышками, смыкая ряды в стену из золотых и стальных статуй.
Сиф уверенным шагом ведет её к дальнему краю площади. Там, в конце короткой лестницы, пространство открывается алтарю. Это не декорированный монумент, а блок темного, ноздреватого и древнего камня, который рассекает белизну окружающего мрамора. От его основания отходят тонкие желоба, прорезанные в полу, чтобы направлять кровь к краям площадки неприкрытая жестокость, которая даже не пытается спрятаться за красивыми украшениями.
Эйлионор сразу узнает Тюра. Предводитель эйнхериев это колонна из мышц и шрамов, человек, который кажется самим воплощением военного устава. Рядом с ним женщина с волосами цвета жженого апельсина, собранными в косу, которая жестко лежит на плече, двигается без единого лишнего жеста.
Эйр. У главного лекаря взгляд человека, который видел слишком много разделанной плоти, чтобы поддаться очарованию фанфар славы. Её руки, привыкшие сшивать солдат в Палатах исцеления, сейчас держат медную чашу с той же методичной холодностью, с какой она промывает раны.
Королевская семья четко вырисовывается на фоне латунного неба. Один сидит в центре, закованный в церемониальные доспехи, настолько матовые, что они словно поглощают свет жаровен, а не отражают его. Справа от него Фригга закутана в плащ из соколиных перьев, подрагивающий на ледяном ветру. Два сына стоят по бокам. Тор широко расставил ноги, высоко поднял подбородок, и взгляд его уже прикован к алтарю, у него вид человека, который собирается смотреть финал Супербоула⁷ с лучшего места на стадионе.
Локи, напротив, остается на шаг позади. Зелено-серебряная тень, изучающая площадь с такой неподвижностью, от которой веет расчетом. Он не похож на израненного изгоя из кино: ни следа колебаний. У него такая же прямая осанка, как у Одина, та же беспощадная невозмутимость. Какой там «избитый щенок» из Марвел это настоящий Сефирот⁸ Асгарда: у него вид того, кто с отличием закончил курс династического цинизма и теперь пришел получать свои дивиденды.
Только когда Сиф сокращает расстояние, Эйлионор с ужасом понимает, что та ведет её вовсе не в укромный уголок. Она ведет её прямо туда, на эту золотую и жестокую передовую, в паре шагов от темного камня и желобов, которые ждут своего наполнения. «О, фантастика. Первый ряд. Как в зоне брызг в «Фантазии⁹», где везде стоят таблички, предупреждающие, что ты весь будешь в воде. Только здесь жидкость это не хлорированная вода из аттракциона.»
Сотни глаз впиваются в неё одновременно, сканируя с головы до ног, и тяжелая ткань платья внезапно кажется чересчур тесной. Она чувствует, как ропот толпы нарастает по мере того, как они направляются к остальным Трём Воинам, уже выстроившимся по бокам от Тора. Первобытный инстинкт кричит ей опустить голову, сжаться внутри антрацитовой шерсти, чтобы не быть линчеванной этой ареной гигантов. Вместо этого она стискивает зубы, заставляя себя держать подбородок высоко, хотя пальцы, спрятанные под плащом, превращают край ткани в лохмотья.
— Стой смирно, — шепчет Сиф, не оборачиваясь, пока они занимают места в полукруге. — Дыши. Ты не добыча, ты гостья короны.
Неподалеку Тор перехватывает её взгляд и одаривает сияющей улыбкой, вскидывая кулак и имитируя жест поддержки, словно подбадривает её перед дракой у паба в Клифдене. Вероятно, это должно было помочь, но получить порцию фанатской поддержки от двухметрового полубога на глазах у десяти тысяч человек, жаждущих крови, значит лишь утроить её панику.
Локи, напротив, бросает на неё беглый взгляд. Всего секунда и ровно столько, чтобы заметить её бледность и ту «невидимую грелку», которая ей сейчас была бы жизненно необходима для желудка, после чего он возвращается к созерцанию алтаря с неподвижностью изваяния. «Спасибо за поддержку, Лучик Света. Всегда рада.» Эйлионор недовольно поджимает губы.
Один единственный, кто не шевелится. Он не поворачивается, почти не дышит. Это массивная фигура из матового золота, впившаяся взглядом в точку пустоты, узловатая рука сжата вокруг древка Гунгнира. Золотое копье замерло, вбитое в землю, тяжелое и непоколебимое, ожидая, когда старик решит дать сигнал к началу бойни.
Еще не звучат песнопения, еще не играет музыка. Только тот низкий гул толпы, давящий на янтарный закатный воздух. В этой пустоте, сотканной из ожидания и сбивчивого дыхания, снизу, от подножия лестницы, доносится новый звук: тяжелый, ритмичный цокот копыт по мрамору.
Четверо послушников в туниках из грубого льна, выглядящих блекло на фоне всего этого золотого блеска, выступают вперед, ведя жертву. Это вепрь чудовищных размеров, создание, словно вышедшее из эпохи, предшествовавшей человеческой памяти, со щетиной темной, как сырая земля, и изогнутыми клыками, скрепленными серебряными кольцами.
Зверь идет прямо, с остекленевшим взглядом и показным спокойствием, едва удерживаясь на ногах. Плотный дым, струящийся из кадил¹⁰ послушников, пахнет жжеными травами и смолой; они подавили в нем все инстинкты, оставив лишь ноги, чтобы дойти до камня. Эйлионор заставляет себя не отводить взгляд, но брови её хмурятся. Она представляла себе хрюканье, пену у рта, солдат, вынужденных упираться ногами, чтобы удержать его на веревках. По крайней мере, это была бы борьба. Вместо этого зверюга движется как НПС¹¹ с забагованным искусственным интеллектом, груда мышц на дистанционном управлении, сама идущая на стену. Эйли снова принимается терзать плащ: здесь нет никакой истории, нет альтернативной концовки. Есть только заранее проложенная траектория.
Когда вепря подводят к темному камню, воздух вокруг алтаря словно становится холоднее. Эйлионор переводит взгляд с вепря на Тюра, который ждет в тени, держа руку на церемониальной рукояти. В кино об этом не было ни слова. Где та золотая и чистенькая процессия, к которой она привыкла? Здесь нет никакой цензуры для прайм-тайма¹², только ощущение, что она сделала шаг за точку невозврата.
Затем Один поднимает Гунгнир.
Основание копья ударяется о мрамор с сухим стуком и ударная волна расходится по площади, перехватывая дыхание. Ропот толпы обрывается на полуслове, оставляя после себя внезапную тишину, настолько плотную, что в ушах начинает звенеть. В этой пустоте Эйлионор перестает терзать плащ.
Тишина почти мгновенно заполняется гальдром. Голоса эйнхериев и жрецов взрываются ритмичным, гортанным пением, в котором нет ничего от небесных мелодий. Это вибрация, сотрясающая грудную клетку, первобытный бит, от которого, кажется, пульсирует сам мрамор под её слишком тесными туфлями. Рядом с ней Сиф подстраивается под ритм: её дыхание синхронизируется с голосами толпы, взгляд устремлен вверх, полон гордости. Эта волна звука проникает под кожу, заставляя сердце биться чаще, а кровь бежать по жилам слишком быстро. В этом хоре есть что-то пугающе головокружительное, первобытное ожидание, которое перехватывает дыхание и приковывает её к месту, вопреки отвращению, подступающему к горлу.
Тюр делает шаг вперед, выходя из тени алтаря. Он фиксирует голову вепря, вцепившись в один из серебряных клыков, и одним движением, вложив в него весь свой вес, вскидывает церемониальный клинок.
Движение настолько быстрое, что почти невидимое: вспышка металла перерезает глотку огромного зверя с влажным хлюпающим звуком. Сухой щелчок, за которым следует тяжелый шум крови, с силой бьющей ключом и бурлящей в медной хлаутболли¹³.
Зверь не издает ни звука. Под действием церемониальных дурманов и точного удара его ноги медленно подкашиваются. Он оседает вперед, его исполинская туша плавно укладывается на темный алтарь, а тепло жизненной влаги поднимает облако пара в прохладном воздухе вечера.
«Да куда же я, черт возьми, попала?» желудок сжимается, непроизвольный рефлекс пытается подавить вкус желти, пока странная ритмичная вибрация песнопений отдается где-то глубоко внутри. «Где обтягивающие трико и ослепительные улыбки? Где насыщенные цвета фильмов Тайки Вайтити¹⁴? Сценарист явно сменился на Квентина Тарантино¹⁵ прямо посреди производства, и никто не удосужился предупредить Дисней.»
Рядом с Тюром Эйр держит чашу с обнаженными до локтя руками, на коже которых уже виднеются красные брызги. Она двигает руками с методичной точностью хирурга, и ни один мускул не дрогнет на её лице, пока медь наполняется.
Тюр окунает ветвь ясеня (хлаутейн) в густую жидкость.
Эйлионор наблюдает за тем, как поднимается рука. Широкий жест, тяжелый от красного цвета, рассекает воздух резким движением кисти. Капли летят, вычерчивая темные дуги, прежде чем обрушиться на камень, на золотую грудь Одина и на одежды Фригги. Никто из них не отстраняется ни на миллиметр.
Её первый инстинкт зажмуриться, съежиться под плащом, сбежать от этого безумия, кричащего у неё в мозгу. Но взгляд Фригги, мимолетное мгновение ледяного давления на лице, приковывает её к месту. «Не двигайся.»
Затем кровь попадает на неё. Она теплая. Живое, липкое тепло, которое пачкает скулу и марает шею. Одна капля медленно скользит вдоль горла, забираясь под фиолетовый шелк платья. Железистый запах, властный и сладковатый, заполняет ноздри. Тело деревенеет в приступе отвращения, который приходится буквально задавить в горле, в то время как песнопения толпы продолжают вбиваться в ритм её собственного сердца. Ей хочется оттереться, хочется кричать, что это безумие, что это варварство, замаскированное под святость.
Рядом с ней Тор делает глубокий выдох. Его лицо исчерчено красными полосами, а глаза распахнуты в неистовом экстазе, от которого она невольно делает шаг назад. Это не дружелюбный супергерой с большого экрана, который угощает всех выпивкой. Его зубы обнажены в безмолвном оскале, дыхание тяжелое и прерывистое это дыхание бога войны, только что получившего свою дань.
Трое Воинов вокруг него утратили всякие следы своей трактирной разгульности; теперь это темные, неподвижные тени, чьи руки намертво вцепились в оружие.
Эйлионор переводит взгляд в сторону, ища Локи, надеясь найти хоть крупицу нормальности. В конце концов, в фильмах он был тем самым элегантным персонажем, который презирал грубость воинов.
Но темное пятно отмечено на его виске и потек крови, стекающий по щеке. Локи не вытирается. У него нет ни тени отвращения, он не отодвигается. Он стоит неподвижно, позволяя крови засыхать на коже с тем же равнодушием, с каким человек смахнул бы пылинку с пиджака. Эта естественность леденит её кровь сильнее, чем сам ритуал.
Пока последние отголоски гальдра затихают в холодном воздухе, святость уступает место техничной и жестокой суете. Послушники набрасываются на тушу вепря с короткими лезвиями, разделывая животное прямо на камне. Куски жира летят в жаровни, поднимая густой черный дым, а мясо на вес растаскивают по направлению к кухонным котлам.
Словно кто-то нажал невидимый выключатель, напряжение спадает. Ропот толпы растворяется в грохоте тысяч сапог, дружно движущихся к порталам дворца.
— Добро пожаловать в Асгард, Эйлионор, — шепчет Сиф у неё под боком.
«Добро пожаловать, в мою задницу. И ни хуя подобного.»
Эйлионор не отвечает, стискивая зубы до боли в челюсти, лишь бы не дать им задрожать. В видеоиграх это выглядело как легкая прогулка. Кратос купался в крови богов, и это казалось самым крутым, что можно было придумать; никто никогда не упоминал, что когда она начинает сохнуть, кожа сильно стягивается, а железный запах остается в горле, не собираясь уходить.
Она отворачивается от дымящегося камня и следует за Сиф через бронзовые ворота, ведущие в атриум Зала Медовухи.
Внешний холод обрывается резко. Воздух здесь это влажное, плотное объятие, пропитанное теплом, пахнущим можжевельником и сосновыми иголками, раздавленными в жаровнях. Вдоль базальтовых стен в молчании стоят служанки. Еще до того, как Эйлионор успевает протянуть руку к щеке, одна из них с плавным поклоном оказывается перед ней.
Сиф резким движением отстегивает застежку плаща и вручает его женщине. Эйлионор поступает так же. Тяжесть антрацитовой шерсти соскальзывает с плеч, но облегчение длится лишь мгновение: без этой защиты она чувствует себя голой. Темное пятно на скуле и шее теперь бросается в глаза, как непристойное оскорбление на фоне глубокого фиолетового цвета платья.
Слуги несут золотые блюда с чеканкой, вода дымится, нагретая раскаленными камнями.
Эйлионор наблюдает, как Тор хватает белую льняную ткань, источающую ароматный пар. Он с остервенением трет лицо, отчего кожа становится пунцовой, и тихо смеется с Вольстаггом, словно эта кровь лишь пыль, скопившаяся после футбольного матча в Клифдене. Неподалеку Локи берет свой лен, используя лишь кончики пальцев. Прикладывает его к виску, на секунду закрывает глаза, наслаждаясь теплом, а когда отнимает его, лицо вновь становится чистым. Он поправляет кожаный воротник, ни единой кляксы, выдающей его участие в двухминутном забое.
Когда служанка протягивает ей лен, Эйлионор хватает его как спасательный круг. Можжевеловый пар заполняет ноздри, наконец перекрывая железный шлейф, намертво прилипший к горлу.
Она прижимает ткань к щеке; засохшая кровь размокает, стекая розовыми ручьями. Она трет с усердием, с какой-то одержимой яростью, пока не чувствует, что кожа начинает гореть.
— Не усердствуй, — бормочет Сиф, методично вытирая костяшки пальцев. — Если продолжишь в том же духе, будет выглядеть так, будто тебя кто-то пытался придушить. Твоя кожа кажется довольно нежной…
Эйлионор замирает, сжимая в пальцах испачканную ткань. «Конечно, нежная. В корейском уходе за кожей было десять этапов, гиалуроновая кислота и тканевые маски с коллагеном, купленные по скидке в Бутс¹⁶, а не плазма допингового¹⁷ вепря. Но эй, у каждого свои бьюти-ритуалы.»
Она смотрится в отполированное бронзовое зеркало, висящее на стене: косички на месте, металлические кольца блестят под факелами, кожа снова чистая, пусть и покрытая красными пятнами. В атриуме остается только запах жженых трав и приглушенный топот шагов, направляющихся к монументальным двойным дверям.
— Теперь ты готова, — говорит Сиф, поправляя ей выбившуюся прядь жестом, который граничит с воинской лаской. — Запомни: ешь не спеша, пей только если необходимо и, ради богов, не говори о политике с Тройкой Воинов, если они уже осушили три рога.
Двери Зала распахиваются. Свет тысяч свечей взрывается о золотые стены, и запах крови окончательно сменяется ароматом свежеиспеченного хлеба и меда. Эйлионор делает глубокий вдох, выпрямляет спину под ледяным и золотым взглядом двора и переступает порог.
Тепло Медового чертога обрушивается на Эйлионор с силой физического объятия, принося с собой сладкий медовый дух и смолистый запах дубовых дров, горящих в монументальных каминах. Если снаружи Асгард это мрамор и кровь, то здесь резной дуб, золото и густой воздух, напоенный ароматами смолы и свежего хлеба, от которого мгновенно оттаивает холод, застрявший в костях.
С бокового помоста скальды перебирают струны тальхарп. Скрежещущие, древние звуки флейт сплетаются с глухим стуком барабанов из волчьей кожи словно глубокая, ритмичная вибрация, которая не просто доходит до ушей, а сотрясает грудную клетку, синхронизируясь с сердцебиением.
Сиф уверенной рукой на плече направляет её к длинному столу из темного дуба, неподалеку от королевского подиума. Трое Воинов уже здесь: доспехи расстегнуты, лица раскраснелись.
— Первая кровь не забывается, да? — Вольстагг встречает её хохотом, от которого трясется вся его борода, а глаза подернуты туманом ностальгии. — Я до сих пор помню свой первый Сигрблот. Я был молод, ловок и…
— И это было примерно восемьдесят килограммов назад, мой пышный друг, — перебивает его Фандрал, подмигивая Эйли, пока он поправляет свой безупречный ус. Хогун молчит, ограничиваясь кивком, который кажется признанием её статуса, в то время как Сиф качает головой и протягивает Эйлионор костяной инкрустированный тяжелый рог, с холодным металлическим наконечником.
Аромат хейдрунского меда поднимается густой волной, словно янтарное обещание, сияющее собственным светом. Эйлионор сжимает его, с легкой тревогой осознавая, что у рога нет плоского дна: его нельзя поставить. Либо держишь в руке, либо осушаешь. «Этот дизайн, кажется, специально создан для ритуального алкоголизма,» думает она, наблюдая, как на её глазах выстраивается иерархия власти.
В конце зала, на возвышении, восседает королевская семья. В центре, на троне из золоченого дуба, Один. Справа от него Фригга со сложенными на коленях руками, а рядом с ней Тор, который занимает всё пространство, широко расставив локти на столе и поднеся золотую чашу к губам. Локи сидит с другой стороны, слева от отца. Между его креслом и троном старика пустое пространство, полметра голого стола, который отрезает его от остальной группы. Эйлионор достаточно одного взгляда, чтобы понять значение этого расстояния. Практически та же рассадка за рождественским обедом, когда нужно усадить странного дядюшку в конец стола, чтобы он ни с кем не перессорился. Только здесь этот «странный дядя» запасной наследный принц.
Один не шевелится, он глыба темного камня посреди этого шторма голосов. Когда он поднимает узловатую руку, гул толпы стихает в одночасье, резкий обрыв, от которого дрожат стекла высоких окон. Король не улыбается, не призывает к тосту. Его единственный глаз медленно скользит по залу, останавливаясь на столах с такой тяжестью, что воины вынуждены опустить кубки.
Один замирает посреди бури возгласов. Когда он поднимает руку, рев толпы гаснет мгновенно, срезанный тяжестью одного этого жеста. Король не поднимает чашу, чтобы прославить свой дом; его единственный глаз медленно перемещается по столам, не мигая, в то время как голос без видимых усилий заполняет стены из базальта:
— За мир в Девяти мирах! За стабильность, которую кровь Асгарда гарантирует каждому, кто живет под светом Иггдрасиля!
Рёв, последовавший за словами короля, затопил зал и ударил по барабанным перепонкам. Сотни чаш с грохотом опустились на дубовые столы, и крики эйнхериев заставили мед в рогах пойти рябью. Эйлионор вздрогнула, вцепившись пальцами в шершавую поверхность рога, чтобы не расплескать содержимое. Мир, конечно. Практически экспорт демократии с помощью ядерных боеголовок. Под этим массивным золотым полом было достаточно скелетов, чтобы заполнить целое мемориальное кладбище, и от всего этого показного богатства за версту несло кровью и колониальными завоеваниями. Но пока мед был бесплатным, эйнхериев всё устраивало.
Она перевела взгляд на королевский помост. Локи держал чашу поднятой, но костяшки его пальцев побелели, сжимая металл с такой жесткостью, что у Эйли вырвалась горькая усмешка. Он не смотрел на толпу, он сверлил взглядом пустое место на столе, неподвижный в своем мундире. Вот еще один, кто прекрасно знает цену этому спектаклю. Он вырос в нем, носит это золото каждый день, и всё же фальшь в тосте отца, кажется, давит и на его плечи. Он уже начал соскребать позолоту со сказки Одина, и истина, которую он находит под ногтями, должна иметь тот же металлический, горький привкус, что сейчас ощущается у неё во рту.
Она поднесла рог к губам и сделала глоток. Мед ударил в неё, словно поток жидкого огня. Он был сладким, густым, с привкусом меда и смолы и этот древний вкус, который осел на языке, опустился в желудок, как сельскохозяйственный бензин. Как истинная ирландка, выросшая в Клифдене, она была уверена, что после многих лет «Гиннесса¹⁸» и глотков «Джеймсона¹⁹», украденных из отцовской бутылки, её печень могла бы получить почетное гражданство в любом пабе мира. Но эта дрянь играла в совсем другой лиге. Настоящий путь к мгновенной алкогольной коме для любого смертного.
По глотку, как муравей, приказывает она себе, пока тепло уже начинает покалывать кончики пальцев. «Полегче. Меньше всего мне сейчас нужно выяснять, за сколько секунд этот мифологический супер-алкоголь заставит меня танцевать техно на столе перед целой армией богов-воителей».
Тор, сидевший напротив, опустошает свой рог одним атлетичным движением, его кадык ритмично двигается под светлой бородой. Он даже не дожидается второго тоста, чтобы вскочить на дубовую скамью.
— За храбрецов! За Ньёрда ради мира и за Фрейра ради изобилия… но прежде всего за силу, которая позволяет нам всё это защищать! За победу Асгарда!
Зал взрывается. Трое Воинов колошматят кулаками по столам в навязчивом ритме, заставляя подпрыгивать кувшины и вставляя рога в специальные кольца из кованого железа, вбитые в дерево. О, фантастика. Значит, всё-таки есть способ не таскаться с этой штукой в руках весь вечер. А она-то думала, что это подставки для свечей это определенно слишком романтичный взгляд на плотницкое дело викингов.
— Да сохранят нас боги от скромности моего брата.
Голос Локи ледяным клинком прорезает шум с того самого резного трона, на котором он сидит голос был идеально спокойный и непринужденный. Он потягивает вино из серебряного кубка с грацией, на фоне которой Тор кажется неуместным лесорубом. Локи приподнимает кубок в сторону зала, и его тон выверен с такой точностью, чтобы уловить каждое ухо:
— Давайте выпьем за выживание тех, кому придется завтра всё это разгребать!
Смех, который следует за его словами, оглушительный и искренний. Эйлионор наблюдает за ним из-за края своего рога; в его поведении нет ни следа той меланхоличной отстраненности, которую она ожидала. В этот миг он выглядит просто принцем, который точно знает, как управлять своей публикой.
«Быть достойным победы», размышляет она, пока жар от алкоголя начинает слегка кружить голову. Для Тора ответ прост: это сила. Если мир дает тебе молот, начинаешь видеть гвозди повсюду. Но для нее? В чем её победа в этом театре абсурда? Избавить персонажа от трагической судьбы? Или, может, просто вернуться домой в целости? У неё нет ответа. Выжить на планете, от которой разит жареным жиром и королевской бойней, уже неплохая цель на этот вечер.
Тор отрывается от королевского стола и подходит к друзьям, наклоняясь к ней с сияющей улыбкой, которая заполняет всё её поле зрения.
— Отлично сработано, мидгардка! Ты двигалась с большей хладнокровностью, чем многие сыны Асгарда во время своей первой кровавой бани. Платье тебе к лицу… теперь тебя почти можно принять за одну из нас!
Он бросает одобрительный взгляд на наряд; от этого заразительного энтузиазма она чувствует, что немного оттаивает. И правда, у платья есть очарование исторической реконструкции, которое не способна передать ни одна земная ткань.
— Не преувеличивай, брат.
Локи мягко вплетается в шум, дойдя до стола вслед за ним.
— Недостаточно лишь пятна крови на коже, чтобы стать асгардцем, — продолжает он, одаривая её улыбкой, которая является шедевром учтивости и яда. — Даже свинью можно облачить в пурпур, но она останется всего лишь грязным созданием.
Не дожидаясь ответа, он ускользает к группе высокомерных дворян.
«Сказал приемный сын, полу-ётун, который сожжет всё королевство, когда узнает, что он и сам не асгардец», Эйлионор провожает его взглядом, приподняв бровь. На секунду жалость вступает в бой с раздражением от этого вымученного высокомерия. Его хрустальный мост скоро рухнет под тяжестью этих начищенных сапог, и эта ухмылочка отличника превратится в жгучую обиду.
Сильный хлопок по плечу заставляет её вздрогнуть, чуть не опрокинув мед на фиолетовый шелк.
— Не обращай внимания, Эйли! — Тор смеется, ничуть не обиженный колкостями. — Это его способ принять тебя в компанию. Локи не тратит язвительные замечания на тех, кого считает ничтожными.
— Он всегда такой желчный? Или тренируется втихаря в библиотеке между заклинаниями? — бормочет она, пытаясь восстановить дыхание.
Сиф криво усмехается, стирая каплю с края рукава:
— После первого кубка он становится лучше. А после третьего обычно поет.
— У него, кстати, отличный слух, — добавляет Вольстагг с такой серьезностью, что у неё в горле едва не рождается нервный смешок.
— Возможно, вам стоит рассмотреть вариант держать его в полупьяном состоянии постоянно. Всем было бы проще, — ворчит она, бросая последний взгляд на бога обмана.
Локи смеется над шуткой какого-то дворянина, но она замечает сразу: это притворство. Она видит это по едва уловимому напряжению плеч, по тому, как большой палец свободной руки ритмично поглаживает средний это сигнал, который её мозг регистрирует автоматически.
Пока Тор и Сиф смеются над его репликой, Эйлионор начинает снова обрабатывать данные это привычка, которую она не может отключить даже с помощью меда. «Ублюдок». Если Локи думает, что может загнать её в угол парой ядовитых фраз, он выбрал не ту цель. Не у него в руках нож, или, вернее, не у него сценарий. Пока она остается «простой смертной», она может двигаться как призрак сквозь их защиту; никто и никогда не заподозрит, что её реакции выверены, а её взгляды это методичное сканирование «персонажа».
Это механизм, который она носит в себе с девяти лет, с того самого момента, как тишину, оставленную родителями, заполнило то, что её детский терапевт называла «адаптивной гипербдительностью». Когда она услышала этот странный термин, бабушка рассмеялась: для неё всё было гораздо проще это была её суперспособность. Умение считывать каждое микродвижение мышц, чувствовать вибрации комнаты и приходить к логическим выводам путями, которые для других были лишь туманом. Это её способ взаимодействия с миром в сочетании с инстинктом выживания, который заставляет её замечать всё, всегда, даже когда ей хочется просто насладиться пиром.
Именно этот талант заставил Падрайга растаять, как масло, когда она устраивалась на работу в супермаркет; ей было достаточно прочитать его мелкие неуверенности, чтобы обвести его вокруг пальца. И Локи, при всей его магии, не так уж сильно отличается от сомневающегося директора филиала.
Бог Обмана еще не пал, но у неё есть преимущество: она знает сценарий, который он только пишет, и понимает его неразрешенные травмы. Она уже знала, что он плохо держит алкоголь, но теперь получила более точные данные: на третьем бокале маска начинает сползать, и он запевает. Нужно лишь дождаться подходящего момента. Она даст ему признание, не принижая его, предлагая то когнитивное пространство, которого требует ум, столь же блестящий, как его собственный.
Их разговор с Одином в библиотеке это идеальная карта, туз, которого нужно выложить на стол в нужный момент. Нужно просто подождать, пока алкоголь и пир сделают остальную работу.
Пока голоса Тора и Троих Воинов сливаются в хоре славных воспоминаний о легендарных битвах, почетных ранах и поверженных врагах, Эйлионор молчит, позволяя пару от меда ласкать лицо. Она слушает их саги лишь вполуха. В её голове уже перелистывается другой указатель: тот, что содержит заповеди, высеченные между тушью и плоскими красками комиксов, неписаные законы, которые управляют этим миром куда сильнее, чем воля Одина.
Она перечисляет их про себя, одну за другой, как светские молитвы, чтобы не погибнуть до начала следующей главы.
Правило первое, самое жестокое: если ты не нашла тело то он не мертв; а если нашла его, скорее всего, всё равно он не мертв. Это физика выживания, не допускающая исключений.
Правило второе, самое мрачное, заставляющее её смотреть на Фриггу с комком в горле: если ты эмоционально здоровый родитель, ты уже обречена. Добрые дядюшки никогда не доживают до второго акта, совсем как дядя Бен²⁰.
«Справедливость для дяди Бена», думает она с приливом возмущения, вспоминая единственную неизменную смерть во всей Мультивселенной.
Она переводит взгляд на Локи, который с деланной грацией смеется среди знати. Правило третье: у каждого героя есть темное отражение, антитеза, противоположность. И для этой истории Локи именно тот самый персонаж, тень Тора, противоположный полюс, необходимый для сохранения баланса системы. Для неё же он возможность, эксперимент, который нужно использовать, чтобы научиться управлять сюжетом. Каждый маленький сигнал, который ей удается считать, это огонек во тьме фабулы²¹, который поможет ей сдвинуть с места и другие элементы.
Правило четвертое: «злодей всегда говорит слишком много», напоминает она себе. И она будет рядом, чтобы выслушать каждое слово монолога и предложить столь же остроумный ответ, чтобы уловить подтексты, которые Тор игнорирует, а Один использует как оружие.
Правило номер пять: у любого артефакта есть скрытая цена, поэтому лучше избегать их как чумы, по крайней мере пока.
Правило номер шесть: если фэндом тебя обожает, готовься к травме. «Локи, Ванда, Мэтт Мёрдок, Питер Паркер… Самые любимые персонажи обречены на самые печальные финалы. Классика», думает она, рассеянно кивая Тору.
Но правило, которое пугает её больше всего, то, от которого она сжимает костяной рог так, что белеют костяшки пальцев, самое коварное. Правило номер семь: если ты слишком счастлива, ты скоро заплатишь за это сполна. Во вселенной Марвел иметь стабильность это всё равно что жить с мишенью, нарисованной на груди: сюжетная линия карает без жалости. Если ты счастлива что-нибудь взорвется в ближайших трех главах. Если находишь себя система приносит тебя в жертву. Причем наказывают с такой жестокой иронией, достойной худшего из кругов Дантова²² ада: Локи умрет, задохнувшись, после жизни, проведенной в болтовне; Тор будет считаться достойным лишь после того, как потеряет свою силу; Танос будет искать равновесия в разрушении…
И не стоит забывать о любовных узах. Эта штука заканчивается плохо, всегда. Правило номер восемь: если находишь любовь, ту самую, с большой буквы «Л», то один из двоих либо умирает, либо исчезает, либо сходит с ума, либо приносит себя в жертву и плевать на все «жили они долго и счастливо». У неё нет ни малейшего намерения становиться чьей-то мотивационной травмой; герои приносят одни лишь неприятности, а она здесь не для того, чтобы оставаться навсегда.
Таковы её личные «гимны победы», мантра, которую Стэн Ли²³ оставил в наследство целому поколению читателей и фанатов.
Проблема в том, что пока что она фоновый персонаж, статистка без суперсил в чужой истории. У неё нет неуязвимой кожи Тора и магического щита Локи; у неё нет написанного заранее славного предназначения, которое уберегло бы её от подлых ударов судьбы. Она беззащитная пришелица в мире великанов, и прекрасно знает: в этой вселенной, живущей по столь жестоким законам, первыми под ноги победителям попадают именно такие, как она. Если сюжет решит пожертвовать ею ради воспитательного урока для героев, никто не придет ей на помощь. Именно поэтому она должна быть хитрее, быстрее и беспощаднее: если у тебя нет сил сломать правила, ты должна быть единственной, кто знает их назубок.
Чуть поодаль Локи снова улыбается сановникам. Правило, которое всплывает у неё в голове, не из Марвел, а личное. Есть паттерн, который она вывела за годы одержимого просмотра: Локи всегда улыбается перед тем, как ему становится по-настоящему плохо. Нужно смотреть не на блеск зубов, а на опустошение в глазах.
Тор любит его слишком сильно, Один использует, Фригга опекает. Все относятся к нему как к «проблеме» или «гению», но никто по-настоящему не поспевает за его ритмом. И для неё это отличная новость, потому что именно сюда она и собирается втиснуться в ту трещину между его театральностью и логикой его поступков. «Достаточно просто нажать на нужные рычаги», думает она, потягивая мед с таким спокойствием, которое граничит с безрассудной отвагой. Потребность в признании, любопытство, высокомерие. Ей не нужно быть богом, чтобы победить, достаточно знать правила игры лучше, чем тот, кто их придумал.
«Будет весело», думает она, ведь, в конце концов, она всегда обожала сложные задачи.
—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—
1, Биндруна (bindrune, «руническая лигатура») — это символ, созданный путём объединения двух или более рун в единый знак. При этом руны «связываются» вместе, объединяя свои свойства и усиливая общую энергию. Биндруны имеют корни в древнескандинавской культуре, где руны использовались не только для письма, но и в магических, ритуальных и практических целях.
2, Секиро (яп. 隻狼,«Однорукий волк») — это название популярной компьютерной игры в жанре action-adventure, разработанной японской студией FromSoftware.
3, Терминатор (модель серии T-800 и другие) — это автономный человекоподобный киборг, созданный искусственным интеллектом «Скайнет» для ведения войны против человечества. А также “Терминатор” является названием фильма от куда взялся это киборг.
4, Лидл (Lidl) — это одна из крупнейших в Европе сетей дискаунтеров (магазинов с низкими ценами).
5, Храбрая сердцем (оригинальное название — Brave) — это полнометражный анимационный мультфильм студии Pixar, вышедший в 2012 году.
6, HBO [Произносится как Эйч-Би-Оу] аббревиатура от Home Box Office «Домашний офис кассовых фильмов» — это один из самых известных и влиятельных кабельных телеканалов в США, который стал синонимом высококачественного телевидения.
7, Супербоул (англ. Super Bowl) — это финал чемпионата Национальной футбольной лиги (НФЛ) по американскому футболу.
8, Сефирот (ивр. סְפִירוֹת — «счисление», «исчисление») — это ключевое понятие в Каббале (еврейском эзотерическом учении). Согласно каббалистической космогонии, Бог создал мир не напрямую, а через 10 эманаций (излучений или сосудов), которые называются Сефирот. Через них божественный свет проходит в наш материальный мир, обретая форму и смысл. Все 10 Сефирот объединены в структуру, которая называется Древо Жизни (Эц Хаим). Каждая из них отвечает за определенный аспект бытия, качества или закона мироздания: Кетер [Корона (высшая воля)], Хохма [Мудрость], Бина [Понимание], Хесед [Милосердие/Любовь], Гвура [Строгость/Сила/Справедливость], Тиферет [Красота/Гармония], Нецах [Победа / Вечность], Ход [Величие/Слава], Йесод [Основание], Малкут [Царство (наш материальный мир)].
9, Фантазия — это крупный развлекательный центр, расположенный в городе Дроэда, Ирландия.
10, Кадило — это металлический сосуд, используемый в христианском богослужении для каждения — сжигания ладана (фимиама). Применяется в православном, католическом, коптском, эфиопском и других церквях. Кадило представляет собой округлую чашу с крышкой. Внутри находится миниатюрная тарелочка, на которую кладут горящие угли и ладан. Крышка имеет отверстия для циркуляции воздуха и выхода благовонного дыма.
11, НПС — это сокращение от «неигровой персонаж» (от английского non-player character, NPC). В видеоиграх такими персонажами управляет не игрок, а программа: их действия, диалоги и поведение заранее запрограммированы разработчиками. Они создают атмосферу, дают задания, выступают союзниками или врагами.
12, Прайм-тайм (англ. Prime-time — «наиболее удобное, лучшее время») — время наиболее активного просмотра телевидения и прослушивания радио в течение суток.
13, хлаутболли — это термин из скандинавской мифологии и религии древних скандинавов. Буквально он означает «жертвенная чаша».
14 Тайка Вайтити (Taika Waititi) — новозеландский кинорежиссер, сценарист, продюсер и актер, ставший одним из самых узнаваемых голосов в современном Голливуде благодаря своему уникальному стилю.
15, Квентин Джером Тарантино (род. 27 марта 1963 года, Ноксвилл, Теннесси, США) — американский кинорежиссёр, сценарист, продюсер, актёр и писатель. Один из наиболее ярких представителей постмодернизма в независимом кинематографе.
16, Бутс — это название крупнейшей национальной сети розничных аптек и магазинов косметики, которая присутствует практически во всех торговых центрах и на главных улицах.
17, Допинговый (допинг) — это всё то, что относится к употреблению, производству, распространению или воздействию допинга (веществ, искусственно повышающих физическую или психическую работоспособность человека или животного).
18, Гиннесса — Это ирландское сухое стаут-пиво, которое стало одним из самых узнаваемых символов Ирландии.
19, Джеймсон (Jameson) — популярная марка ирландского виски, известная своим мягким вкусом благодаря тройной перегонке. Является одним из главных культурных и экспортных символов Ирландии.
20, Дядя Бен (настоящее имя — Бенджамин «Бен» Паркер) — это персонаж комиксов Marvel, который сыграл ключевую роль в становлении Питера Паркера как супергероя. Он был не просто родственником, а мудрым наставником и опорой для племянника.
21, Фабула — это фактическая сторона повествования, то есть события, факты, случаи, действия и состояния в их причинно-следственной и хронологической последовательности, которые составляют основу художественного произведения. Это «скелет», ядро истории, вокруг которого строится повествование.
22, Дантов ад (или «Божественная комедия: Ад») — это первая часть великой поэмы итальянского поэта Данте Алигьери, написанной в начале XIV века.
23, Стэн Ли (Stan Lee, 1922–2018) — это легендарная фигура в мире комиксов, американский сценарист, редактор и главный идеолог издательства Marvel Comics. Если говорить просто, то Стэн Ли — это «отец» большинства современных супергероев, которых мы знаем по фильмам.