Глава 7. Один
Эйлинор быстро споласкивается, скорее чтобы избавиться от ощущения пыли, чем из соображений настоящей гигиены. Мышцы пульсируют, и ей безумно хочется провалиться в чёрную дыру на пару часов. Она надевает первую попавшуюся чистую одежду (асгардскую, которая сидит слишком хорошо для её вкуса) и проскальзывает из своей комнаты.
Двери библиотеки открываются беззвучно, словно ничего не весят, и на мгновение Эйлинор даже забывает, зачем она здесь. Потолок настолько высок, что кажется, будто он удерживает часть неба, а свет Асгарда проникает между стеллажами золотыми лучами, заставляя блестеть пылинки в воздухе.
Она идёт медленно, словно боится, что слишком тяжёлый шаг может нарушить этот торжественный покой. Ряды томов тянутся до бесконечности, поднимаясь до теней. Всё слишком большое, слишком яркое, слишком совершенное, чтобы быть правдой. Она направляется прямо в восточное крыло, молясь, чтобы Сиф не отправила её на убой ложным советом.
Она проходит мимо рядов томов, которые, кажется, весят как компактный автомобиль, пока не видит его: синяя кожа, сверху оттиснутый лебедь, который, кажется, говорит: «Убежим отсюда». Она вытаскивает его, открывает, и да, слава богу никаких рун, объясняющих, как расчленить орка. Это художественная литература. Это фикция. Это прекрасно.
Эйлинор только что открыла книгу, готовясь погрузить нос в страницы, когда останавливается.
Она не слышит шума, но волосы на руках встают дыбом. Это то самое ощущение, когда кто-то сверлит тебя взглядом в слишком тихом месте.
Она резко захлопывает том, издав сухой звук, который эхом разносится по стенам, и оборачивается.
Один стоит там, в паре метров от неё. На нём нет доспехов, только тёмная туника, которая делает его похожим на усталого старика, но с такой властью, что хочется вскинуть руку по стойке «смирно», даже если ты этого не хочешь. Его единственный глаз неподвижно изучает её.
— Эту книгу уже давно никто не открывал, — говорит он. Голос твёрд, в нём звучит тон, не терпящий возражений. — Необычный выбор для той, что прибыла из мира, где всё движется в спешке.
Эйлинор прижимает синюю обложку к своей чистой тунике, словно это полицейский щит. Её раздражает то, как он стоит (вросший в пол, подобно тысячелетнему дубу, глядя на неё так, будто она) наполовину удавшийся лабораторный эксперимент. Она его гостья, должна быть благодарна, но у неё возникает ощущение, что Все Отец двигала не доброта, а осторожность перед чем-то ему неведомым. Нужно быть начеку: Один пережёвывает секреты дольше, чем она живёт на свете… И всё же знание того, что у этого монарха есть скелеты в шкафу, придаёт ей странное чувство власти. Возможно, она сможет использовать эти тайны против него.
— Порой бег утомляет, — отвечает она, стараясь не выглядеть слишком напряжённой. — А простые истории помогают перевести дух. И избежать накопления скелетов в шкафах.
Один делает шаг вперёд. Всего один, но этого достаточно, чтобы она почувствовала, насколько она мала, а всё остальное огромно.
— Тебе уютно в этих стенах? — спрашивает он, и в голосе звучит не вежливость, а проверка. Будто он испытывает на прочность новый предмет в древней комнате.
Этот вопрос застаёт её врасплох. Эйлинор расправляет плечи, стараясь быть настолько искренней, насколько может. — Честно? Я чувствую себя так, будто иду по музею, где нельзя ни к чему прикасаться. Но это… невероятно. Всё здесь.
Один едва заметно кивает, это движение медленное, словно обременённое столетиями. — Асгард не привык к неожиданным гостям. Твоё появление остаётся загадкой, которая не даёт мне покоя. Ни я, ни Страж, сидящий на Биврёсте, не нашли ответов среди звёзд или на путях между мирами. — Он делает паузу, и его единственный глаз, кажется, пронзает её насквозь. — Помнишь ли ты что-нибудь о том моменте? Любую деталь, которая могла бы объяснить, как именно ты нарушила наши границы?
Эйлинор размышляет над этим, пытаясь привести в порядок тот хаос ощущений, который охватил её. — Я помню, как падала. Словно земля внезапно исчезла. Потом мир перевернулся, всё стало светом и шумом, — Она колеблется мгновение, и деталь вырывается из её губ, прежде чем она успевает решить, стоит ли её сообщать. — И потом я услышала своё имя. Не как крик, а… оно было в воздухе. Словно кто-то меня искал.
Один остаётся неподвижным, усваивая информацию со спокойствием, которое вызывает мурашки. — Хеймдалль ничего не видел, но ты говоришь, что воздух знал твоё имя, — Его голос понижается на тон. — Это был голос, который ты бы узнала, или просто впечатление ветра?
— Это был не голос, — отвечает она, стараясь быть точной. — Это было скорее похоже на то, как если бы кто-то открыл дверь, о существовании которой я даже не подозревала. Я не сама решила прийти сюда, Ваше Величество. — Она сжимает пальцы на синей обложке. «Конечно, Один, это сюжет затащил меня сюда, потому что твоим сыновьям нужна терапия,» думает она, но, к счастью, рот более осторожен.
— Никто не выбирает Асгард, — возражает он, и на этот раз смотрит ей прямо в глаза. — Асгард решает, кому позволено остаться.
Он молчит секунду, раздражающее молчание, из тех, которые Один использует, чтобы заставить тебя почувствовать себя обязанным добавить что-то ещё. Затем он меняет тему, почти небрежно.
— Я видел тебя во дворе. Сиф тяжело бьёт тех, кто не рождён для меча. — Пауза, такая, что заставляет почувствовать себя маленькой. — А мои дети? Надеюсь, они проявили должную учтивость?
Эйлинор понимает, что это не нейтральный вопрос, не для неё, знающей, что скрывается за фасадом Трона. Это ловушка, замаскированная под вежливость. Что бы она ни сказала, это будет взвешено, проанализировано и использовано для подпитки той нездоровой динамики, которая поддерживает королевскую семью.
— Я благодарна за гостеприимство, — отвечает она, отмеряя каждый слог, чтобы не оставить ни единой трещины. — И за ваших сыновей. Оба они были… добры и учтивы.
Это самая политически корректная ложь во всей киновселенной, фраза, заслуживающая торжественной грамоты за дипломатию. Но пока она произносит её, в её голове на удвоенной скорости прокручиваются слайды из карусели в Инстаграме, которую она видела несколько месяцев назад… один из тех длинных гиковских разборов, что она обычно пролистывала от скуки перед сном.
Заголовок был чем-то тонким, вроде: “Почему Один заслуживает премии как худший отец Девяти миров...”
В этот момент, стоя перед ним, каждый пункт из того поста, кажется, озаряется зловещим светом. Она прекрасно помнит пастельную графику, объясняющую “чисто авторитарный стиль”: невозможные стандарты, слепое подчинение и ноль пространства для признания чувств. Глядя на Одина, застывшего, словно статуя, она понимает, что это не просто фанатская теория. Это визуальное пособие по токсичному родительству.
Сказать обоим сыновьям, что они рождены быть королями, было не поощрением, а жестокой манипуляцией, чтобы стравить их друг с другом. Он сам создал “золотого ребёнка” и “невидимого сына”, обрекая Тора на хронический страх перед неудачей, а Локи на пустоту в самоидентификации, которая будет взывать к отмщению. Не говоря уже о тайне Хелы, “чёрной овце”, стёртой из истории ради сохранения фасада безупречности.
«Поздравляю, Ваше Величество,» думает Эйлинор, сохраняя нейтральное выражение лица, пока сжимает свою синюю книгу. «Вы превратили своих детей в живой каталог травм и ПТСР. Тот парень из Инстаграм был бы горд увидеть, как вы подтверждаете каждый его слайд.»
Один продолжает наблюдать за ней, словно пытаясь понять, нет ли за этой «учтивостью» чего-то большего. Затем он слегка усмехается, той самой усмешкой, которая не согревает лицо.
— Добры, — повторяет он, словно пробуя слово на вкус. — Необычное описание для двух принцев Асгарда. Но полагаю, взгляд смертной… освежает.
Он медленно оборачивается, готовый уйти, но останавливается за мгновение до того, как исчезнуть в тенях полок.
— Библиотека это хорошее место для наблюдения, прежде чем действовать, — говорит он, не глядя на неё. — Кто достаточно читает, в конце концов, понимает, что у историй никогда не бывает одного финала. Выбирай свой мудро, Мидгардка.
Эйлинор остаётся стоять, глядя на уходящего Короля, сжимает книгу с лебедем у груди, а сердце, наконец, вернулось к нормальному ритму. Она избежала бойни, спасла лицо и только что дала Одину именно то, что он хотел: ещё одну позолоченную ложь, чтобы повесить на стены Асгарда.
Эйлинор пересекает мраморные коридоры быстрым шагом того, кто только что избежал допроса ЦРУ, сжимая синюю книгу у груди, словно в ней содержались коды запуска ядерных ракет. Она проходит мимо пары стражников, которые игнорируют её с обычной асгардской надменностью, и на этот раз её это ничуть не расстраивает. Быть невидимой это роскошь, которую она научилась ценить за последние десять минут.
Как только она ступает в комнату, издаёт вздох, который опустошает её лёгкие. Она закрывает дверь, снимает кроссовки (на которых теперь неизгладимый серый оттенок “асгардской пыли”) и пинает их в угол.
Кровать с балдахином ждёт её, как шёлковый остров в море драгоценных камней. Она настолько высока, что ей приходится почти карабкаться, чтобы сесть, но однажды, оказавшись там, среди подушек, похожих на набитые облака, напряжение наконец начинает отпускать.
Она открывает том с лебедем.
Сюжет это восхитительный бред. Такое ощущение, что Джейн Остин¹ заставили писать под воздействием лишней порции медовухи и со странной одержимостью двусторонними топорами. Главная героиня, некая леди Альвитр с безупречной родословной, пытается разобраться в любовном недопонимании с лордом Земель Севера. Проблема не в том, что он не ответил на её письмо, а в том, что он перебил половину её почетного эскорта, чтобы «продемонстрировать свою удаль».
— О, лорд Сигурд, вам не следовало обезглавливать моего кузена прямо во время чаепития, — бормочет Эйлионор про себя, переворачивая страницу. — Это было так… импульсивно.
Она хихикает до слез. Эмбер пришла бы в восторг от этой писанины. Будь она здесь, она бы весь вечер подчеркивала самые непристойные моменты которые по асгардским меркам полны метафор о мечах, входящих в слишком тесные ножны, она бы хохотала бы как сумасшедшая. В этом есть привкус фэнтези 70-х, какие раньше находили на барахолках: с нарисованными вручную обложками и избытком тестостерона между строк. Но за неимением Нетфликс или приличного Wi-Fi, леди Альвитр это лучшее развлечение, доступное в Девяти мирах.
Как раз когда повествование доходит до кульминации лорд Сигурд вот-вот признается в вечной любви над ещё теплым трупом лесного великана, желудок Эйлионор издает отчаянный призыв.
Это не голод. Это дело принципа.
Она останавливается, уставившись на золотой текст, и пронзительное желание поражает её прямо в грудь: шоколад. Тёмный, не менее 70%, такой, который оставляет горькое послевкусие и возвращает мир в равновесие, или плитка Кэдбери, из тех фиолетовых, что найдёшь в любом Теско в Дублине, с этим молочным шоколадом, который тает на языке и заставляет забыть, что ты только что разговаривала с богом-разрушителем. Она бы отдала половину сокровищ Одина за Уиспа² или хотя бы за квадратик шоколада с солёной карамелью, застрявший между крошками в сумочке.
В Асгарде, может, и есть магия, звёзды на расстоянии вытянутой руки и боги, похожие на моделей с обложек, но тот факт, что они до сих пор не завезли какао, это окончательное доказательство того, что Один ничего не смыслит в истинном счастье. Может, поэтому они так ожесточённо дерутся.
Она сжимается, прижимаясь к подушкам, пытаясь игнорировать пустоту в левом желудочке, посвящённом сахару, и продолжает читать о леди Альвитр, которая оттирает кровь с шёлкового платья. Никогого грамма радости, честное слово. Даже на расстоянии десяти тысяч световых лет от дома.
***
Свет Асгарда только начал окрашивать небо в нереальный оранжевый цвет, когда звук рога разорвал тишину комнаты. Эйлионор подпрыгнула, едва не уронив книгу с балдахина. Леди Альвитр как раз собиралась решить, поцеловать своего лорда или вонзить ему кинжал между лопаток, когда напряжение было на пределе, призыв к ужину прозвучал с деликатностью сирены противовоздушной обороны.
Она надела обувь, быстро привела себя в порядок перед зеркалом, надеясь, что круги под глазами от «читательского марафона» не слишком заметны, и направилась в общий зал.
Помещение уже гудело, как улей. Слуги, снующие с подносами, тепло очага, смешивающееся с запахом жареного мяса и крепких специй. Сиф и Троица Воинов уже были там, а также пятно из кожи и металла, выделяющееся посреди длинного стола. Фандрал что-то рассказывал, активно жестикулируя, в то время как Вольштагг, казалось, уже вступил в рукопашную схватку с окороком неопознанного зверя.
Эйлионор подошла, уклонившись от пролетевшей слишком низко кружки, и села рядом с Сиф.
— Спасибо, — тихо пробормотала она, кивнув на книгу, которую положила на край стола. — За совет. Она… определенно не дала мне заскучать.
Сиф одарила её понимающей улыбкой, выражением, которое внезапно сделало её менее смертоносной и гораздо более похожей на подругу, которая только что прислала тебе запретную ссылку.
— На чем ты остановилась? Альвитр уже обнаружила предательство Лорда Лесов?
— Она только что стала свидетельницей обезглавливания кузена во время чаепития, — ответила Эйлионор, беря кусок хлеба. — Это всё так восхитительно абсурдно.
Глаза Сиф вспыхнули почти опасным блеском.
— О, тогда ты еще не знаешь, что будет дальше. Там есть момент, где она скачет к вулкану, чтобы…
— Стой! Пожалуйста, никаких спойлеров! — остановила её Эйлионор, инстинктивно вскинув руку.
Сиф нахмурилась, слово застряло у неё на губах.
— Спойлер? Что это? Бродячее проклятие?
— Нет, нет, — хихикнула Эйлионор, чувствуя на себе любопытные взгляды Хогуна и Фандрала. — У нас это называется, когда кто-то раскрывает тебе концовку истории до того, как ты до неё доберёшься. Это преступление, наказуемое социальным изгнанием. Ты испортишь мне всю интригу.
Фандрал рассмеялся, откинувшись на спинку стула.
— Преступление, значит? Тогда я надеюсь, ты не выгонишь нас, если мы дадим тебе спойлер из реальной жизни, дорогая Эйлионор. Ведь на следующей неделе будет пир Сигрблот. И там сюрпризы никогда не заканчиваются, особенно если Вольштагг решит потанцевать.
Эйлионор замерла с куском хлеба в воздухе. Сигрблот.
Она лихорадочно запустила свою ментальную энциклопедию комиксов и фильмов, перебирая саги Джейсона Аарона³ или классические серии, но ничего не приходило на ум. Возможно, это упоминалось в каком-нибудь спецвыпуске или в сноске по скандинавской мифологии, которую она пропустила, чтобы перейти к боевым сценам.
— Сигр… что? — спросила она, стараясь выглядеть лишь умеренно растерянной. — Ещё один пир? Но мы же только что закончили…
Именно в этот момент тяжёлые двери залы с грохотом распахнулись, положив конец всем частным беседам.
Первым вошёл Тор, его громовой смех далеко опередил его внушительную фигуру. У него был вид человека, который только что провёл день, занимаясь героическими делами, и был этим ужасно доволен. Позади него Локи продвигался с более лёгкой, чем обычно, походкой, с той элегантностью, которая бывает у того, кто только что потратил часы на исправление чужих катастроф и вышел победителем. Не было и тени той мрачности, что бывает в худшие дни; он выглядел просто уставшим, с тем типом молчаливого удовлетворения, которое читалось в уголках его рта, когда он слушал, как Тор бранится.
— Вино! Принесите вина для сыновей Одина! — крикнул Тор, взмахнув рукой в сторону слуг.
Фандрал и Вольштагг вскакивают, поднимая кубки к входу.
— Принцам! К сегодняшней победе!
Локи даже не поднимает взгляда, но его глаза на мгновение скользнули к столу, перехватив взгляд Эйлионор. Она немного сильнее сжимает край скамьи, чувствуя, что атмосфера в комнате только что сменилась с «дружеской болтовни» на «королевское минное поле».
Энергия в зале мгновенно меняется, когда Асгард приветствует возвращение принцев. Они направляются к скамье с естественностью тех, кто владеет этим местом, и иерархия за столом перестраивается в одно мгновение.
Тор буквально бросается на скамью рядом с Эйлионор, заставляя тарелки дрожать, в то время как Локи со своей почти раздражающей грацией скользит на свободное место рядом с Сиф.
— Хвала Иггдрасилю, вы вернулись! — громогласно произносит Вольштагг, отрывая бедро птицы зубами. — Надеюсь, поселенцы Ванахейма ещё не потеряли ни одной конечности!
Хогун, обычно молчаливый, поднимает взгляд на Тора.
— Миссия в лесах? Вы проходили мимо моей старой деревни, там всё ещё безопасно?
Тор хватает кружку, осушая половину, прежде чем ответить сияющей улыбкой.
— Безопасно и мирно, Хогун! Эти упрямцы Ваниры думали, что могут вечно обсуждать пограничные договоры. Достаточно было объяснить им, что терпение Асгарда велико, но не безгранично. Если бы это зависело от меня, мы бы всё решили до обеда.
Локи, который со старательным безразличием разглядывал кончик своего ножа, издал звук, который был наполовину вздохом, наполовину сдавленным смехом.
— «Объяснили», Тор? Это ты теперь называешь момент, когда ты чуть не срубил священное дерево на их площади, потому что колонист косо на тебя посмотрел? — Он поднял глаза, встречая взгляд брата с искрой забавного смирения. — Мне пришлось провести три часа, убеждая их совет, что твой молот соскользнул случайно, иначе до сих пор мы бы там уворачивались от стрел из ясеня. Я прикрыл твою спину, как обычно.
Тор разразился громким смехом, хлопнув Локи по плечу так, что тот чуть не врезался в Сиф.
— И сделал это с таким красноречием, которому позавидовала бы лесная нимфа, брат! Признайся, тебе нравится разгребать мои завалы.
Затем Громовержец повернулся к двум женщинам слева от него, его энтузиазм всё ещё бил через край.
— А вы? Как сегодня прошла тренировка? Сиф, ты была милостива к нашей маленькой гостье или заставила её есть пыль с двора?
Сиф обменялась взглядом с Тором, склонила голову в его сторону с пониманием.
— Скажем так, она узнала, что в Асгарде земля так же крепка, как и стены. Но она не сдалась. У нее… неожиданная выносливость.
Эйлионор, которая всё ещё чувствовала, как дрожат мышцы от усталости, попыталась придать себе вид, хватая миску с супом.
— Если под выносливостью ты подразумеваешь, что я чувствую себя так, будто по мне дважды проехал боевой обоз, то да, я очень вынослива. Я уничтожена, довольна и так голодна, что могла бы съесть стол.
Фандрал ловит момент, подмигивая ей с галантным видом поверх края кубка.
— Осторожнее, дорогая Эйли. Если ты собираешься соперничать с Вольштаггом в аппетите, боюсь, тебе придется тренироваться гораздо усерднее, чем с мечом. Наш друг здесь установил рекорды, которые даже боги не решаются оспаривать.
Вольштагг издает одобрительное ворчание, поднимая кусок хлеба размером с голову Эйлионор.
— У девушки есть дух! Ешь, мидгардка! Пустой воин лишь более легкая мишень!
Локи наблюдает за сценой искоса; его взгляд на мгновение задерживается на фигуре Эйлионор, зажатой между напористостью Тора и строгостью Сиф. Он ничего не говорит, но в том, как он сжимает губы, чувствуется, что он уже заносит эту новую домашнюю динамику в свой личный архив аномалий.
Сиф опускает кубок, переводя взгляд с Тора на Эйлионор с полуулыбкой.
— И не только физическая подготовка, Тор. Королева, кажется, взяла её под свое крыло для одного из своих мистических уроков. И, судя по всему, наша гостья проявила крупицу… предрасположенности.
Тор широко открывает глаза, едва не поперхнувшись медовухой.
— Правда? Магия? — восклицает он, поворачиваясь к Эйлионор с таким жаром, что она чуть не проливает суп. — Мать очень избирательна. Рассказывай! Ты вызывала молнии? Превращала воду в вино?
Энтузиазм и наивность Тора, который готов поверить, что она чуть ли не новый мессия, приводят её в замешательство.
Локи, который до этого момента казался погруженным в изучение текстуры древесины на столе, едва заметно расправляет плечи, хотя взгляд его остается прикованным к тарелке.
Эйлионор пожимает плечами, пытаясь стать меньше между двумя братьями.
— Если под «мистическим» ты подразумеваешь, что половина королевского сада практически рассмеялась мне в лицо, то да. Неловкая ситуация на грани паранормального. Эти рододендроны невыносимо дерзки… они смотрели на меня, как на особенно медленное насекомое.
Локи наконец поднимает взгляд, в зеленых глазах мелькает вспышка холодного любопытства.
— Цветы моей матери реагируют только на внутренний резонанс. Если они тебя высмеяли, мидгардка, возможно, потому, что твой разум слишком запутанный клубок, чтобы воспринимать его всерьёз.
— Я не добилась больших успехов, это правда, — парирует она, бросая на него многозначительный взгляд. — Я просто… почувствовала что-то. Хотя кто-то решил подсунуть мне книгу, которая явно слишком сложна для начала.
Тор смеётся, снова хлопая Локи по плечу, на этот раз тот уворачивается с плавным движением.
— Не слушай его, Эйли! Если Локи дал тебе сложную книгу, это потому, что он тайно надеется, что ты такая же умная, как он. Это его извращённый способ сделать тебе комплимент.
— Книга была базовой, — вмешался Локи, его голос ровный и острый, как бритва. — Я не несу ответственности за хроническую некомпетентность смертных. Магия это точная наука, а не квантовая физика, где всё является вероятностной гипотезой. Либо ты умеешь ткать узор, либо будешь им задушен.
Мудак. Ладно, Локи, хочешь играть по-крупному? Эйлионор заставила себя сохранить нейтральное и любезное выражение лица, положив ложку. Она не злилась; она читала между строк, ища точку разрыва этой маски показного превосходства.
— Я знаю, что это трудно, — начинает она, и тон её голоса становится более задумчивым, привлекая внимание даже Хогуна и Фандрала. — Я из города, где твоё будущее уже написано в налоговых формах ещё до твоего рождения. Люди судят тебя по работе, которую ты выполняешь, по одежде, которую носишь… по тому, как ты выглядишь. Моя бабушка всегда говорила, что я могу стать кем угодно, кем захочу, если только приложить усилия.
При этих словах «ты можешь стать кем угодно, кем захочешь» Локи едва заметно вздрагивает. Почти незаметный блик в зрачках, мгновение, когда взгляд поворачивается к ней с внезапным, электрическим вниманием, прежде чем вернуться к пустоте с ещё более явной холодностью. Эйлионор не моргает, ход был просчитан до миллиметра по эху фразы, которую он не слышал веками, произнесённой с той же наивной убеждённостью Фриггой. Для неё, произнесённой прямо из одноимённого телесериала о Боге, которого он теперь старается не раскрывать.
«О. Вот это он реально услышал,» думает она с внутренней ухмылкой.
— Но иногда сталкиваешься с реальностью, — продолжает Эйлионор с горькой полуулыбкой, которая не совсем фальшива. — Мой отец мечтал для меня о великом… быть пиратом или адвокатом, в зависимости от дня. Вместо этого я закончила как кассир в супермаркете, пробивая штрих-коды на коробках с замороженным горошком. Возможно, проблема не в том, чтобы мечтать о великом, а в том, как приземлиться, когда реальность возвращает тебя на землю. Но… сейчас я здесь. В месте, которого не должно существовать. Так что, если я добралась сюда, возможно, всё остальное тоже возможно. По крайней мере, счета за электричество меня не достанут. Если достанут, клянусь, я поклонюсь их упорству.
Вольстагг разражается громовым смехом, от которого дрожат свечи.
— Счета? Ужасный враг, полагаю! Но здесь ты в Асгарде, маленькая мидгардка! Здесь судьба выковывается сталью!
Фандрал улыбается, но Локи нет. Резким движением руки его фигура подергивается дымкой и преображается. В мгновение ока на месте Локи сидит идеальная копия Фандрала, которая подмигивает Эйлионор с улыбкой, идентичной той, что у белокурого воина.
— Не каждый может быть кем угодно, Эйли, — говорит «фальшивый» Фандрал, и голос Локи просачивается сквозь связки другого. — Некоторые рождаются, чтобы быть чем-то одним, и любая попытка сбежать от этой роли лишь плохо исполненный фокус.
Атмосфера за столом леденеет. Сиф сжимает челюсти, отводя взгляд с выражением явного раздражения; Хогун пристально смотрит в свой кубок. В воздухе висит осязаемое презрение к подобному манипулированию реальностью, некое чувство «бесчестья», которое окутывает магию Локи.
Эйлионор смотрит на копию Фандрала, затем на оригинал и наконец осознает тяжесть этого асгардского предубеждения. «Лучше меч, что тебя рассекает, он хотя бы честен,» думает она про себя. Кровь на Асгарде более искренна, верно? Жаль только, что она еще блять окончательна.
Но она не отводит взгляд. Она смотрит прямо туда, в глаза фальшивого Фандрала.
— Я не говорила о том, чтобы быть кем угодно, Локи, — отвечает она, и ее голос разрезает тишину зала. — Я говорила о том, чтобы быть кем-то. Я никогда не стремилась украсть чужую личность, я хотела стать лучшей версией самой себя. Именно поэтому я попросила помощи у Королевы. Если магия может помочь мне выжить в вашем мире великанов и молотов, почему я не должна ее использовать? Только потому, что она тише, чем удар меча?
Фальшивый Фандрал исчезает в зеленом дыму, и Локи снова становится собой. На этот раз он молчит. Его губы сжаты в тонкую линию, но за глазами аналитическое любопытство уступает место трепету вызова.
Тор смотрит на неё с открытым ртом, с таким изумлённым и комичным выражением лица, что Эйли приходится сдерживаться, чтобы не рассмеяться. В голове у неё звучит воображаемое падение микрофона на мраморный пол. «Дроп зэ майк⁴, Локи. Даже не дрогнула.» Она стоит неподвижно перед богом обмана, осознавая, что задела единственную обнажённую струну за всеми его слоями иллюзий.
Тор приходит в себя первым, встряхивая головой, словно отгоняя оцепенение.
— Я понятия не имею, что такое кассир… — восклицает он, с оттенком недоверия и энтузиазма, — но если у всех ваших женщин такой же острый язык, как у тебя, то они гораздо более опасные воительницы, чем можно предположить из рассказов о Мидгарде!
Эйлионор позволяет себе лёгкую улыбку, смягчая напряжение взмахом руки.
— Зависит от контекста, Тор. Обычно единственные драконы, с которыми нам приходится иметь дело, называются Карен. И поверь мне, это грозные противники.
Сиф хмурится, обмениваясь растерянным взглядом с Фандралом.
— Карен? Это болотное существо? Демон Хель?
— Хуже, — вздыхает Эйлионор, опуская ложку в суп. — Это человек (обычно очень уверенный в своём превосходстве) который, чтобы доказать, что он важнее тебя, чувствует животную потребность жаловаться твоему начальнику. Его единственная цель в жизни это заставить тебя почувствовать себя маленькой, незначительной, бракованной шестерёнкой в системе, которой она владеет по праву богов. Это тот, кто не принимает «нет» и питается чужой фрустрацией⁵, чтобы чувствовать себя живой.
Она бросает мимолетный взгляд на стол, и на мгновение её тон становится более резким, почти обвиняющим.
— Иногда, однако, менеджер-босс соглашается с ней. Не потому, что она действительно права, а потому, что он тоже питается твоим бедным сердцем подчинённого, предпочитая пожертвовать твоим достоинством, чтобы избежать хлопот. Это знакомая динамика, не так ли? Кто-то кричит громче, чтобы раздавить тех, кто ниже.
Хогун, который всё это время молча наблюдал за ней, медленно кивнул.
— Это, должно быть, была очень тяжёлая работа, Эйлионор. Испытание духа, изматывающее терпение.
— Нет, Хогун, сама работа была просто смертельно скучной и монотонной, — ответила она, поворачиваясь к нему. — Всегда одни и те же движения, всегда один и тот же писк аппарата. Трудны люди. Я не знаю, какими вы представляете землян в своих историях, но уверяю вас, они показывают себя с худшей стороны между рядами супермаркета. Там нет героев, только люди, которые ссорятся из-за последней пачки муки.
Вольстагг фыркнул, приглаживая бороду, испачканную соусом.
— Поле битвы, значит! Война нервов и припасов!
— Очень кровавая, Вольстагг, — закончила она с подмигиванием. — Мясо не будет щадить. Если, конечно, у тебя нет скидки по карте лояльности.
Локи, который снова стал самим собой, но казался необычно тихим, опустил взгляд на кубок. На мгновение он не перебил, не исправил никого, даже не попытался превратить очередную фразу Вольстагга в сарказм.
Он выглядел почти задумчивым. Или, возможно, просто раздражённым тем, что она не сломалась там, где он ожидал.
Фандрал хихикнул, элегантно вращая вино в кубке.
— Ну, если такую закалку ты приобрела между рядами… супермаркета, то без проблем справишься с пиром на следующей неделе. По сравнению с вашими Карен, наши пьяные воины это просто ягнята.
Эйлионор подняла бровь, опираясь локтями на стол. Сомнение начало прокрадываться сквозь любопытство.
— Опять этот пир. Объясните мне, что такое этот Сигрблот, если быть точным? Помимо того, что это очень трудное для произношения название, чтобы не плюнуть?
Тор выпрямляется, принимая тот самый наставнический вид, который проявляется у него всякий раз, когда речь заходит о великих традициях.
— Асгард следует циклу Примстава это жезла времени, что отмеряет ритм миров. У нас есть празднества на каждый вдох природы: Йоль в сердце зимы, Мидсоммар, когда солнце никогда не хочет спать, и, конечно, великие сезонные жертвоприношения.
Локи вмешивается с назидательным тоном, словно желая исправить грубость брата:
— Существует три великих неизменных события, мидгардка. Ветрнаэтр это Зимние ночи, чтобы поприветствовать холод; Йоль, который твои сородичи, возможно, еще смутно помнят; и, собственно, Сигрблот. Это жертва ради победы. Мы празднуем начало лета и просим у богов... ну, у моего отца удачи в походах и урожаях.
— И как это празднуют? — спрашивает Эйлионор.
— Пьют, поют и чтут победы, одержанные за год, — с энтузиазмом отвечает Тор. — Скальды слагают новые гальдры, магические песни, от которых вибрируют стены, и совершаются жертвоприношения, необходимые, чтобы скрепить кровью землю и славу.
Эйлионор едва заметно морщит нос от слова «жертвоприношения». Её мидгардский желудок, привыкший в лучшем случае к прилавку мясника в супермаркете, делает сальто назад.
«У кого-то субботним вечером пицца «Маргарита» и Нетфликс, а у кого-то ритуальное заклание козла на площади. Каждому своё понятие о расслабленном вечере,» думает она, пока образ окровавленного алтаря вступает в яростный конфликт с её воспоминаниями о фланелевых пижамах и чипсах.
— Кровавые жертвоприношения, значит, — бормочет она, стараясь не выглядеть слишком брезгливой. — Очень… умиротворяющие. Я полагаю, мне нужно как-то в этом участвовать, или я могу остаться в комнате и дочитать про мою леди Альвитр?
— Оставаться взаперти? — Вольштагг выглядит искренне оскорбленным этой идеей. — Ты пропустишь момент, когда мясо жарится, а сидр течет, как река Ифинг! Нет чести в том, чтобы оставаться голодной, пока ликует всё королевство!
Локи наблюдает за ней с косой усмешкой, идеально считывая её замешательство.
— Не бойся, смертная. Никто не попросит тебя взять в руки ритуальный нож. Если, конечно, ты не захочешь доказать, что твоя «неожиданная выносливость» распространяется и на твой желудок.
Эйлионор бросает на него острый взгляд.
— Я ограничусь магическими песнями, спасибо. Они кажутся мне куда менее… беспорядочными. Но если я увижу козу, которая смотрит на меня с грустью, не ручаюсь за свое участие.
Сиф кладет руку ей на плечо, жест странно защитный.
— Это менее ужасно, чем кажется. Это наш способ поблагодарить мир за то, что мы всё ещё живы. После дня, проведенного с Тором в Ванахейме, ты поймешь, что немного благодарности никогда не бывает лишним.
***
Эйлионор закрывает дверь своей комнаты, и тишина обрушивается на неё, как слишком тяжёлая бархатная мантия. Она прислоняется к гладкой поверхности дерева, позволяя биению сердца замедлиться после всплеска адреналина, полученного за ужином.
Она снимает кроссовки (свою последнюю, упрямую связь с дублинской реальностью) и идёт босиком по тёплому каменному полу. Чувствует себя так, будто только что пересекла минное поле и вышла невредимой, или, возможно, лишь с несколькими невидимыми царапинами.
Она садится на край кровати, взгляд её теряется в направлении балкона, где ночь Асгарда никогда не бывает по-настоящему тёмной, а представляет собой электрический индиго, пахнущий озоном.
“Дроп зэ майк, Эйли”, думает она, обхватив колени. «Ты это сделала. Ты процитировала Фриггу, не называя её.»
Она снова видит выражение лица Локи: этот блеск в глазах, ту долю секунды, когда маска «Бога Обмана» треснула, позволив проглянуть ребёнку, который просто хотел быть достойным. Она использовала его собственные истины, чтобы ударить его, но чувство, оставшееся внутри, не триумф. Это больше похоже на соучастие между двумя людьми, которые обнаружили, что у них на руке одинаковая клеймо позора.
Затем возникает эта история про Сигрблот.
Эйлионор роется в своём сознании, пытаясь выловить из затуманенных воспоминаний бабушкины рассказы. На этот раз никаких комиксов. Никаких следов кровавых жертвоприношений в глянцевых томах, которые она читала дома. Но в рассказах бабушки, тех, что шептались у огня с запахом торфа в воздухе, боги не были супергероями в обтягивающих костюмах. Они были голодными силами природы, связанными с циклами земли, крови и льда.
Сигрблот. Жертва ради победы.
Примстав, деревянный календарь, который Тор упомянул, был не забавным плановиком банкетов. Это был отсчет времени. Она поняла, что, пока она пыталась приспособиться, используя иронию и поп-цитаты, Асгард начал показывать ей своё истинное лицо: древний, прекрасный и безжалостный мир, где магия была не фокусом в цирке, а судьба писалась не пером, а жертвой.
Она подошла к столику, где лежала книга, которую ей дал Локи. Коснулась её пальцами. Магия это не квантовая физика, сказал он ей. Но Эйлионор знала, что в глубине души это так: наблюдатель, влияющий на реальность. Только здесь наблюдатель должен был быть готов заплатить цену.
— Здесь нет Карен, бабушка, — пробормотала она в пустоту комнаты. — Только боги, которые ходят среди нас, и пиры, пахнущие железом и дымом.
Она легла в шёлковые простыни, ощущая вес этой недели, которая отделяла её от пира. Это будет не просто праздник. Это будет её огненное испытание. Ей нужно было понять, как использовать этот крошечный кусочек «предрасположенности», о котором говорила Сиф, не для того, чтобы стать колдуньей, а чтобы не быть раздавленной огромностью этого места.
Закрывая глаза, последнее, что запечатлелось в её памяти, это Локи, меняющий облик, чтобы посмеяться над ней. Это было не нападение, поняла она теперь. Это был крик защиты.
«Посмотрим, кто станет лучшей версией себя, Локи», подумала она за мгновение до того, как погрузиться в сон. «Если только я не упаду в обморок при виде этой бедной козы».
—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—
1, Джейн Остин — британская романистка эпохи романтизма, чьи произведения стали переходным звеном между литературой XVIII века (эпохой Просвещения) и викторианским романом. Она прославилась своими психологически точными, ироничными и остроумными романами о жизни провинциального английского дворянства. Самая известная книга “Гордость и предубеждение”.
2, Уиспа [Wispa] — это популярный британский шоколадный батончик, который производит компания Cadbury.
3, Джейсон Аарон (Jason Aaron) — один из самых известных и влиятельных современных авторов комиксов в индустрии (работает преимущественно в США, для издательств Marvel и DC).
4, Дроп зэ майк (“Drop the mic” или “Mic drop”) — это устойчивое выражение на английском, которое означает эффектное завершение выступления, после которого нечего добавить. Переводиться как «Уронить микрофон».
5, Фрустрация — это психологическое состояние, которое возникает, когда человек сталкивается с реальными или воспринимаемыми препятствиями на пути к достижению важной для него цели не может удовлетворить значимую потребность.