Глава 11. Фанкитаун
Эйлионор выскальзывает за ворота Валаскьяльфа, пока в наушниках взрываются первые аккорды «Фанкитаун». Контраст получается мгновенным, резким и восхитительно неуместным: синтетический ритм 70-х колотит по торжественности белого мрамора, превращая спуск к городу в музыкальный клип, снятый на декорациях библейских масштабов.
~ Нужно перебраться в город, который мне подходит…
Алгоритм случайного воспроизведения, похоже, решил, что после ботанических уроков Фригги день нуждается в саундтреке, который даст пощечину асгардскому величию. Эйлионор с подозрением бросает взгляд на телефон. Может, это руна, которую Фригга вплела в аппарат, чтобы он не разряжался, повлияла на систему, или смартфон просто развил в себе чувство иронии, достойное его хозяйки.
Асгард, если смотреть на него без навязчивого сопровождения Тора, оказывается хаотичным и сияющим организмом. Главные улицы вымощены мрамором настолько светлым, что кажется, будто он подсвечен изнутри, с прожилками золотых отблесков, ловящих солнечный свет так, как земная физика даже не смогла бы объяснить. Эйлионор идет, уворачиваясь от бархатных плащей и кожаных доспехов, чувствуя себя хроматической аномалией среди толпы статистов, которые слишком красивы, чтобы быть настоящими.
~ Говори об этом, говори об этом…
Она останавливается у входа на рыночную площадь, где архитектура становится еще более дерзкой. Огромные темно-красные и золотые полотна свисают с каменных арок, тонких, как травинки, создавая тенистые зоны, где воздух пахнет неведомыми специями и горячим металлом кузниц. Больше, чем съемочную площадку, некоторые узкие переулки напоминают ей Маркарт из «Скайрима» с его массивным, тесаным камнем, который кажется вырубленным прямо в горе, но отделанным деревянной резьбой и металлическими линиями, настолько чистыми, что они буквально кричат «фантастика». Золотых деталей, конечно же, в концепт-артах «Скайрима» не было.
В центре площади возвышается монументальная статуя Одина с копьем наготове, сам он верхом на гарцующем Слейпнире, но он не один. Эйлионор замечает другие величественные фигуры: суровых воинов, которыми должны быть Бор или Бури, и целую серию символических животных вепрей, воронов, волков, которые словно сошли со страниц мифологического справочника, который она, чтоб его, больше не помнит в деталях. «Надо освежить память в библиотеке», с ноткой профессиональной досады отмечает она про себя, наблюдая за золотыми бликами Гунгнира. Если она не знает их предков, то никогда не поймет их слабые места.
Однако под мраморной мордой восьминогого коня жизнь течет с успокаивающей банальностью. Двое мужчин сидят на бортике фонтана, полностью поглощенные игрой, напоминающей шахматы, где фигуры парят в нескольких сантиметрах над доской. Один из них, в бордовой куртке с волосами, заплетенными в затейливую косу, замирает с фигуркой в воздухе, размышляя с той же интенсивностью, что и пенсионер в парке Сент-Стивенс-Грин.
Эйлионор задерживается, наблюдая за ними, и ироничная усмешка касается её губ. Конечно, думает она, слегка покачивая головой и отходя в сторону, чтобы не мешать прохожим: «зачем усложнять себе жизнь гравитацией, когда можно играть парящими фигурами? Должно быть, это ужасно удобно, когда руки в мозолях от бесконечного фехтования.» Эта обыденная сцена делает место чуточку менее чужим, открывая ту сторону Асгарда, которую она до сих пор не замечала.
Она разглядывает прилавок, где выставлены кристаллы в бронзовой оправе; они не просто светятся, а издают гармоничный гул, который вплетается в ритм песни и теперь, после уроков Фригги, она слышит его гораздо отчетливее. Неподалеку группа детей играет с металлическим шаром, который левитирует, повинуясь движениям их рук. Никаких нитей, только игра магнитной репульсии, к которой относятся с тем же азартом, что и к мячу для гандбола.
Эйлионор останавливается в паре шагов от них, засунув руки в карманы. Она следит за траекторией сферы, почти чувствуя частоту этой силы кончиками пальцев; затем её взгляд скользит вверх, прослеживая силовые линии, связывающие игрушку с рунами, выгравированными на колоннах. Вспышка возбуждения озаряет её лицо: это похоже на обнаружение «пасхалки», которую никто до неё не замечал. Под золотой краской мифологии скрываются винты… магические винты, которые она может научиться распознавать и откручивать. Руны повсюду: на косяках дверей, чтобы регулировать температуру, в плетении туник, чтобы те не мялись. Она пока не понимает ни символов, ни структуры. Вероятно, за этим стоит какая-то математика, вроде арифметики из «Гарри Поттера».
~ Не отвезешь ли ты меня в Фанкитаун?
Без высокого принца, который служил бы ей щитом, Эйлионор чувствует на себе взгляды. Они не враждебны в них лишь первобытное любопытство. Для асгардцев она осколок чего-то чужеродного, земная женщина, идущая по улицам со странными белыми шнурами, торчащими из ушей, с ироничной улыбкой, в то время как всё вокруг выглядит так, словно сошло с гобелена эпохи Средневековья.
Она идет сквозь толпу, наслаждаясь моментами этой честной жизни, которые никогда не смогла бы уловить, будь рядом Тор. Это не тот грязный и мрачный фэнтезийный мир, что показывают в некоторых фильмах; обычные люди носят туники из вареной шерсти, бархата и грубого шелка в земляных тонах: глубокий бордо, охра, жженая сиена. Золотые геометрические узоры сияют на краях плащей, превращая даже случайного прохожего в персонажа со старинного гобелена. На торговцах фартуки из толстой кожи и короткие туники, практичные в работе, в то время как редкие вельможи, попадающиеся на пути, щеголяют жесткими воротниками, яркими цветами и прическами, которые выглядят как архитектурные сооружения в миниатюре.
Улыбка скользит по её губам, пока басы и синтетические звуки «Фанкитаун» бьют по ушам, даря тот заряд энергии, который необходим, чтобы почувствовать себя главной героиней сцены, которой даже не должно существовать.
~ В город, чтобы я не останавливалась,
~ Чтобы я двигалась в ритме, наполненная энергией…
Постоянный гул гигантского водопада, отмечающего край мира, становится глубже словно вибрация, от которой дрожат кости.
Когда Эйлионор достигает белой мраморной набережной, она останавливается. Корабли парят в нескольких сантиметрах над водой, отражая свет золотистого, сияющего полдня. Вид настолько огромен, что кажется нереальным: с одной стороны золотые шпили дворца, устремленные в бесконечность, с другой прыжок в абсолютную пустоту, где вода низвергается в ничто среди звезд.
Она опирается на золоченые перила, камень под ладонями теплый, настоящий, согретый полуденным солнцем. Музыка в наушниках это последняя связь с далеким миром, который начинает расплываться в памяти. «Это уже не просто история», думает она, наблюдая за серебристым скифом, бесшумно летящим к горизонту. «Асгард это город, парящий на собственном божественном высокомерии, но, если присмотреться к торговцу, обсчитывающему покупателя на магических реактивах, или к золотой пыли, скапливающейся в углах мостовой, понимаешь: это живой, дышащий экосистемой организм.»
В этом есть своя красота. Она сдвигает один наушник, позволяя гулу водопада смешаться с последними аккордами песни. Возможно, она здесь не для того, чтобы спасать мир или, по крайней мере, не только для этого. Возможно, она здесь, чтобы понять: даже боги, когда садится солнце, просто ищут место, где можно спокойно посмотреть на горизонт. И она, застыв среди жителей этого божественного царства, начинает задаваться вопросом: а не скрыт ли путь домой именно в тех складках обыденности, на которые основной сюжет никогда не удостаивает взглядом?
Эйлионор стоит неподвижно, взгляд её потерян в гипнотическом падении воды, пока она не чувствует тонкое изменение в людском потоке за спиной. Гул рынка не затих, но сменил частоту; звук шагов по мрамору стал более размеренным, почтительным. Словно колоссальный валун только что упал в пруд, вытесняя воду вокруг.
Прежде чем её мозг успевает обработать сигнал, глубокая вибрация пробегает по спине.
— Мне тоже очень нравится этот вид, маленькая подруга.
Эйлионор не вздрагивает лишь потому, что инстинкт самосохранения велит ей не доставлять такого удовольствия полубогу. Она фыркает и сухой звук почти тонет в грохоте бездны, а затем медленно оборачивается. Тор стоит рядом, внушительный, как одна из статуй на площади; свет космического заката зажигает его доспехи, а на лице блуждает выражение, граничащее с излишним спокойствием.
— Ты быстро пришел в себя, — парирует она, скрещивая руки на груди. — Полагаю, этот пир был лишь повседневной рутиной для Бога Грома. Но слушай… не называй меня «маленькой». Нет нужды лишний раз подчеркивать свою «мощь», о могучий Тор. Все кажутся крошечными рядом с тобой, и знаешь, это не всегда хорошо. Необязательно каждые тридцать секунд напоминать мне, что ты мог бы использовать меня в качестве пресс-папье.
Тор от души смеется этот громоподобный звук, кажется, заставляет вибрировать каменные перила и привлекает взгляды случайных прохожих; похоже, эта капля дерзости стала для него самым освежающим событием за последние часы дворцового этикета.
— Ха! Наконец-то кто-то, у кого хватает смелости ворчать, вместо того чтобы кланяться, пока спина не начнет хрустеть, — восклицает он, качая головой с блеском неподдельного веселья в глазах. — Многие здесь делают вид, что не замечают, сколько места я занимаю, или, что еще хуже, стараются сжаться, чтобы не потревожить меня. — Он хлопает ее по плечу с такой силой, что, по его замыслу, это должно быть дружеским жестом, но Эйлионор чуть не отправляется в близкое знакомство с мрамором набережной.
— Ты мне нравишься, Эйли. Ты слишком миниатюрна, чтобы кого-то запугать, но достаточно шумная, чтобы всё равно пытаться это сделать. Это дух, который мы, асгардцы, уважаем гораздо больше, чем фальшивую скромность. Дай себе еще немного времени, и увидишь что в конце концов мы начнем принимать тебя за одну из нас.
Эйлионор принимает похлопывание по плечу с глухим ворчанием, заметно пошатываясь и пытаясь сохранить достоинство и равновесие на отполированной мостовой. Несмотря на удар, теплота смеха Тора оставляет в ней странное чувство, будто его присутствие только что сбило избыточное давление всего этого золотого мрамора, который до этого её подавлял.
— Очень сомневаюсь. Эйнхерии внушают трепет одним лишь взглядом, а я… мой самый эпический подвиг это оборона от трех разъяренных старушек, которым не пробили скидку на соленое масло во время бури в Клифдене. Я выжила только потому, что прилавок супермаркета служил мне щитом, а не потому, что умею обращаться с копьем.
Тор качает головой, внезапно становясь серьезнее, хотя тон его остается дружелюбным.
— Мать говорит, что у тебя есть способности. А Сиф утверждает, что ты быстро учишься. Могу заверить: ни одна из них не стала бы тратить на тебя время, если бы не видела реальных результатов.
Эйлионор молча принимает этот «удар». Слова принца наваливаются на неё с неожиданным весом. Если Фригга и Сиф (а в этом мире они значат куда больше любого руководства по выживанию) верят, что она действительно может «научиться», значит, её пребывание здесь это больше не ошибка мультивселенной и не принудительный отпуск. Это обучение. А обучение подразумевает, что рано или поздно предстоит битва.
Сердце пропускает удар, уже не из-за музыки, а из-за осознания того, что она перестает быть просто зрителем.
«Ну что ж, так даже лучше. У меня нет ни малейшего желания повторить судьбу сэра Дэниэла Фортескью¹ в его первом сражении… Если мне действительно суждено здесь выжить, я больше не могу позволить себе игнорировать детали окружающего мира».
Она откидывает прядь волос с лица и снова поворачивается к городу, указывая пальцем на величественные силуэты, возвышающиеся над золотыми крышами.
— Раз уж ты находишь меня такой «шумной», начни с того, что станешь моим гидом: мне хотелось бы узнать о королевстве побольше, — говорит она, стараясь вернуть ироничный тон, чтобы скрыть нервозность. — Те статуи там, внизу. Я видела воина, который выглядел как самый злой близнец твоего отца, и вепря, будто отлитого из чистого золота. Моя память немного заржавела, но сомневаюсь, что они там просто для красоты.
Тор встает рядом с ней, опираясь локтями на парапет с такой естественностью, что кажется великаном, рассматривающим макет.
— Тот, кого ты называешь злым близнецом, это Бор, отец моего отца, — объясняет Тор, и его голос становится неожиданно гордым, но лишенным того высокомерия, которого она опасалась. — Именно он вел воинства Асгарда против тьмы эльфов Свартальфхейма, когда мир был еще юн. А до него был Бури, первый из нашего рода. Без них этот мрамор, по которому ты ступаешь, был бы лишь пылью в космосе.
Тор смотрит на Асгард как сын бессмертной династии. Эйлионор остается лишь гадать, сколько королевств должны были пасть, чтобы весь этот мрамор мог так сиять. Но она не позволяет ничему отразиться на лице, лишь медленно кивает, пытаясь сопоставить эти фигуры с обрывками легенд, которые читала в Ирландии между сменами за кассой. Что-то, конечно, было в фильмах и комиксах, но, разумеется, далеко не всё совпадает. Там, на этом балконе, висящем над пустотой, мифология перестает быть забавой для гиков; это генеалогическое древо, тяжелое, как гора.
— Имя это не просто звук, Эйли, — продолжает Тор, поворачиваясь к ней. Его взгляд становится серьезным, почти торжественным. — Это твой якорь в этом мире. Я Тор, сын Одина, поэтому я Одинсон. Мой отец сын Бора, значит, он Борсон. Женщины носят имена своих отцов с суффиксом «доттир». Именно так Асгард узнает, кто ты и откуда пришла.
Он делает паузу, изучая ее с любопытством. Эйлионор едва успевает подумать о том, что существует Хела Одинсдоттир, прежде чем он спрашивает:
— Скажи, как звали человека, что породил тебя?
Эйлионор на мгновение замолкает, застигнутая врасплох простотой этого вопроса. Имя эхом отдается в ее сознании, вызывая в памяти запах дождя и табака на холмах Коннемары.
— Его звали Шон, — отвечает она, и ее голос кажется ей самой неожиданно тонким.
Странно, что произносить это вслух до сих пор так больно. Произнести это имя все равно что опустить руку в ледяную воду Атлантики, пытаясь ухватиться за то, что пошло ко дну слишком давно. Папа. Человек, ставший бестелесной тенью, воспоминанием с запахом одеколона и глубоким смехом, растворившимся в облаке металла и мокрого асфальта, пока она годами смотрела на пустой стул за столом.
— Значит, для нас ты здесь не просто странница без цели, — говорит Тор, и в его улыбке чувствуется некое ритуальное тепло. — Здесь ты Эйлионор Шондоттир. И если бы однажды твой род вспоминали только по твоей матери, или если бы твой отец был человеком незнатным, тебя бы знали через нее. Но отныне это твое место в нашей истории.
«Шондоттир.»
Эйлионор повторяет имя про себя, чувствуя, как резкий ритм древнескандинавского языка обволакивает её ирландские корни. Это не кличка, не пластиковый бейджик, который она каждое утро цепляла на фартук. Это идентичность, которая придает ей физическую осязаемость в этом городе богов.
— А вепрь? — спрашивает она следом, пытаясь отогнать внезапный комок в горле при помощи любопытства. — Только не говори мне, что это чей-то дедушка.
Тор снова смеется, но на этот раз звук получается коротким, почти ностальгическим.
— Это Гуллинбурсти. Его щетина освещает самую темную ночь. Многие верят, что Асгард чтит лишь своих воинов, но мы прославляем величие везде, где оно сияет будь то бог, союзник из ванов или благородное лесное создание. Каждая статуя, которую ты видишь, это глава того, кем мы стали.
Эйлионор снова смотрит на город, но теперь золотые крыши и монументальные изваяния больше не кажутся ей просто декорациями. Это страницы книги, которую она начала читать изнутри, и теперь мысль о походе в библиотеку кажется ей не просто рабочей задачей, а жизненной необходимостью.
Тор с интересом и долей подозрения наблюдает за белыми шнурами, торчащими из её ушей.
— Довольно оригинальный механизм у тебя, Шондоттир. Талисман для общения с духами воздуха?
Эйлионор позволяет себе легкую усмешку: тень воспоминания об отце отступает перед неподдельным любопытством этого великана.
— Можно сказать и так. Мой телефон не только делает снимки, Тор. Это мой портативный памятник, сотканный из звуков и историй. Хочешь послушать?
Не дожидаясь ответа, она снимает один наушник и протягивает ему. Тор берет его большим и указательным пальцами с почти комичной осторожностью, будто боится раздавить, и вставляет в ухо. Он кажется таким крошечным по сравнению с ним, словно золотая пылинка.
Режим случайного воспроизведения, с таймингом, который Эйлионор не может назвать иначе как божественным или дьявольским, решает, что сейчас самое время для «Хочешь быть».
Первые секунды британского поп-хита 90-х повергают Тора в чистый шок. Он замирает, нахмурив брови, пытаясь осознать стремительное вступление Спайс Гёрлз. Эйлионор задерживает дыхание, готовая выхватить наушник, прежде чем он швырнет весь телефон в космическую бездну, решив, что это орудие пыток. Но затем происходит немыслимое.
Тор начинает отбивать ритм ногой по мрамору. Ритм такой мощный, что ваза с фруктами на соседнем прилавке начинает вибрировать.
— Эти девы… — бормочет Тор с такой серьезностью, какой позавидовал бы военный совет. — Они говорят об испытании верности между соратниками. Если хочешь быть моим возлюбленным, ты должен ладить с моими друзьями. Это восхитительный пакт о братстве!
И тут наступает кульминация. Припев.
Тор набирает воздуха в грудь, раздувает торс и с тонким фальцетом, бросающим вызов законам физики и асгардскому достоинству, выдает:
~ Зиг-а-зиг-а²!
Эйлионор округляет глаза, а затем взрывается таким хохотом, что ей приходится опереться на перила. Но ритм заразителен, и Тор смотрит на нее с веселым вызовом в голубых глазах, словно говоря: «А ты что?»
Никто не может устоять перед Спайс Гёрлз, даже она. Эйлионор начинает подпевать вторым голосом, вставляя быстрые рифмы бриджа, пока Тор с непоколебимой уверенностью продолжает вдалбливать припев:
~ Двигайся в ритме, отрывайся на полную!
Люди на набережной останавливаются. Асгардские вельможи в своих асимметричных плащах замедляют шаг, торговцы замирают с ящиками в руках, уставившись на странную пару: их наследный принц и чужестранка с Мидгарда во весь голос поют, глядя в космическую бездну. Кто-то качает головой, другие обмениваются озадаченными взглядами, но никто не смеет вымолвить ни слова.
Для них это Тор Одинсон, который, кажется, веселится, как мальчишка на своей первой вечеринке. Ни один здравомыслящий человек не стал бы прерывать этот миг божественного безумия.
Эйлионор чувствует легкость. Пока она поет о вечной дружбе и поп-желаниях под небом другого мира, она понимает: Тор прав. Возможно, она никогда не станет закованным в золото воином в рядах эйнхериев, но если она может заставить Бога Грома петь песни Спайс Гёрлз, значит, у неё в этой истории еще предостаточно пространства для маневра.
Путь назад к дворцу получается совсем не торжественным. Белый мрамор Валаскьяльва безжалостно отзывается эхом на каждый шаг, но Тор, кажется, намерен проверить его на прочность. Он идет тяжелой поступью, почти ритмично, но ритм этот вовсе не грохот боевых барабанов. Каждый раз, когда его сапоги ударяют по земле, грудь его раздувается, чтобы дать дыхание этой абсурдной мелодии.
~ Эй, я скажу тебе, чего я хочу, чего я на самом деле, действительно хочу! ~ гремит принц, указывая пальцем на золоченые своды потолка. Его глубокий голос рокочет, отражаясь от мрамора и превращая поп-музыку 90-х в нечто абсурдно эпическое.
Эйлионор не отстает, едва не спотыкаясь на ходу, когда решается на нелепый пируэт с дерзостью человека, которому больше нечего терять. У нее горят легкие от смеха, а ветер набережной все еще щиплет щеки, но ей все равно. Она чувствует себя легкой, наэлектризованной, словно гравитация Асгарда наконец-то решила на время оставить её в покое.
Они сворачивают за угол коридора, где свет пробивается сквозь высокие узкие окна холодным, торжественным потоком, и их разухабистое веселье разбивается о стену абсолютной тишины.
В нескольких метрах от них королева движется с такой грацией, что пол под её ногами кажется гладью воды; рядом с ней идет Локи, руки сцеплены за спиной, а лицо застыло в выражении глубокой сосредоточенности. Они разговаривали вполголоса, и этот серьезный тон мгновенно обрывается, как только крик Тора ~ Если хочешь быть моим возлюбленным! ~ вторгается в пространство.
Локи резко останавливается. Его тело напрягается, превращаясь в прямую линию чистого разочарования. Его взгляд перемещается с Тора на Эйлионор с выражением человека, который стал свидетелем непредсказуемой и необъяснимой химической реакции. Он не моргает, лишь плотно сжимает губы, а брови ползут вверх, создавая крошечные морщинки недоумения на бледном лбу. Он смотрит на брата так, словно тот необъяснимое и досадное погодное явление, шторм, который решил разразиться прямо посреди библиотеки и разметать строгий порядок книг.
— Это новый боевой клич, сын мой? — Фригга нарушает тишину, и в её глазах мелькает озорная искра, выдающая, как сильно ей по душе это смятение.
Тор и не думает униматься. Напротив, он ускоряет шаг по направлению к брату, вторгаясь в его личное пространство с таким воодушевленным толчком плечом, что тот едва не теряет равновесие.
~ Если хочешь быть в моём будущем то забудь о моём прошлом! ~ поет он, тыча пальцем в нос Локи с нелепой торжественностью. — Давай, брат! Это гимн верности, признай же, что он вибрирует у тебя в крови!
Локи резко отступает, вскинув бровь так высоко, что она почти теряется в линии волос. Он бросает на Эйлионор взгляд, полный острого подозрения, словно она первоисточник этой «акустической чумы». Он изучает её, пытаясь отыскать ту осторожную девушку, которую наблюдал еще несколько часов назад, но видит лишь растрепанную чужестранку, которая тяжело дышит и даже не пытается извиниться.
Эйлионор больше не смеется. Она замирает, встречаясь с ним взглядом, и чувствует озноб, который не имеет ничего общего с температурой дворца. В её голове музыкальный плеер внезапно сходит с рельсов Спайс Гёрлз, погружаясь в более темный, вязкий ритм, отдающий болотами и вуду.
~ Я могу прочесть твоё будущее… И могу немного его изменить…
Слова Доктора Фасилье³ проступают под кожей как неожиданная ассоциация, которую её мозг выдал с ритмом Нового Орлеана. Абсурдно, что нынешняя ситуация вызывает у неё образ Человека из Тени, и всё же она не может его прогнать. Она наблюдает, как маска приличия на лице Локи колеблется перед лицом нелепости его брата, а песня в её сознании звучит всё громче.
~ У меня есть вуду, у меня есть худу, у меня есть вещи, которые я ещё даже не пробовал!
«Если бы они только знали, кто на самом деле мои «друзья с той стороны⁴»,» думает Эйлионор, пока чувство почти головокружительной силы щекочет ей горло. «Если бы они знали, что её духов-наставников зовут Стэн Ли, и что они сидят за чертежными столами в другой вселенной, готовые делать ставки на каждый её шаг».
Локи, чувствуя интенсивность этого взгляда, но не в силах расшифровать подтекст, решает сохранить достоинство лишь из уважения к матери. Он выдавливает из себя улыбку, обращенную к брату, как механическое движение, которое не затрагивает глаз, и стряхивает невидимую пылинку с плеча своей туники.
— Ритм… своеобразен, — цедит он, и в его словах сквозит бесконечное терпение. — И полагаю, веками слушать, как мой отец хвастается твоей мощью, было достаточной тренировкой, чтобы вытерпеть эту попытку фальцета. По крайней мере, сегодня твой голос вызывает не грозы, а лишь глубокое желание уединения.
Эйлионор не ждет, пока разговор перерастет в очередную словесную дуэль. Пик адреналина уже спадает, уступая место инстинктивной осторожности: сейчас не время искушать судьбу, особенно когда Локи в нескольких сантиметрах, а угроза УВИ давит на границы её сознания.
Она прочищает горло и делает сдержанный поклон сначала Фригге, а затем, коротким кивком, Локи.
— Прошу прощения за этот… культурный хаос, — бормочет она, стараясь вернуть себе достойный тон. — Я не собиралась сеять беспорядок во дворце. День был напряженным, и мы просто позволили ритму увлечь нас.
Фригга изучает её еще мгновение, лицо королевы остается спокойным, почти материнским.
— Не извиняйся, Эйлионор. У каждого свои методы «призыва», и ваши, кажется, стали куда интереснее за последние столетия.
Эйлионор принимает комментарий с легкой дежурной улыбкой и откланивается, поправляя наушник, болтающийся на шее. Она бросает последний взгляд на странную королевскую пару: Тор все еще оживленно жестикулирует, пытаясь объяснить явно страдающему Локи, что «Зиг-а-зиг-а» это фундаментальное понятие чести.
Она ускользает по коридору, прибавляя шагу, прежде чем Локи решит копнуть глубже каким-нибудь прямым вопросом, а в голове у неё снова начинает крутиться эта глупая песенка «Этимология». «Будь проклят мой мозг», ругается она про себя, пока тень золотых арок поглощает её.
«Надеюсь, ты довольна тем беспорядком, который только что устроила, Эйли», думает она, пытаясь заставить замолчать тот ментальный музыкальный автомат, который никак не хочет умолкать. ~ Но если ты не справишься то не вини меня! Вини во всём моих друзей с той стороны!
Она скрывается за поворотом, оставляя позади аромат благовоний Фригги и ощущение, что за ней наблюдают, в то время как эта злая, ритмичная мелодия продолжает отбивать такт прямо в её черепе.
Голоса Тора и Локи затихают где-то позади, заглушенные толстыми каменными стенами, пока не остается лишь шорох её собственных шагов. Эйлионор замедляет ход. Сердце, всё еще бившееся в бешеном ритме той земной музыки, начинает обретать более спокойный темп, словно подстраиваясь под торжественность коридоров.
Она не возвращается к себе. Поворачивает налево, уверенно следуя по знакомому проходу, и направляется в северное крыло.
Библиотека встречает её океанами стеллажей и двумя внушительными статуями воронов. Архивариус человек, чей возраст так же неразгадаем, как и тома, которые он хранит, не спрашивает её имени. Из-за каменной стойки он лишь поднимает взгляд поверх очков с линзами, тонкими, как крылья стрекозы, и неопределенным жестом указывает на полки Первой Эры. Эйлионор отвечает кивком и углубляется в ряды томов, переплетенных в металл и кожу.
Она проводит пальцами по корешкам книг, пока не находит то, что искала: тяжелый том в переплете из кожи какого-то существа, о котором ей лучше не знать, повествующий о хрониках Бора, Бури и зарождении Девяти миров.
Она снимает книгу с серебряных подставок и, прижимая её к груди, надеется, что не нашла асгардскую версию «Сильмариллиона⁵».
На обратном пути она встречает слугу, несущего серебряный поднос. Останавливает его с твердой, почти рассеянной любезностью.
— Принесите мне в комнату хлеба, сыра и вина, пожалуйста. Я пропущу полуденный пир.
Слуга склоняет голову и сворачивает в сторону кухонь. Эйлионор не проверяет, понял ли он её; она направляется к своей комнате, толкая дверь плечом.
Остаток дня проходит в изучении листков и хроник архаичных войн. Она теряется в генеалогических древах, похожих на созвездия, и картах миров, которых больше не существует. Приносят обед, и она съедает его, не отрывая взгляда от страниц.
Первые главы были посвящены Бури, «Первому». У него не было ни матери, ни отца; тексты повествовали о жестоком освобождении из вечных льдов Нифльхейма. Эйлионор проводит пальцем по иллюстрации, на которой изображен человек, словно высеченный из самого камня, тот, кто приказал заложить фундамент Асгарда и подземных темниц, когда вселенная еще была местом неразличимого хаоса. Это была точка отсчета всего, сила, придавшая форму королевству еще до того, как время начало течь в привычном нам виде.
Затем следовал Бор, сын Бури. Если дед воздвиг стены, то Бор окрасил их кровью. Карты Свартальфхейма в этих хрониках выглядели иначе: это были территории вечной тьмы, где Бор возглавил и создал армию отборной стражи, эйнхериев, в битве против Малекита. Эйлионор читает о «Первой битве», о том, как Бор изгнал Эфир и почти полностью истребил Темных эльфов пять тысяч лет назад. Он был не просто королем; он был воином, владевшим тем самым копьем Гунгнир, прежде чем оно перешло к Одину, и человеком, который выковал «мир» железом и жертвами.
Эйлионор вытягивается на кушетке, подогнув ноги под меховые шкуры, пока обед, оставленный на столе, поглощается ею в тишине она не отрывает глаз от иллюстраций Девяти миров. Хлеб ароматен, сыр пахнет горными травами, но для нее это лишь топливо для ума.
Имя Бестлы возникает как мост между враждующими мирами. Она не была чистокровной асгардкой она была великаншей, дочерью грозного Больторна. Именно союз Бора и ётуна породил Одина и его братьев, Вили и Ве. Эйлионор вглядывается в диаграмму родословной: божественная кровь асов, смешанная с ледяной и хаотичной кровью ледяных великанов. Это был источник всей той несоразмерной мощи, шаткий баланс между порядком и разрушением.
Её пальцы замирают на пергаменте там, где золотая кровь асов неразрывно переплетается с синеватой, ледяной кровью ётунов. «Господи, Один полукровка… тогда он просто подонок. Или он тоже пропустил слишком много сеансов у психоаналитика».
Это осознание оставляет у нее во рту металлический привкус. «Какая ирония,» думает она, изучая славные хроники короля, который проповедует превосходство своего царства, в то время как его собственные клетки, лишь компромисс с народом, считающимся низшим. «Возможно, именно поэтому он так благоволит Тору; возможно, в Локи он видит слишком верное зеркало своей собственной гибридной природы, отражение, которое он пытается задушить под слоями золота и церемоний. Может быть, Отец Богов презирает Локи не за его недостатки, а за то, что тот напоминает ему о крови, которую он сам научился ненавидеть».
Эйлионор отводит взгляд от страницы и озирается по сторонам, чувствуя замешательство. Зачем оставлять эту информацию на виду? Если Один презирает другие расы, почему он позволяет своим истокам оставаться в официальных хрониках? «Возможно», думает она, «это классический колониальный нарратив: кровь «другого» приемлема лишь в том случае, если она служит для создания «высшего» правителя.» Как истинная ирландка, она морщится от этого зловония империализма и космические масштабы меняются, а динамика остается прежней. Вероятно, по той же причине Король так усердно старался вычеркнуть из истории свои завоевания и походы, совершенные бок о бок со своей первенцей. Они слишком явно указывали на его истинное происхождение.
Эйлионор листает страницы, посвященные войнам десятого века, задерживаясь на иллюстрациях Ларца Древних Зим. Хроники описывают великанов как безжалостных хищников, жаждавших заморозить сердце Мидгарда, но между строк она читает более холодную истину. Это не была спасательная миссия; это был территориальный спор между двумя империями. Земля была лишь протекторатом Асгарда, и жест Одина вовсе не был проявлением альтруизма.
Она снова переводит взгляд на имя Бестлы. Вероятно, во времена Бора границы между видами были более размытыми и кровавыми. Объединение правящего рода Асгарда с дочерью влиятельного дома Ётунхейма должно было стабилизировать северную границу космоса. Один просто пытался повторить эту историю с Локи. Ребенок, использованный как дипломатическая пешка, мост из плоти и крови, брошенный в сторону Ётунхейма, чтобы обеспечить мир. Значит, он на самом деле не лгал, когда в детстве говорил им обоим, что они рождены, чтобы править.
«Пусть грехи отцов не падут на детей», думает она, почти физически ощущая тяжесть того лицемерия, которое сочится из золоченых миниатюр. Один презирает природу Локи, хотя само его существование это плод того же самого политического расчета. Это цикл, который повторяется уже пять тысяч лет: Асгард завоевывает, ассимилирует, а затем переписывает летописи, чтобы казаться единственной моральной силой во вселенной.
Свет, пробивающийся сквозь высокие окна, меняет оттенок: из медово-золотистого становится густо-янтарным, а затем гаснет, сменяясь глубоким цветом индиго, который окрашивает тени в комнате. Она продолжает перелистывать страницы, очерчивая пальцами линии крови династии Одина и символы древних союзов с ванами.
Она мысленно отмечает имена: Бури, Бор, Бестла. Связывает мифы, которые смутно помнила, с жестокой реальностью асгардских хроник. Изучает стратегии, родословные, символы.
В одной из миниатюр описывается падение Имира, первородного великана. Согласно тексту, Один и его братья расчленили его тело, чтобы построить космос: кости стали горами, кровь океанами. Эйлионор вглядывается в иллюстрацию со смесью восхищения и отвращения. Она чувствует нутряную дрожь от этой космической бойни, но часть её мозга та, что помнит тома Первого Небосвода⁶ и безмолвную тень Целестиалов⁷, остается скептичной.
Она слишком хорошо знает, что вселенная не родилась из драки великанов на звездном заднем дворе. Вероятнее всего, это версия Одина, призванная оправдать владение территорией: они убили монстра и построили на нем королевство. Имир не был строительным материалом для вселенной, а лишь удобрением для фундамента Асгарда. Нарратив господства, способ провозгласить себя архитекторами всего сущего, когда на деле они были лишь необычайно эффективными колонизаторами.
Эйлионор задерживается на миниатюре, изображающей первые армии Асгарда. В этих фигурах чувствуется врожденная свирепость, угловатость, которую она находит в каждой детали древней истории. Она думает о Хеле: черные, как эбеновое дерево, волосы, одержимость тем кислотно-зеленым цветом, который почти кажется цветовой униформой власти, и та способность призывать оружие из пустоты, словно её дух состоит только из металла и ярости. Затем она смотрит на Локи, с его тонкой магией и той же склонностью к клинкам, появляющимся из ниоткуда, к теням и зеленому цвету.
А потом она думает о Торе.
Тор солнечное исключение в роду мрачных бурь. Он светловолос, массивен, а его представление о магии ограничивается грубой силой молнии, падающей с небес. Конечно, в первом фильме или, вернее, в том, что для неё является хроникой настоящего, Тор высокомерен, свиреп и всегда на грани вспышки гнева. Но это другая ярость. Это ярость огня, полыхающего под открытым небом, а не та глухая и подспудная, что объединяет Одина, Хелу и Локи.
«Это почти смешно», размышляет Эйлионор, перенося вес тела на кожаной кушетке. Если бы ей пришлось применить генетическую и психологическую логику, Тор был бы единственным, кто заслуживает ярлыка «приемный». Локи и Хела законные наследники темперамента Одина: аналитичные, мстительные, мастера иллюзий и тайн. Тор же кажется рожденным из ошибки в расчетах или в момент редкой, необъяснимой ясности Отца Богов. Он единственный, кто ходит под солнечным светом в семье, построившей свою империю на тенях.
Если бы она все еще была в Тамблере⁸, то к этому моменту уже открыла бы тред на пять тысяч слов под названием «Тор явно эмоциональный изгой в семье Одинов, и никто не сможет убедить меня в обратном».
Затем, внезапный и глубокий, звук рога, созывающего на ужин, разрывает тишину дворца.
Мощный призыв сотрясает воздух в комнате как звук, от которого еще вчера у нее сжимались мышцы живота в приступе тревоги. Эйлионор лишь удерживает указательным пальцем место на странице и ждет, пока эхо вибрации не затихнет под сводами потолка.
Она понимает, что не вздрогнула, как в первые дни, и даже не заблудилась в коридорах. Даже заказ еды в номер не показался чем-то странным. Её тело и разум перестают реагировать на этот мир как на нечто чужеродное.
Она смотрит в окно, где первые звезды Асгарда начинают сиять над водопадами. Остается так на несколько секунд, с пальцем, прижатым к шершавой бумаге, и ровным дыханием.
Она закрывает книгу с глухим стуком, позволяя темноте комнаты полностью поглотить её. Асгард больше не кажется чем-то временным, и это пугает её больше, чем любые угрозы будущего.
—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—_—
1, Дэниэл Фортескью — это культовый персонаж видеоигр, главный герой серии «MediEvil» (от компании Sony). Дэниэл был капитаном королевской гвардии, который погиб в самой первой битве с первого же вражеского выстрела (стрела в глаз). Его посмертная слава это грандиозная ложь. Он не совершал подвигов, он просто оказался в нужное время (и умер) в нужном месте, став героем-мучеником.
2, Изначально «Зиг-а-зиг-а» использовалось как замена для фразы «shit, shag, or whatever» (грубо говоря: «секс или что-то в этом роде»). Девушки вставили это в песню, чтобы она звучала дерзко, но при этом была пригодна для радиоэфира.
3, Доктор Фасилье (англ. Doctor Facilier), также известный как Человек-тень (англ. The Shadow Man) — это главный антагонист диснеевского мультфильма «Принцесса и лягушка» от Дисней.
4, Друзья с той стороны — это могущественные и зловещие духи (лоа), обитающие в ином измерении. Упоминаемые из «Принцесса и лягушка».
5, Сильмариллион» — это монументальный сборник мифов и легенд английского писателя Джона Р. Р. Толкина, который он создавал на протяжении всей жизни. Книга была опубликована посмертно его сыном Кристофером в 1977 году. «Сильмариллион» рассказывает историю мира Арды с момента его сотворения. Если «Властелин колец» фокусируется на событиях конца Третьей Эпохи, то здесь охвачен гораздо более длительный период — от создания вселенной до конца Третьей Эпохи.
6, Первый Небосвод (англ. First Firmament) — это космическая сущность из вселенной Marvel. Я бы описала его так: это не просто персонаж, а воплощение самой первой из когда-либо существовавших вселенных. Он был первым и единственным существом — по сути, он и был всей Вселенной. От одиночества он создал жизнь — существ, которых назвал Соискателями. Они были его слугами и поклонялись ему, считая его совершенным и единственным Богом. Позже появились Целестиалы (иногда их называют «разноцветными мятежниками»). У них возникло расхождение с Соискателями: если Соискатели ждали одобрения от Первого Небосвода при каждом новом творении, то Целестиалы хотели, чтобы их создания эволюционировали, а сама вселенная росла, менялась и в конце концов умирала.
7, Целестиалы (англ. Celestials, дословно — «Небожители») — это древняя расу могущественных существ из комиксов издательства Marvel Comics. Они считаются одними из первых разумных существ во вселенной Marvel, обладающими практически неизмеримой космической силой.
8, Тамблер — это платформа для микроблогов и социальная сеть, запущенная в 2007 году Дэвидом Карпом. Она позволяет пользователям публиковать короткие записи, изображения, видео, аудио, ссылки и другой контент, формируя уникальную ленту.