В сознании Адама вспыхнуло видение. Этот плач, эта беспомощность, эти попытки зацепиться за призрачного родителя… Это было все, что он ненавидел в мире. В отце, сдавшемся бутылке. В матери, сбежавшей в смерть. В хозяине, тупом и алчном. В каждом, кто позволял миру себя сломать. Слабость была болезнью. И эту болезнь нужно было выжигать.
«Стань сильным. Докажи, что твоя воля важнее их слез.»
Его собственная, копившаяся годами ярость, обида, жажда все сломать и построить заново — все это нашло наконец точку приложения. Не бесформенный гнев, а холодное, ясное решение. Фортуна не приказывала. Она просто показала ему истину. Его истину.
Сомнения сгорели мгновенно, как бумага в пламени. Лицо Адама, искаженное секунду назад паникой, стало гладким и спокойным. В глазах погасла суета, осталась только глубокая, темная решимость.
Черная аура, до этого клубившаяся вокруг его кулака неуверенным дымком, вдруг сжалась, уплотнилась. Она стала густой, как деготь, мерцающей, как черный опал. Это был уже не хаотичный выброс — это было оружие. То самое, которому Фортуна научила его в зале: оружие точечной аннигиляции.
Он сделал шаг вперед. Не порывистый, а точный. Кулак, окутанный поглощающей свет тьмой, описал короткую, эффективную дугу, направленную прямо в центр полупрозрачной груди плачущего духа.
Удар не достиг цели.
В сантиметрах от призрачной формы вспыхнула голубая молния.
Элизабет материализовалась между ними не как человек, а как сбой в реальности — мгновенно, без звука, нарушая все законы физики. Она не отталкивала Адама. Она перехватила его удар в полете, ловя его запястье своей ладонью.
Ее рука была окутана не боевым пламенем, а плотным, сдерживающим голубым сиянием — щитом, превращенным в ловушку.
Раздался звук — не громкий, но пронзительный до мурашек. Не хруст костей, а хруст реальностей. Черная, жаждущая уничтожения аура Адама столкнулась с голубой, незыблемой волей Элизабет. На миг в воздухе завихрились искры — темные, поглощающие свет, и голубые, холодные. По руке Адама пробежала волна ледяного онемения, от кончиков пальцев до самого плеча. Его удар, способный стереть духа, замер, остановленный абсолютной, непререкаемой силой.
Адам в шоке смотрел сначала на свою зажатую, беспомощную руку, потом — в лицо Элизабет. Но его лицо не было покрыто пеленой злости на то, что Элизабет помешала ему. На секунду ей показалось, что там был только ужас от того, что парень только что хотел совершить. Девушка обратила на это внимание. Их взгляды пересеклись.
Адам ожидал увидеть в её глазах гнев, ярость за то, что он не смог себя контролировать. Но ее лицо было почти печальным. В ее светящихся глазах читалась усталость, острое понимание и… сострадание. Она смотрела на него не как на угрозу, а как на пациента, у которого только что случился опасный, но предсказуемый приступ.
Охотница не сказала ни слова. Просто сильнее сжала его запястье, заставляя мышцы расслабиться, пальцы разжаться. Черная аура на его кулаке рассеялась с коротким шипящим звуком, будто пар из раскаленной стали.
Не отпуская его запястья, Элизабет повернула голову к духу-ребенку, все еще дрожащему от паники. Ее свободная рука мягко двинулась в его сторону. Из ладони струился уже не голубой щит, а теплый, мягкий свет, похожий на свет уличного фонаря в метель — тот, что ведет домой. Она не говорила громких слов. Просто шептала что-то, чего Адам не мог расслышать, ровным, убаюкивающим голосом.
Искаженная форма духа постепенно успокаивалась, края становились четче, грязно-оранжевая аура смягчалась, возвращаясь к бледно-желтому свечению. Мальчик посмотрел на свет в ее руке, потом на ее лицо, и перестал плакать. Он потянулся к свету, и в тот миг, когда его полупрозрачные пальцы коснулись его, Элизабет легким движением направила его к валяющемуся на земле якорю. Дух, словно наконец увидев дорогу, без сопротивления растворился в белом сиянии диска. Якорь вспыхнул ярче и замолк.
Тишина, наступившая после, была оглушительной.
Элизабет наконец отпустила запястье Адама. Он потер его, чувствуя, как онемение сменяется жжением и стыдом. Он не мог выдержать ее взгляд.
«Она говорила с тобой. Прямо сейчас. Да?» — ее голос был тихим, усталым, без капли упрека.
Адам молча кивнул, глядя себе под ноги. Горло сжалось так, что невозможно было вымолвить слово.
Элизабет тяжело вздохнула, звук казался невероятно громким в тишине парка. «Я знала, что так будет. Опасные, сильные духи не просят. Они переубеждают. Переписывают код… Пошли. Нам нужно поговорить с Анри. Но сначала…» Она сделала паузу, заставив Адама поднять на нее взгляд. «…Сначала — с тобой.»
Она подняла якорь, отряхнула от песка, но не активировала портал сразу. Отвела его в сторону, под сень мокрых деревьев.
«Слушай меня, Адам, и запомни, — начала она, и в ее голосе появились непривычные нотки — не наставнические, а почти что исповедальные. — То, что произошло — это не ты. Вернее, не весь ты. Это она вложила в тебя готовую программу, идею, как пулю в патронник. Твоя настоящая воля — это то, что было до удара. Смятение. Страх. Даже та злость — твоя, человеческая, понятная. А то, что было после — этот чистый, холодный расчет, эта абсолютная уверенность, что ты прав, уничтожая плачущего ребенка… Это ее воля. Понимаешь разницу?»
Адам качал головой, чувствуя, как в голове все путается. «Я… я хотел это сделать. В тот миг это было самое правильное, что я мог сделать. Я чувствовал… силу».
«Конечно, чувствовал. Так и работает высокоранговый контракт. Они не ломают душу — они убеждают ее, что их правда — единственная. Что их путь — твой. Борьба будет не за твой кулак, Адам. Она будет за самый важный миг — «это самое правильное». За твое право решать, что на самом деле правильно. Я… я буду на твоей стороне в этой борьбе».
Он смотрел на нее, не веря, с удивлением оглядывая девушку. «Почему?»
Она отвела взгляд, вглядываясь в темноту парка. «Потому что я видела, как они «исправляют» таких, как ты. Камеры с подавителями. Эксперименты. Они превращают человека в предмет, пока дух внутри не решает, что сосуд сломался, и не выжимает из него остатки души. Твоя «великая судьба» в их исполнении». Она снова посмотрела на него. «Но чтобы я могла тебя защитить, Анри должен поверить, что ты не просто марионетка. Что в тебе есть что-то, за что стоит бороться. Ты должен помочь мне его в этом убедить».
Она нарисовала в воздухе портал. Синее сияние осветило ее решительное лицо. «Готовься. И запомни — сейчас мы идем не на разбор полетов. Мы идем на переговоры о твоей жизни».
Лаборатория Анри встретила их гулкой, технологичной тишиной. Ученый, не отрываясь от мерцающего голографического экрана, лишь махнул рукой в их сторону.
«Докладывайте. Я весь во внимании».
Элизабет вышла вперед на полшага, поставив себя между Адамом и столом Анри. Ее поза была прямой, голос — бесстрастным и четким, голосом солдата, отчитывающегося о выполнении задания.
«Задание по упокоению блуждающего духа класса E выполнено. Субъект успешно возвращен в загробный мир при помощи стандартного якоря».
Анри перевел на нее взгляд из-под очков. «Опусти протокольную шелуху, Элизабет. Что произошло с ним?» — он кивнул на Адама, который стоял, потупив взгляд, идеально изображая подавленность. Хотя… После всей этой ситуации, парень и правда не мог понять своих истинных чувств. Хотел ли он поступить так, как поступил? Что им движило в тот момент? В голове пронеслись воспоминания — отец, мать, старая квартира. Но теперь отношение к ним не было таким яростным. Не заставляло действовать такой же логикой, что и была до этого. Однако больше всего Адам не понимал другое. Мотивов Элизабет. При их первой встрече она была готова прикончить его на месте. А сейчас… Защищает его? Чем он заслужил подобное? Девушка тем временем продолжала свою речь, но парень уже не слушал. Лишь анализировал сложившуюся ситуацию, пытаясь найти хоть какие-то зацепки.
«При контакте, — продолжила Элизабет, ни на йоту не меняя тона, — субъект класса E, находясь в состоянии крайней паники, произвел неконтролируемый выброс эмоциональной эманации высокой интенсивности. Адам, как новичок с нестабилизированной духовной чувствительностью и незащищенным каналом связи с неисследованным духом-субъектом, испытал резонанс. Его собственная духовная энергия, искаженная внешним влиянием, вышла из-под контроля в виде инстинктивного защитного импульса.»
Она говорила быстро, технично, засыпая Анри терминами. Лгала. Виртуозно, превращая попытку хладнокровного убийства в несчастный случай, в сбой оборудования.
«Целевого умысла на уничтожение зафиксировано не было, — закончила она. — Я перехватила выброс энергии до контакта с духом, дабы предотвратить случайный вред. После стабилизации обстановки процедура упокоения проведена в штатном режиме. Адам продемонстрировал понимание серьезности инцидента и шок от проявленных им неконтролируемых способностей.»
Анри снял очки и медленно протер линзы. Его холодные, аналитические глаза изучали сначала Элизабет, потом Адама.
«Защитный импульс, говоришь? — его голос был тихим, почти задумчивым. — Элизабет, не надо меня считать идиотом. Во время вашей тренировки я видел через камеры его ауру. Его удар. Там следы не «выброса». Там следы сверхфокусировки. Энергия была не рассеянной. Она была сжата в точку, готовую к разрыву пространства связей. Тот самый «прием», который он продемонстрировал на манекене. Это был не инстинкт. Это был удар. Целевой и сконцентрированный.»
Тишина в лаборатории стала густой, как смола.
Элизабет не дрогнула. Она не стала отрицать очевидное. Вместо этого она изменила тактику. Ее голос потерял протокольную бесстрастность, в нем зазвучала жесткая, почти дерзкая убежденность.
«Хорошо. Допустим, это был удар. Испуганный, загнанный в угол человек, в чью голову только что влезло нечто непостижимо древнее и могущественное, попытался ударить в ответ на панику. Его собственный «наставник» в тот момент шептал ему на ухо, что слабость — это грех. Он не злодей, Анри. Посмотри на него!» — она резко указала рукой на Адама, который невольно вздрогнул. — «Он — жертва с арсеналом вместо души. И у нас есть два пути: изолировать арсенал, наблюдая, как жертва внутри сходит с ума и однажды все равно рванет. Или попытаться разрядить этот арсенал и спасти того, кто внутри. Я выбираю второй.»
«Сентиментально, — отрезал Анри. — И чертовски опасно. Он опасен. Для меня, для тебя, для всех вокруг.»
«Я знаю, что он опасен! — голос Элизабет впервые за вечер повысился на полтона, в нем зазвенела сталь. — Я почувствовала эту энергию. Она… голодная. Она хочет пожирать. Но под ней — он. И он испугался того, что едва не совершил. Я видела это в его глазах, когда я остановила его руку. Это был не гнев монстра. Это был ужас ребенка, понявшего, что в нем живет монстр.»
Она сделала шаг к столу, оперлась на него ладонями, наклоняясь к Анри. Ее светящиеся глаза горели в полумраке лаборатории.
«Я беру на себя полную и единоличную ответственность. Всю. Он будет под моим контролем двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Тренировки, миссии, быт, сон — я буду его тенью. Его щитом от мира и мира от него. Я буду его наставником и тюремщиком в одном лице.»
Анри хмыкнул. «И что, когда его «богиня» снова зашепчет, и он решит, что пора исправлять мир, ты будешь читать ему мораль?»
В глазах Элизабет вспыхнуло что-то ледяное и безжалостное. То, что редко показывалось наружу. «Нет. Если эта тварь в его голове возьмет верх настолько, что он станет реальной, неконтролируемой угрозой…» Она выпрямилась, и ее фигура, всегда казавшаяся хрупкой, вдруг обрела незыблемость скалы. «…Я остановлю его. Если потребуется для спасения невинных или его же самого — уничтожу. Лично.»
Она говорила это абсолютно спокойно. И в этой спокойной уверенности было больше правды, чем в любых клятвах.
«Это не сентиментальность, — закончила она, и ее голос вновь стал ровным и тихим. — Это миссия по обезвреживанию особо опасного объекта. И я прошу тебя дать мне на нее шанс. Дай мне время. Не сообщай начальству об этом инциденте.»
Анри долго молчал. Его взгляд скользил по лицу Элизабет, выискивая слабину, самообман, эмоциональный порыв. Он видел лишь стальную решимость, холодный расчет и что-то еще… возможно, отголосок старого долга, личной неудачи, которую она пыталась искупить.
Наконец он откинулся на спинку кресла, и оно жалобно скрипнуло.
«Ладно. Твой упрямый авантюризм иногда, против всякой логики, приносит интересные плоды. Он твой. Полностью. Но — и это большое «но» — каждую неделю, ровно в девять утра понедельника, у меня на столе лежит твой отчет. Не протокол. Подробнейший анализ. Его прогресс в силе, малейшие колебания в настроении, любые странности в поведении. И самое главное — любые «голоса», любые намёки на контакт с Фортуной. Первая же попытка скрыть или приукрасить реальный инцидент, и проект «Адам» будет закрыт. Мгновенно и без права на апелляцию. Ясно?»
«Ясно», — кивнула Элизабет.
«Адам?»
Повторное упоминание его имени вывело парня из раздумий. Он толком не слышал, о чём они говорят —ему не было важно. Адам поднял голову, встретился взглядом с Анри. «Я понял», кратко отчеканил он, сделав вид, что полностью вник в их диалог.
«Отлично. Тогда можете идти. И, Элизабет… — Анри снова надел очки, возвращаясь к голограмме. — Удачи. Она тебе понадобится.»
Ночь в Доме охотников была неестественно тихой. Адам стоял на балконе своей новой комнаты, вдыхая воздух, пахнущий дождем и чужой, слишком ухоженной землей. Дверь позади него скрипнула.
Элизабет вышла, прислонилась к перилам рядом. В ее пальцах дымилась уже привычная сигарета.
Они молчали несколько минут.
«Зачем? — наконец выдавил из себя Адам, не глядя на нее. — Зачем ты так сделала? Солгала. Пошла против него. Почему так рискуешь собой? Ради чего?»
Элизабет сделала медленную затяжку, выпустила клуб пара, который тут же разорвал ветер. «Я не солгала. Я дала тебе алиби. Лазейку. Шанс, который ты не имеешь права упустить. Если бы он узнал всю правду — что ты не просто вышел из-под контроля, а осознанно, по внушению, решил убить… Тебя бы не было здесь. Ты был бы там, в его самой глубокой лаборатории, прикованный к кушетке под вой духовных подавителей.»
Она повернулась к нему. Ее лицо в темноте казалось вырезанным из мрамора.
«Ты должен научиться одной вещи, Адам. Самой важной. Ты должен научиться обманывать ее.»
Адам с недоумением уставился на нее.
«Когда голос придет снова — а он придет, будь уверен, — ты не должен бороться с ним в лоб. Ты должен делать вид, что слушаешься. Кивать. Соглашаться. Но внутри, в самой глубине, где она, возможно, еще не добралась, ты должен искать щель. Ту самую щель, где живет твое сомнение. Твой страх. Твоя злость. Да хоть твое тупое упрямство. Что угодно, но твое. И держаться за него, как утопающий за соломинку. Это и будет твоя главная тренировка. Не удары, не щиты. Игра в покер с тем, кто видит твои карты. Согласен?»
«Я тут подумал… Если всё это правда. Если Фортуна использует меня в своих целях. Если я её инструмент… Осталось ли во мне хоть что-то человеческое? Что-то «моё»? Я ведь так плохо помню все события, которые произошли до нашей с ней встречи. Помню, ходил в школу. Помню, гулял с ровесниками во дворе. Но всё это словно в тумане. Я не знаю даже как ощущал себя в эти моменты. А ведь раньше я даже о таком не задумывался…»
Его взгляд, тяжёлый, напряжённый, источающий тревогу и совмещённый с мрачной речью, достиг и Элизабет. Но она не поддалась его сомнениям. Напротив, девушка улыбнулась. Широко. Искренне. Адам видел такую улыбку впервые. Не за их знакомство… За всю свою жизнь. Не дав ему опомниться, девушка начала развеивать его сомнения.
«Значит тебе тем более нужно найти способ победить своего внутреннего демона. Тебе ведь и самому теперь интересно, каким ты был раньше, да? — Адам легко кивнул. — Ты станешь сильнее, ты научишься противостоять ей. И тогда… Рано или поздно вы встретитесь. Всё будет зависеть только от тебя. Не думай о том, что она заставила забыть тебя какие-то моменты. Думай о том, как эти моменты вернуть.»
Он снова кивнул, чувствуя, как чудовищная тяжесть, сотворённая его собственным разом, пропадает с его плеч. Слова Элизабет воодушевили его. Её улыбка лишь подкрепила веру в свой успех. Адам был поражён той искренностью, с которой она это говорила. И был полностью очарован. Они больше не просто коллеги. В его глазах она стала настоящим другом. Первым настоящим, осязаемым другом за всю его жизнь.
«Иди спать, — сказала Элизабет, — Завтра начинается самое сложное».