Следующим утром Эдит проснулась от чьего-то шага — половица скрипнула под чужой тяжестью. Веки слипались, сознание упрямо проваливалось обратно в дремоту.
«Тепло... Но почему?»
Она повела плечом, ощутив на себе тяжесть ткани.
«Откуда здесь плед?»
— Эдит... Эдит...
Рядом раздался мягкий, приглушённый женский голос. Послушница заставила себя открыть глаза. Над ней склонилась инфирмария, её ладонь прижималась к чужому лбу, проверяя температуру.
— Отправляйся в свою келью, — лицо старшей сестры, обычно жёсткое и собранное, сейчас выглядело почти мягким. — Ты хорошо поработала. Отдыхай. О молитвах не беспокойся, я улажу.
Эдит, всё ещё протирая глаза, кивнула и с трудом поднялась со стула. Плед, лежавший на плечах, соскользнул на пол.
«Ничего не помню...»
Тяжело ступая, послушница пересекла лазарет и вышла за дверь. Феликс проводил её взглядом и только тогда позволил себе облегчённо выдохнуть, расслабляя напряжённые плечи.
И тут же его пронзил чужой взгляд.
Он медленно повернул голову. Инфирмария стояла у изножья его кровати, скрестив руки на груди, и смотрела так, будто видела все его грехи сразу.
— Ничего не хотите объяснить, господин рыцарь?
Феликс нервно усмехнулся, потёр затылок, делая вид, что не понимает.
— Что именно?
Но под этим суровым, не моргающим взглядом его бравада рассыпалась вмиг. Он поднял обе ладони вверх, сдаваясь без боя.
— Ладно, каюсь, согрешил. Пусть Святая Богоматерь милосердно простит меня...
— Ай!
Он не договорил — звонкий щелбан пришёлся прямо в лоб.
— Не паясничай.
— Ладно, ладно, — простонал он, потирая ушибленное место.
Через минуту Феликс уже сидел на коленях на своей койке, опустив голову и сложив руки на груди с показным смирением. Только украдкой косился на женщину, не решаясь встретиться с ней глазами.
— Итак, — лекарь сложила руки на бёдрах. — Что ты сделал моей помощнице?
— Я клянусь своей рыцарской честью, что ничего... Ай! За что⁈
— Для профилактики.
Феликс поднял на неё взгляд, полный возмущения и подозрения: «Да ну?»
Инфирмария, не обращая на его театральные страдания внимания, задумалась. Внутри неё шевельнулась тревога:
«Хмм... я предполагала, что они просто делят скуку лазарета. Оба молодые, оба вынужденно заперты в этих стенах...»
Она покосилась на дверь, за которой скрылась Эдит, затем на Феликса.
«Но не сегодня-завтра нагрянут надзирательницы — и тогда быть беде».
Женщина тяжело вздохнула.
— Ладно. Прощаю на этот раз, — она отвернулась, направляясь к рабочему столу. — Эдит — ценная помощница. Я хотела бы, чтобы она оставалась при мне как можно дольше.
— Да-да, — Феликс отозвался рассеянно, глядя куда-то в сторону.
— В любом случае, что с вами двумя происходит? Особенно с тобой.
Она взяла несколько склянок и чистые бинты, снова приблизилась к его койке и опустила припасы на тумбу между двумя матрасами.
— Я? — Феликс изогнул бровь. — А что со мной?
— Ты необычайно тих последнее время.
— Вы так говорите, словно я каждый день устраиваю театральные представления...
— Ай!
— Не пререкайся.
Феликс вздохнул с видом человека, который уже привык к такой участи.
— К тому же, по тебе видно: ты любишь театры.
— Всё-таки я благородный рыцарь, спасший святую...
— Ай!
— Что на этот раз? — возмутился он, потирая ушибленный лоб.
— Благородного рыцаря хвастовство не красит. Коль хочешь попасть к Эдит в хорошие руки — советую быть немым, как рыба.
— Ой, да откуда вам знать, что вообще ей нравится? — Феликс отвернулся к стене, пряча лицо. — У меня складывается впечатление, что она вовсе не человек...
— Ай!
— Всё, всё, молчу-молчу!
Несколько пациентов, проснувшись от этих звуков, с любопытством таращились на происходящее. Среди кашля и шуршания матрасов раздался знакомый ворчливый голос:
— Да сдалась вам эта бедная леди? Я ей вчера жалуюсь: «Мне больно!», а она мне: «Потерпите». Какое нахальство! Да я...
Инфирмария и Феликс одновременно подняли глаза друг на друга. Их взгляды встретились, безмолвно вопрошая: «Она нахалка? Или всё-таки вы?»
Граф продолжал бубнить, но женщина его перебила, в последний раз отвесив Феликсу щелбан.
— Что ж, не знаю, какая чёрная кошка между вами пробежала, но поговорить вам стоит. Конфликты плохо сказываются на здоровье. Даже если она не права, для твоего же блага тебе лучше первому сделать шаг.
— Да дело даже не в этом... — начал Феликс, но запнулся.
— А в чём же?
— У нас как такового конфликта не было, чтобы разрешать. Если бы был — я бы шагнул первым. А тут...
— Ни рыба ни мясо, — закончила за него инфирмария. — Понятно.
На несколько мгновений в лазарете повисла тишина, нарушаемая лишь чужими кашлем и скрипом старого матраса под ворочающимся графом.
— Попробуй всё же завести с ней разговор, — посоветовала лекарь, перебирая склянки. — По сравнению с некоторыми людьми она вполне способна на диалог.
— И вправду... Бывали леди и похуже. Я уже молчу про Серафину.
Едва имя святой сорвалось с его губ, Феликс прикусил язык. Внутри кольнуло холодом.
«Молодец, Феликс. Так держать. Не хватало ещё прослыть еретиком, оскорбляя святую направо и налево».
«Вот тогда церковь тем более не даст спокойствия».
Инфирмария сделала вид, что не расслышала, и произнесла, словно мимоходом:
— Кстати о ней... Тебе на днях снова пришло письмо.
Феликс дёрнулся, как от удара.
— Чего? Им самим не надоело?
Он раздражённо выхватил из её рук сложенный листок, покрутил его в пальцах.
— Какое это уже по счету? Двадцатое за последние полгода?
— Упорства им не занимать, — сухо усмехнулась инфирмария. — Лучше бы с таким рвением принимали участие в важных вопросах. Аббатиса недавно вернулась с собрания — представителя церкви уже заждались.
— В последнее время церковь совсем с рук отбилась, — буркнул Феликс. — Можешь решительно сжигать все письма от церкви ко мне.
— Даже не прочтёшь?
— Мне и оракулом быть не нужно, чтобы понять, ради чего они пишут. Всё одно и то же.
— «Здравствуйте, молодой господин де Варан...» — начала было она..
«В хорошем ли вы здравии?
Священники нашей церкви каждый день молятся о вашем благополучии. Особенно её святейшество Серафина день за днём подносит благословения по вашу душу.
Прочитали ли вы прошлое письмо? Каков ваш ответ?
С уважением,
Отец Альберт »
— Плохо молятся, — перебил он, — учитывая, что я до сих пор в лазарете.
Женщина пожала плечами:
— Что ж, тогда сжигаю.
Она направилась к маленькой жаровне в углу, но на полпути обернулась:
— Ты ведь понимаешь, что им ничего не стоит появиться здесь?
— И да, и нет, — Феликс скрестил руки на груди. — Хоть я и важная для них персона, но не настолько, чтобы они начали разгуливать по монастырю в поисках меня. К тому же аббатиса вряд ли пустит их внутрь. Особенно когда скоро нас посетит кардинал.
Он помолчал, потом добавил, понизив голос:
— Кто вообще принимает письма? Может, мне поговорить с настоятельницей, чтобы от церкви их больше не передавали?
— Их передают послушницы, — ответила инфирмария, бросая конверт в пламя. — А приказывать сжигать письма ты не в праве.
Письмо тлело на глазах. Феликс проводил его мрачным взглядом, и в его жёлтых глазах отразились оранжевые языки пламени.
– Когда она вернётся...? — неожиданно мягко почти ласково спросил он.
– Скорее всего завтра утром.
– Понятно.
Феликс не заметил, как прошёл день.
Он ворочался на матрасе, перебирал в памяти утренний разговор, бездумно следил за тем, как перемещаются по полу солнечные блики. Граф давно угомонился и теперь спал, натянув одеяло до подбородка.
Когда тени удлинились и лазарет погрузился в серый полумрак, Феликс наконец услышал шаги в коридоре.
Он узнал их сразу. Размеренный, чуть усталый шаг.
Дверь приоткрылась, пропуская внутрь Эдит. Её лицо как и прежде непроницаемо, не выдавая никаких эмоций.
– Добрый вечер, старшая сестра, – послышался её голос.
Лекарша кивнула, не отрываясь от склянок.
– Принеси с той полки ещё две упаковки спирта.
– Хорошо.
Эдит направилась к стеллажу, и Феликс вдруг понял, что всё это время не дышал.
Всего несколько часов. Она отсутствовала всего несколько часов, а ему казалось — вечность. Он успел сто раз пожалеть, что не сказал чего-то важного, потом разозлиться на себя за эти мысли, потом снова начать ждать.
– Давайте я принесу. Всё равно ближе, – слова вырвались раньше, чем он успел подумать.
Инфирмария бросила на него короткий подозрительный взгляд, но промолчала.
– С каких пор господин Феликс стал волонтером? – Эдит даже не обернулась, но в голосе сквозила привычная язвительность.
Феликс замешкался.
А затем, вместо того чтобы растерянно мямлить про «не ожидал», он вдруг усмехнулся — не театрально, а почти искренне.
– А вы, послушница, вечно ворчите, – сказал он, подходя к стеллажу. – Но спирт я всё равно принесу.
— Не говорите мне, что за мое отсутствие затесались в клуб анонимных алкоголиков.
— И вот так я выгляжу в ваших глазах? Я разочарован, послушница.
И принёс.
Протянул ей две склянки. Эдит взяла, не глядя. Их пальцы снова встретились на мгновение — и снова она не обратила внимания. Или сделала вид.
Феликс отошёл к своей койке, но сел не ложиться, а так — на край, сложив руки на коленях. Его взгляд был сфокусирован лишь на тонкой фигуре девушки.
Инфирмария переводила взгляд с одного на другую, потом покачала головой и вернулась к колбам.
— Что-то ты сегодня разговорчивый, — заметила Эдит, раскладывая травы на столе.
— А что, нельзя?
— Непривычно.
Феликс хмыкнул.
— В каком смысле? — сказал он после паузы.
— Ты не проронил ни слова за последние три дня.
«Она что... Считала дни, пока мы были в ссоре?» — неудоменно пронеслось в его голове.
— Ладно, я извиняюсь.
— Зачем? — Эдит посмотрела на него так, будто она спрашивает его, почему трава зелёная.
Феликс опешил.
—... Мне показалось, что мы в ссоре?
Она помолчала, потом добавила уже тише:
— Разве ты не сам молчал всё это время?
Комната повисла в молчании лишь с редкими кашлями пациентов позади.
— Это не было ссорой. Ты сам внезапно перестал разговаривать. — послышался слегка с колебанием её голос. И тут до Феликса дошло.
«Ей не всё равно»
На его лице расплылась улыбка до кончиков ушей, которая больше походила на его привычную ухмылку. Рыцарь опустил головы и начал смеяться то ли абсурда, то ли от отчаяния.
— Ах, я понял, — сказал он это подняв голову с улыбкой на лице, но глаза были закрыты, — Прошу прощения, послушница.