Суета послушниц и глухой шум с улицы не оставляли сомнений — этот день настал.
Кардинал и епископ прибыли.
Небо обложило тяжёлыми, блёклыми тучами, за которыми полностью скрылось солнце. Мелкий, бесконечный дождь и пронизывающая сырость только усугубляли и без того тяжёлую, натую атмосферу в монастыре. Всё казалось серым и неуютным.
Обычно приёмом таких высоких лиц занимались исключительно старшие монахини и сама аббатиса, так что у Эдит не было причин для волнения. Чего нельзя было сказать об инфирмарии: её удавалось перехватить лишь на секунду в день, прежде чем она снова уходила сопровождать настоятельницу.
Впрочем, Эдит и сама старалась не выказывать носа из лазарета. В последнее время она даже в собственной келье толком не появлялась, предпочитая оставаться среди больных — подальше от чужих глаз и высокого духовного начальства.
Она всё так же сидела у рабочего стола, рассматривая пейзаж, который представал перед ней из окна.
«День идёт невообразимо медленно...»
Даже красноречивый Феликс сохранял тишину, словно пытался скрыть своё существование и не привлекать лишнего внимания. Но дело было не только в прячущемся от церковников бывшем паладине.
Прохлада и въедливая сырость, проникшие сквозь старые оконные рамы, сделали своё дело. Застарелые раны и свежие рубцы всегда реагировали на непогоду, а заражённая рука Феликса — тем более. Он лежал на боку, лицом к стене, с головой укутавшись в жёсткое монастырское одеяло. Едва заметная дрожь, пробегавшая по его плечам, выдавала его с головой.
Эдит тихо поднялась, взяла свежие бинты и мазь с противовоспалительным сбором.
— Не спится? — тихо спросила она, подойдя к его койке.
Феликс не сразу, но перевернулся на спину. Его лицо было бледнее обычного, а на лбу выступила мелкая испарина — признак лёгкого жара, который снова подступал к вечеру. Он попытался привычно изогнуть губы в полуулыбке, но вышло натянуто и устало.
— С такими колоколами снаружи заснёшь, пожалуй... — просипел он, морщась, когда Эдит осторожно отогнула ткань одеяла. — Да и погода, кажется, решила напомнить, что я больше не железный.
— Нужно было сразу сказать, что рана ноет, — без строгой укоризны, но мягко произнесла Эдит, сноровисто снимая старую повязку.
Кожа вокруг шрама была горячей и покрасневшей. Сырость подстёгивала воспаление. Пока Эдит наносила прохладную мазь, Феликс лишь крепче сжал зубы, не издав ни звука, но его пальцы вцепились в край матраса так, что побелели костяшки.
С улицы донёсся глухой стук деревянных колёс о брусчатку и чинный, торжественный гул голосов. Процессия кардинала въезжала на внутренний двор. При этих звуках Феликс едва заметно вздрогнул и зажмурился. В его взгляде, обычно полном иронии, проскользнуло нечто сухое и отчуждённое.
— Они не придут сюда, — тихим, успокаивающим тоном проговорила Эдит, завязав узел на свежем бинте. — Западный лазарет слишком далёк от парадных залов. Для высшего духовенства это просто приют для бедняков. Им незачем сюда спускаться.
— Знаю... — Феликс прикрыл глаза, тяжело вздохнув. — И даже так, встреча с церковным святейшеством — последнее, что мне нужно для выздоровления.
— Не ты один так думаешь, — подал голос Джереми с соседней койки. Он лежал, скрестив руки на груди и уставившись в потолок. — И не принимай на свой счёт, Феликс... Но у меня такое чувство, что хрен мы здесь укроемся.
— Помолчи, а? — Феликс поморщился, с трудом натягивая одеяло до подбородка. — И лучше помолись. Да поусерднее. Чтобы его святейшество действительно не решил обойти каждый тёмный угол этого аббатства.
Несмотря на досаду от слов бывалого товарища, Феликс в глубине души знал: Джереми прав. У этого парня всегда была паршивая, просто звериная чуйка на подобные неприятности.
В ордене все его догадки — самые мрачные и нежелательные — постоянно сбывались с тошнотворной точностью. За это его, к слову, и не жаловали остальные рыцари: никто не любит пророков, приносящих дурные вести.
«И я, кажется, начинаю понимать, за что конкретно его не переваривали...» — подумал Феликс, глядя, как Джереми даже не моргнул в ответ на его колкость.
В груди у Феликса против воли заскребла горькая досада.
«Прояви ты эту свою чуйку и наблюдательность тогда, на обратном пути... Вся наша жизнь сейчас сложилась бы иначе. И ты бы не валялся в постели с кошмарами, и я бы всё ещё мог держать меч».
Но проговаривать это вслух было бессмысленно. Прошлое уже въелось в кости, как этот сырой монастырский холод.
— Чем больше говорите, тем сильнее призовёте, — негромко вмешалась Эдит, запечатывая банку с мазью. — И тогда лучше действительно молиться.
— Зря вы сегодня на утреннюю молитву не пошли, госпожа послушница, — с лёгким сарказмом хмыкнул Феликс, наблюдая за тем, как она наводит порядок на столе. — Глядишь, отмолили бы нас от этой высокой делегации.
— Действительно, зря, — уголка губ Эдит тронулась тихая улыбка. — Авось и чудо какое произошло бы.
— Позвольте, но не вы ли мне совсем недавно с пеной у рта утверждали, будто чудес не бывает, послушница Эдит? — Феликс приподнял бровь, явно довольный тем, что подловил её на собственных же словах.
— Я и сейчас так считаю, — ровно ответила она, не прерывая работы. — Но в такой день даже я готова была сделать исключение для скромного небесного вмешательства.
— Напрасные надежды, — подал голос Джереми с соседней койки, даже не открывая глаз. — Боюсь, с нашим-то запашком сюда даже мухи не слетятся.
— Замолчите вы оба, ради всех святых! — не выдержал старый граф, лежавший у противоположной стены. Он даже приподнялся на локтях, отчего его ночной колпак съехал набок. — Что вы себе позволяете?! Вы же поносите самого его святейшество! Да за такие речи в былые времена языки резали!
— Не кипятитесь, вам вредно, граф, — не поворачивая головы, отозвался Джереми. — Язвы на ногах от праведного гнева не затягиваются.
— Святотатцы... Еретики! — прокряхтел граф, судорожно осеняя себя крестным знамением и прижимая к груди молитвенник. — Послушница! Как вы позволяете этим... этим нечестивцам так отзываться о высшем духовенстве?! В такой-то день!
— Я обязательно включу их исправление в свою вечернюю молитву, господин граф, — с каменным лицом и идеальной монастырской кротостью ответила Эдит, даже не моргнув. — А сейчас вам лучше выпить отвар и не волноваться.
По лазарету прошёл недовольный шепоток. То, что для обитателей лазарета казалось великим святым событием, для этой троицы было лишь лишней головной болью.
Феликс тихо хмыкнул, уткнувшись носом в подушку, но спорить больше не стал — сил на перепалки с болящими у него не осталось.
Эдит поправила ему одеяло, подала кружку с тёплым отваром и вернулась к своему столу. Время снова потекло с кисельной тягучестью. За окном стемнело раньше обычного из-за плотных туч, а мелкий дождь перерос в унылый, ровный ливень. В лазарете установилась хрупкая тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием заснувших больных.
Эдит уже почти убедила себя, что этот тяжёлый день подошёл к концу.
Но именно в этот момент снаружи, прямо у дверей лазарета, раздался чужой, нездешний шум. Не торопливые шаги монахинь, а тяжёлый, чеканный шаг сопровождающих рыцарей и тихое, влажное шуршание дорогих шёлковых сутан.
Засов тикнул. Тяжёлая дубовая дверь медленно отворилась, впуская в душное помещение струйку сырого ночного воздуха и густой, въедливый запах дорогого церковного ладана.
На пороге стоял кардинал.