С того самого дня, как они заключили негласный мир, Эдит то и дело ловила себя на странном, почти физическом ощущении: кто-то невидимо, но настойчиво вторгался в её личные границы.
Она отмахивалась. Списывала всё на накопившуюся усталость, на тусклый свет монастырских свечей, на бессонницу. Но чужое присутствие ощущалось слишком явно.
— Послушница...
Кто же?..
— Послушница Эдит...
Она медленно выдохнула через нос, не отрываясь от ступки. И лишь когда тёплое, едва ощутимое дыхание коснулось её щеки, наконец поняла, кто именно стал причиной этого нарастающего раздражения.
Чьё-то лицо находилось в опасной, совершенно непростительной близости. Феликс наклонился так низко, что в его полуприкрытых глазах можно было без труда разглядеть мелкие рыжие искры.
Эдит даже бровью не повела. Чужие границы для этого человека, похоже, существовали только как абстрактное понятие.
— Итак. Что всё это значит? — спросила она совершенно ровно, будто они обсуждали сырость в монастырском подвале.
— Я просто выражаю искреннюю благодарность нашей уважаемому лекарю, — промурлыкал он, ничуть не смутившись и не сделав ни единого шага назад. — Разве благодарность — это плохо?
— Да. Уберите своё потрёпанное болезнью тело от меня.
— Как грубо! — Феликс с театральным драматизмом прижал ладонь к груди. — Моё тело, между прочим, настолько же девственное и чистое, как у самой святой.
«Так спокойно бросается именем Серафины где только можно...» — Эдит сузила глаза. — «И почему его всё ещё считают спасителем?»
— То есть ты хочешь сказать, что видел тело святой Серафины? — переспросила она, и в её голосе зазвенели привычные ледяные нотки. — Понятно с тобой всё. Спаситель.
— Я не это имел в виду!
Но Эдит его уже не слушала. Повернувшись, она направилась к дальнему рабочему столу, оставляя Феликса стоять посреди лазарета с открытым ртом.
Время в западном крыле шло своим чередом.
День перед приездом кардинала выдался тяжёлым с самого утра. Эдит поднялась затемно: тяжелый гул колокола к утренней молитве прозвучал раньше обычного — аббатиса велела вычистить и выскрести каждый угол монастыря до зеркального блеска. Послушницы вереницей разбежались по коридорам с вёдрами и тряпками, но Эдит, как помощница инфирмария, осталась на своем месте. Её работа требовала иной точности — сухость бинтов и чистота ланцетов были важнее блеска на плитах пола. Старая монахиня с утра ушла на совет к аббатисе, полностью оставив лазарет на её попечение.
В западном крыле, куда редкие гости заглядывали неохотно, царил свой порядок — не слишком стерильный, но привычный. Эдит молча сменила повязки трём больным, разлила утренние горькие настойки, перебрала подсохшие запасы ромашки.
Руки работали привычно, пока голова была занята совсем другим.
Кардинал Арман приедет завтра. С ним — епископ, свита, шум, церковный лоск и дотошные проверки. Восточное крыло уже блестело от мыла, а западное... западное останется таким, каким было всегда.
Эдит растирала в пальцах сухие листья сушеницы, как тупая усталость закручивается где-то под лопатками.
«Из-за этих высоких гостей мне придётся остаться в лазарете на всю ночь...» — мрачно подумала она, смотря на мутную аптекарскую склянку. — «Такими темпами келья мне скоро вообще не понадобится. Проще развалиться прямо здесь, на каменном полу, укрывшись одним пледом».
— Вы в порядке, послушница? — окликнул её Феликс с койки у стены.
— Лёгкая усталость. Не более.
Отвернувшись к аптекарскому стеллажу, она привычным движением взяла следующий пучок сухих трав. Шуршание стеблей и сухой стук ступки ненадолго стали единственными звуками в палате.
Старый граф, всё это время молча наблюдавший за её манипуляциями с подсвечника на тумбе, тяжело вздохнул. Переменив положение и со скрипом устроившись поудобнее на жёсткой подушке, он нарушил паузу.
— Из столицы, значит... — прочистив горло, подал он голос. В его тоне не было ни капли трепета, только сухая старческая въедливость. — И по какой же причине кардинал Арман решил одарить скромный приют своим визитом именно сейчас?
«Этот старик... Дерзости ему явно не занимать. Даже перед слугами церкви».
— Наверняка это связано с новоиспечённой королевой, — флегматично бросил Феликс, вальяжно раскинувшись на матрасе и подперев голову рукой.
— Королева... — тихо произнесла Эдит, словно пробуя этот титул на вкус. Память упрямо подкинула обрывок давнего разговора — отец упоминал эту фигуру незадолго до того, как отправить её в монастырские стены. — Которая из королевства Лорейн?
— О-о, верно, — в его голосе проскользнула почти снисходительная, ленивая интонация. — Впечатлён, что ты знаешь о подобных вещах.
— Разве можно не знать правителей своего королевства? — ответила она сухо, даже не повернув головы.
— Не каждый крестьянин может позволить себе знать даже такую информацию.
Голос прозвучал из глубины комнаты. Тихо. Слишком буднично.
То ли от валящей с ног усталости, то ли от неожиданности, но руки Эдит на секунду замерли в воздухе. Пальцы сжали горлышко склянки чуть сильнее, чем следовало. По спине прошёл мелкий, неприятный холодок — словно в закрытом лазарете неожиданно распахнули окно в лютый мороз. Затылок жгло. Неотрывно. Тщательно.
Казалось бы — простой, ничего не значащий ответ. Однако...
В нём было что-то в корне неправильное. Это звучало не как реплика в затянувшемся разговоре. Это звучало как аккуратно расставленная, смазанная ядом ловушка.
Эдит медленно, контролируя каждое движение, поставила склянку на дубовую столешницу. Вдох. Выдох. И только потом обернулась.
Феликс лежал на своей койке, подложив согнутую руку под затылок, и с самым невинным видом разглядывал паутину на потолке. В его позе не прослеживалось ни грамма угрозы — чистая, вальяжная расслабленность.
«Она молчит», — пронеслось в голове у Феликса. — «Зря я сказал это в лоб. Но её молчание... о, оно куда красноречивее любых оправданий».
Девушка едва заметно сжала губы, натягивая привычную ледяную маску.
— К чему вы клоните, господин Варан? — тяжело вклинился в образовавшийся вакуум третий голос.
— Ни к чему, — Феликс с ленивой неохотой пожал одним плечом, переведя взгляд в угол. — Просто размышляю вслух. Вы же знаете, сэр де Лакруа, я люблю поболтать от скуки.
— Вы любите трепать языком, — отрезал паладин, даже не подняв головы от своего молитвенника. — Это разные вещи.
— Обижаете, сэр.
Словесные перепалки давно стали в лазарете привычным фоном, но с появлением Джереми они приобрели совсем иной оттенка. Как оказалось, молодые господа были знакомы друг с другом давным давно, однако их взаимоотношения... Джереми и Феликс были словно кошка с собакой.
Густую, неловкую тишину перебил тихий голос с койки у окна — один из тяжелобольных крестьян едва приподнял голову:
— Послушница... Не могли бы вы поправить мне подушку?
— ...Да. Конечно, — чуть помедлив, отозвалась Эдит, мгновенно цепляясь за возможность отойти от этой опасной зоны.
Пока она ровняла изголовье больного, за её спиной вновь завязалась негромкая, ядовитая дуэль.
— Так вы, оказывается, знаете чувство обиды? — с едва уловимой саркастичной ухмылкой протянул Джереми, глядя на своего знакомого. — А я-то грешным делом думал, что вы окончательно очерствели, когда бросили свои полномочия и службу Церкви.
— Сколько раз тебе повторять, что я не бросал Церковь, — ровно, но с затаенной угрозой проговорил Феликс.
— Но ты ни разу так и не назвал настоящую причину своего ухода.
— Того, как я выгляжу сейчас, тебе недостаточно?
Феликс молча смерил бывшего товарища долгим, нечитаемым взглядом. Легкий шрам у шеи, темные, въевшиеся синяки под глазами от постоянной боли и правая рука, плотно забинтованная от кисти до самого плеча. Нет. Сомнительно, что с такими увечьями его держали бы в авангарде.
— Достаточно, — тихо отозвался Джереми, — Более чем.
Благодаря ежедневным перепалкам товарищей, в лазарете стояла неловкая атмосфера даже для Эдит. Равнодушно поправив сухую, сбившуюся подушку под головой больного, она натянула одеяло ему до самого подбородка и тихо отступила шаг назад.
Сумерки в западном крыле всегда наступали быстро и незаметно. Монастырь затихал, но это была не спокойная тишина, а натянутое ожидание перед завтрашним хаосом.
Тусклый оранжевый круг света выхватил из темноты ровные ряды склянок, пучки сухих трав и её собственные, потемневшие от растирания листьев пальцы.
Напряжение, висевшее в воздухе после недавней оговорки Феликса, никуда не исчезло. Оно просто осело на каменный пол вместе с пылью и вечерним холодом.
Джереми ушел в себя, погрузившись в молчаливую чётку молитв; его губы бесшумно шевелились в полутени. Старый граф скоропостижно заснул, изредка издавая сухое, прерывистое свистящее дыхание. Лишь Феликс продолжал лежать неподвижно, уставившись в тёмный свод потолка.
— Разве вам не пора уже уходить, послушница? Поздно уже, — вдруг подал он голос.
— Мне настояли оставаться тут на ночь, поэтому заранее прошу прощения если могу помешать вашему сну.
— Вы ведь уже и так проводили здесь чуть ли не все время и часто оставались на ночь.
— Знаю, но таковы настояния. Не беспокойтесь обо мне, ложитесь спать.
К полуночи усталость наконец взяла свое. Ноги налились свинцом, а затылок тупо ноготил от постоянного напряжения.
Сложив руки на краю дубового стола, она положила на них голову и прикрыла глаза — только на минуту, просто чтобы дать отдых жгучим от копоти глазам.
Слышно было только, как за окном подвывает ранняя осенняя сырость да изредка трещит фитиль в лампе.