Есть вещи, которые древняя кицунэ умеет переносить достойно.
Забвение. Пустое святилище. Мать размером с крупного кота и характером свергнутой империи. Туристов, которые бросают монетки и просят, чтобы всё наладилось, хотя «всё» уже собрало вещи и оставило записку на холодильнике.
Но мужчина, который посмотрел мне прямо в глаза, ответил на моё оскорбление и затем просто ушёл?
Нет.
У всего есть предел.
Мори-сэнсэй шёл к университетскому корпусу с той собранной обречённостью, которую дают расписание, обязанности и полное отсутствие благодарности к сверхъестественным событиям. Плечи чуть вперёд. Голова опущена. Бумаги прижаты к боку.
Я шла следом.
Не потому, что он меня зацепил.
Меня трудно зацепить. Я пережила смену сёгунов, пожар на южном склоне, появление караоке и эпоху пластиковых амулетов с блёстками под видом духовной практики.
Один сутулый преподаватель с тёмными глазами и манерой отвечать без лишних эмоций не мог произвести впечатление.
Он просто представлял научный интерес.
Редкий тип Сатору. Потенциальная аномалия. Мужчина с плохим вкусом в одежде. Объект, нуждающийся в классификации, наблюдении и, при благоприятных обстоятельствах, воспитательной порче гардероба.
Мори-сэнсэй остановился у входа, достал пропуск и приложил к турникету.
Турникет пискнул.
Его пропустили.
Меня — тоже, потому что турникеты уважают только пластик и не знают страха перед богами.
Отлично.
Расследование началось.
Корпус встретил меня запахом бумаги, старого линолеума и студенческой уверенности, которая умирает сразу после слов «а теперь своими словами».
Мори-сэнсэй шёл впереди, уверенно выбирая самый прямой путь между людьми, стенами и возможностью нормальной жизни. Слева у нас была лестница. Справа — группа преподавателей у автомата, где кофе пах так, будто его благословил бог мелкой канцелярской тоски. Игрок бросил короткий взгляд на автомат.
Напряжение на поле.
Кофе манил.
Коллеги смеялись.
Нормальная человеческая беседа открывала ворота.
Мори-сэнсэй поправил бумаги и выбрал лестницу.
— Великолепно, — сказала я. — На двадцатой минуте матча игрок уверенно уходит от социального контакта. Техника отработана годами. Болельщики в ужасе. Тренер плачет в раздевалке.
Он не обернулся.
Зато табличка на двери вылезла вперёд всем официальным блеском.
Мори Харуто. Доцент кафедры японской литературы.
Харуто.
Ну конечно.
Имя обещало свет. Его обладатель выглядел так, будто свет мешает работать.
Рост — преступный, осанка — административное нарушение, эмоциональная доступность — закрыто на ремонт. Специализация: классическая литература, уклонение от древних духов, уничтожение пиджаками природного потенциала.
Дверь открылась.
В кабинете сидел студент. Молодой, бледный, с распечаткой в руках и лицом человека, который принёс текст на казнь.
Харуто вошёл и сел напротив.
Я устроилась на подоконнике за его спиной.
Точнее, на той высоте, где подоконник должен был бы держать меня, будь мир живых чуть воспитаннее. Пластик проходил сквозь бедро, хвост свисал прямо через батарею, но со стороны — если бы кто-нибудь мог смотреть — я выглядела величественно.
Парень смотрел на край стола.
— Мори-сэнсэй, я могу прийти позже, если вы заняты?
Харуто положил бумаги ровной стопкой.
— Вы пришли в назначенное время, Сузуки-сан. Значит, сейчас я занят вами.
Я вскинула брови.
— А древней кицунэ, значит, ты занят не был? Запомним. Внесём в протокол. Оформим как личное оскорбление.
Ни одного взгляда.
Ни одной дрогнувшей ресницы.
Этот мужчина игнорировал меня с таким уровнем подготовки, что где-то должна была существовать кафедра, где этому обучают. «Практикум по избеганию сверхъестественного. Семинар ведёт Мори Харуто, человек-стена».
— Положите работу, — сказал он.
Студент протянул распечатку двумя руками.
Харуто принял её спокойно. Не выхватил, не вздохнул, не сделал лицо «сейчас я объясню тебе, почему ты зря родился». Я знала таких наставников. В старые времена они сидели при дворах, а новые — при кафедрах, и в обоих случаях портили молодёжь с видом служения культуре.
— Теперь лучше, — сказал Харуто.
Парень моргнул.
— Лучше?
— Да. Вы перестали пересказывать сюжет и начали выбирать детали.
На лице Сузуки-сана появилось такое осторожное облегчение, что мой хвост перестал раздражённо бить по батарее.
— Но структура распадается, — продолжил он.
Облегчение парня свернулось обратно в комок.
— Я понял.
— Не думаю.
— Простите?
— Вы сейчас услышали «плохо». Я сказал «распадается». Это разные вещи.
Харуто взял чистый лист и нарисовал три короткие линии.
— Смотрите. Первая часть — образ героя до встречи с духом. Вторая — сама встреча. Третья — последствия. У вас всё это есть. Но вы рассказываете в порядке, в котором вспоминаете, а не в порядке, в котором читателю удобно понять.
— То есть нужно переставить?
— Да. И убрать два абзаца, где вы извиняетесь перед темой.
— Я извиняюсь?
— Постоянно. Словами «возможно», «скорее всего», «можно предположить». Вы не просите у текста разрешения. Вы его анализируете.
Сузуки-сан смотрел на лист уже иначе.
А я смотрела на Харуто.
Усталый мужчина со старомодными часами оказался человеком, который умел отличать ошибку от провала. Для преподавателя это редкий дар. Для смертного — ещё более редкий.
Я не была впечатлена.
Я просто обновляла данные об объекте.
Парень покинул поле боя с распечаткой и пометками.
Дверь закрылась.
Счёт: Харуто Мори — один спасённый студент. Кейт — ноль ответов. Судейская коллегия недовольна.
За время консультации я успела составить карту кабинета. Стол — крепость. Дверь — единственный официальный путь бегства. Подоконник — наблюдательная башня. Диван у стены — место, где можно лежать и сохранять величие после поражения от человека, который даже не поднял глаз. Книжные полки — зрители, молчаливые и пыльные. Кактус — единственный местный житель с выраженной позицией. Колючей, разумеется.
Я слезла с подоконника и прошла к столу.
— Итак, на поле остаются два игрока. Слева — ваш покорный комментатор, полубожественная проблема без допуска к материальному миру, зато с богатым опытом морального вмешательства. Справа — доцент кафедры японской литературы, специалист по тихому уничтожению лишних абзацев и чемпион по выражению «я занят» без слов.
Новая работа легла перед ним ровным белым прямоугольником.
— Первый ход за мной, — объявила я. — Мори-сэнсэй, почему твоя жизнь выглядит как расписание наказаний?
Тёмный взгляд прошёл по первой странице.
— Сильная защита. Игрок делает вид, что вопроса не было.
Я наклонилась над столом. Красная ручка лежала рядом с его большим пальцем, готовая портить чужую самооценку.
— Ты всегда так общаешься с женщинами или только с теми, у кого есть хвост?
На полях появилась короткая пометка.
— Уход в письменную оборону. Скучно, но эффективно.
Кресло пришлось обойти кругом. Не потому что мешало. Я могла пройти сквозь него. Но иногда достоинство требует маршрута.
— Ты понимаешь, что если бы я могла трогать вещи, я бы сейчас уронила эту папку? Не из злобы. Из педагогических соображений.
Чашка поднялась со стола, коснулась губ и вернулась обратно.
— Остывший чай. Игрок сам наносит себе урон. Странная стратегия, но публика заинтригована.
За окном солнце медленно сползало по стенам корпуса. Поздняя весна светилась так нахально, что даже пыль в кабинете выглядела вдохновлённой. Харуто продолжал работать.
К половине четвёртого я проверила все признаки жизни в кабинете. Живыми оказались только студентские ошибки и кактус, причём кактус выглядел перспективнее.
К четырём кактус на подоконнике получил имя, биографию и обвинение в пособничестве молчанию.
К шестнадцати двадцати я составила устную классификацию молчания Харуто: служебное, оборонительное, оскорбительное, врождённое и «мужчина, тебе нужна помощь».
К шестнадцати тридцати лежала на диване перед столом, болтая ногами.
— На сто двадцатой минуте матча кицунэ сохраняет боевой дух, — сказала я потолку. — Боевой дух устал и просит воды.
Харуто перевернул страницу.
В дверь постучали.
Я подняла голову.
О, новый игрок.
У неё были тёмно-каштановые волосы, аккуратная стрижка, светлый жакет и нормальный цвет лица. Уже кандидат на роль живого человека рядом с Мори-сэнсэем.
— Мори-сан, вы заняты? — спросила она.
На столе лежали три папки, открытая работа, чашка мёртвого чая и общий смысл его существования.
— Да, — сказал он.
— Отлично, — сказала я. — Честность есть. Теперь лечим остальное.
Женщина улыбнулась.
— Тогда спрошу быстро. В пятницу после заседания у нас будет перерыв. Может, выпьем кофе? В кафе за углом. Не здесь.
Я подняла палец.
— Вот. Она сразу понимает главное: не здесь. Этот кабинет уже видел достаточно человеческой стагнации.
Харуто молчал.
— Мори-сэнсэй, перед тобой шанс. Кофе. Кафе. Стул, который не пахнет отчётностью. Живой человек, который добровольно хочет слушать твой голос вне профессионального контекста. Не упусти. Я триста лет наблюдаю за людьми и официально заявляю: такие возможности смертные портят с религиозным упорством.
Она поправила папку у груди.
— Разумеется, если у вас планы…
— У него нет планов, — сказала я. — У него есть расписание самозахоронения.
Харуто опустил ручку на стол.
— Достаточно.
Уши дёрнулись вверх. Хвост распушился так, что снёс бы кактус, две папки и остатки репутации Мори-сэнсэя. К счастью для кабинета, физика снова проявила бюрократическую жестокость.
О.
О-о-о.
Я сглотнула комментарий, который уже собирался быть великолепным и совершенно неуместным.
Женщина моргнула.
— Достаточно… пятницы?
Харуто посмотрел на неё.
На календарь.
На бумаги.
И за один вдох превратил катастрофу в рабочую задачу.
— После заседания. На полчаса.
— Полчаса, — повторила я. — Романтика у нас пошла по талонам. Прекрасно. Главное — пошла.
Светлый жакет ожил вместе с хозяйкой.
— Правда?
— Да.
— Хорошо. Тогда до пятницы.
— До пятницы.
Она ушла довольная.
Я тоже осталась довольной.
Не потому, что он согласился.
То есть да, потому что он согласился.
Но главное — он сказал слово в мою сторону. Пусть случайно. Пусть из раздражения. Пусть тут же закопал его под расписанием и социально приемлемой ложью.
Слово было.
— Через три дня проверю, как проходит спасательная операция, — сказала я, вставая с дивана. — Возможно, загляну раньше. Человека, который согласился на кофе так, будто подписал мирный договор, нельзя бросать на самотёк.
Харуто писал.
Но я уже видела: матч продолжался.
А значит, между пустым храмом, сердитой матерью и моей роскошной бесполезностью наконец появилось дело.
Чисто благотворительное.
Местами воспитательное.
С минимальным риском личной вовлеченности.
Хвост почему-то дёрнулся.
Предатель.