В четверг я пришла к молельному павильону с намерением думать о Мори-сэнсэе умеренно.
Умеренно — это когда мысленно поправляешь человеку жизнь всего три раза за утро и называешь это стратегией.
На третьей попытке святилище вмешалось.
— Проверка, — сказала служительница.
Из динамика под карнизом раздалось:
— ПРОВЕРКА.
Голуби на крыше взлетели.
Женщина у стойки с предсказаниями схватила свёрнутую полоску оммикудзи. Рулон белого шнура выскользнул из рук парня в рабочем фартуке и покатился к колонне с редкой для храмового имущества самостоятельностью.
Я остановилась у ступени.
— Благодать перешла на громкую связь. Ещё раз так крикнет — и туристы начнут кланяться из самозащиты.
Служительница поморщилась и отодвинула микрофон от лица.
— Слишком громко?
Парень поднял голову.
— Немного.
Она повернула регулятор.
— Уважаемые посетители, сегодня в лавке доступны новые защитные амулеты для поездок…
Динамик съел «уважаемые», подавился «посетителями» и оставил от поездок один жалобный свист.
Порядок держится на простых вещах: кто где стоит, кто что несёт, кто вовремя молчит.
В моём детстве этот список регулярно погибал на пункте «Кейт вошла».
Я шла за Инари через восточное крыло и изображала наследницу, которую можно показывать жрецам без предварительного предупреждения. Подбородок выше, плечи ровно, уши спокойны, шаг мягкий.
Пушистая делегация за спиной испортила всё на втором повороте.
Один хвост задел чашу с рисом. Второй бросился спасать святыню и придал чаше скорость, достойную военного гонца. Третий накрыл происходящее иллюзией благополучия: посуда стоит, рис лежит, никто не позорится перед предками.
Четвёртый заигрывал с сосновыми духами за окном. По хихиканью было ясно: дипломатия провалена. Пятый возмутился за всех нас, шестой вытянул по полу тень с лисьей мордой до самого алтарного порога, седьмой потянулся к мальчику-служке, порезавшему палец о край подноса.
Восьмой подхватил три свитка.
Последний держал меня в мире — надёжно, упрямо, с видом существа, которому плевать на ширину коридора и мнение свидетелей.
— Всё под контролем, — сказала я.
Инари остановилась и повернула голову.
Мать выглядела так, как обычно выглядят богини на дорогих ширмах, если ширма умеет презирать. Белое кимоно, алый пояс, по рукавам — тонкая вышивка с рисовыми колосьями, волосы чёрные и гладкие, как отдельное замечание в мою сторону.
— Хомэ-химэ-но-микото.
Уши сами прижались к голове.
Полное имя всегда било точнее любого веера по пальцам. Кейт я выбрала позже из практичности. Эпоха, где люди нажимают «принять всё», а потом удивляются, что приняли всё, большего от меня не получила.
— Да, мать.
— Почему в коридоре две чаши?
— Богатство храма.
— Почему одна под лавкой?
— Скромность храма.
— Почему жрец белый?
Я бросила взгляд на мальчика. Он сохранял вертикальное положение.
— Духовный опыт.
Её молчание оказалось достаточно подробным. Сейчас мне предстояло либо исправить последствие, либо стать им.
— Палец, — сказала я.
Мальчик послушно дал руку. На подушечке алела тонкая полоска. Ничего великого, но дети умеют превращать маленькую кровь в большой конец света. У взрослых это тоже получается, только они называют результат политикой.
Я накрыла ранку пальцами и собрала дыхание в ладони.
Тепло вспыхнуло рыжей ниткой.
Кожа стянулась.
— Даже шрама не осталось, — сказал он.
— Жалобу подашь позже.
Инари пошла дальше.
Я тоже пошла, потому что после полного имени лучше двигаться. Стоячие цели мать любила сильнее.
Через день мальчик подкараулил меня у кладовой с тканями.
Слишком прямо стоял. На его фоне рулоны парчи выглядели распоясанными.
— Хомэ-химэ-сама, — сказал он и протянул браслет.
Серая тесьма была набита добычей: белая ракушка, чёрная пуговица, плоская костяшка и красная бусина, сбежавшая с другого праздника. Узлы торчали в разные стороны, зато старание держалось крепче всего.
— Красная зачем? — спросила я.
Он смутился.
— Для крови.
— Мрачный у тебя вкус.
— Но крови больше нет.
Я надела браслет.
— Дар принимается. Твои узлы ужасны.
С этого начались проблемы.
Следующую принесла девушка с рынка благовоний.
Первым о ней сообщил чих.
Мой.
Полубогине с девятью хвостами полагалось хотя бы выйти на улицу без атаки в нос товаром за три монеты.
У лавки стоял её брат и размахивал связкой палочек перед молодой хозяйкой постоялого двора.
— Очень мягкий аромат, — говорил он.
Я чихнула ещё раз.
Девушка у края прилавка закрыла рот ладонью. Плечи дрогнули. Смех она убрала на место, как сладость, припрятанную для гостей и старших.
— Это что? — спросила я, перехватывая товар у брата.
Он поклонился так быстро, что едва не встретился лбом с деревянной стойкой.
— Смесь старшего дома, Хомэ-химэ-сама.
— Старший дом должен открыть окна.
Хозяйка постоялого двора отвернулась, пряча улыбку в сложенном тенугуи. Брат побледнел. Девушка присела и достала с нижней полки благовония, перевязанные синей нитью.
— Попробуйте эту, — тихо сказала она.
Я взяла одно.
— Вот. Торговля внезапно вспомнила, что у неё есть второй человек.
Она зажгла смесь.
Запах поднялся легче. Древесина с мягкой горечью и тёплой сладостью в конце. Хозяйка постоялого двора взяла пять связок.
— Для комнат, — сказала она.
Тишина вышла вкуснее дыма.
Браслет девушка принесла через неделю: синий шнур, две гладкие бусины из дерева и одна янтарная, прозрачная, с тёмной точкой внутри.
— Смесь попала, — сказала она. — Я хотела выкинуть.
— У работы свой вид появляется там, где её вовремя оставили как есть.
Третий появился из лечебницы возле Камо.
Внутри сидел старый торговец с чаем, рядом стоял ученик лекаря с полынью под ногтями, а на шкафу с кореньями лежала кошка-дух. Кошку звали Сума.
Ученик держал дощечку с записью и говорил вокруг болезни так старательно, что она могла бы уйти из комнаты от скуки.
— Жар в груди, слабость, кашель, тяжесть после еды… требуется отвар, покой и наблюдение.
Старик кивал.
Сума прищурилась.
— Мрр.
— Не начинай, — сказала я.
Ученик запнулся.
— Шерстяная старуха говорит, что ты жуёшь слова хуже, чем она сухую рыбу, — перевела я.
Кошка ударила хвостом по шкафу.
— Мяв.
— И что у него больная грудь, дорогой отвар на три месяца и никакой лавки до осени. Да, я слышу. Да, ты невыносима. Да, к сожалению, права.
Старик поднял глаза туда, где лично у него никого не сидело.
И рассмеялся.
Кашель оборвал смех на середине, но мой спор с пустым шкафом уже сделал своё дело. Ученик выпрямился.
— У вас грудная хворь, — сказал он. Голос дрогнул и удержался. — Лечение есть. Оно дорогое. Работать сейчас нельзя. Если продолжите таскать ящики сами, лавка получит хозяина в поминальной табличке.
— Запишите на храм, — сказала я.
Оба человека уставились на меня.
— Матушка пьёт его травяной чай. Я защищаю качество поставок.
Сума фыркнула.
— Добродетель? На себя посмотри. Ты живёшь при лечебнице и берёшь плату сушёной скумбрией.
Браслет принесли вдвоём, когда я забирала следующий чай. Белая лента, зелёная бусина, пахнущая растёртой мятой, рядом тонкая бамбуковая пластинка с вырезанным знаком «голос».
Динамик пережил настройку и сразу полез в историю.
— В старом хозяйственном помещении за павильоном раньше держали храмовую утварь, — сообщила служительница. — Сейчас оно не используется.
Я посмотрела на карниз.
Если когда-нибудь меня окончательно внесут в ведомость, наверняка подпишут так же: «рыжая утварь, одна штука, лежать смирно отказалась».
Снаружи старушка у стойки с предсказаниями смеялась над удачной бумажкой. Парень в фартуке сматывал шнур. Служительница продолжала рассказывать о закрытых частях святилища.
Я пошла за павильон.
С человеческой стороны всё выглядело честно: дверь просела, дерево потемнело, а внутри хватало пыли, паутины и причин больше не заглядывать. Стоило шагнуть глубже, туда, где обычные глаза сдавались, — склад переставал притворяться пустым.
Семь огромных ящиков стояли вдоль стены. Я подцепила край первого и открыла. Браслеты лежали до верха. Началось с мальчишеской тесьмы. Киото увидел, пересказал и сделал из чужой неловкости обычай. Второй ящик пришлось ставить рядом.
От третьего тянуло тушью и сухим клеем.
Остальные ящики занимала одежда и всякая мелочь, которую я складывала по системе «сюда пока положу, потом разберусь». Система пережила три века и до сих пор не просила пересмотра.
Я поправила красную бусину на запястье.
Вечером стоило прогуляться. Завтра была пятница, а значит, мне предстояло пережить заседание и столкнуться с Мори-сэнсэем, которого я собиралась подвести к Такаде-сэнсэй на расстояние человеческого разговора и сделать вид, что это всё кофе.
— В город? — спросила Инари от алтаря.
Вот за что я ценила материнскую любовь: она умела лежать на подушке и всё равно стоять поперёк дороги.
— Да.
— Зачем?
— У города спроси. Он большой, пусть несёт часть ответственности.
— Там твой доцент?
— В Киото? Вероятность тревожно высокая.
— Ты собираешься гулять или проверять эту вероятность?
Я сделала ещё шаг к выходу.
— Мать, если это наставление, сократи до одного укуса.
— Не споткнись об умеренность.
Внизу лавки зажигали бумажные фонари, витрины ловили рукава прохожих, и весь район старательно изображал вечер, где никто никого случайно не встречает.
Убедительность — слабая. Декорации — отличные.