В кабинете Мори-сэнсэя нашёлся ровно один мужчина у окна.
Колюмаро.
Зелёный, колючий, в сером горшке и без малейшего желания усложнять мне вечер человеческим поведением.
Харуто успел уйти.
Я остановилась у стола.
— Великолепная замена. Доцент в растительном переводе.
В коридоре первого этажа преподаватели двигались к выходу. Один запер аудиторию, дёрнул ручку, удовлетворённо кивнул и через три шага вернулся за пультом, который всё это время держал под мышкой. У соседнего замка другой долго искал ключ, нашёл в ладони мел и попробовал сделать вид, что это был педагогический жест.
Мори-сэнсэй вышел раньше.
Отрыв маленький.
Длинные ноги — преимущество. Нежелание попадаться мне на глаза — мотивация.
Стеклянные двери остались за спиной. Ближайшая стена получила честь быть допрошенной первой.
Город приготовился.
Стена — тоже.
Локоть провалился в неё с пугающим энтузиазмом. Плечо ушло следом. Голова завершила процесс, потому что у меня выдающаяся способность заходить в ситуацию лицом.
И ситуация оказалась занятой.
Аудитория уже закончила рабочий день: пустые ряды, свет на задних партах, доска с недотёртой схемой «герой нарушает правило → сюжет начинается».
А вот впереди рабочий день, судя по всему, продолжался.
Молодой преподаватель был тот самый: резинка на запястье, закатанные рукава, волосы у лица. Раньше его побеждал проектор. Теперь этим занималась девушка у стола.
Она стояла перед ним: светлая кофта, тёмная юбка, простая заколка, тетрадь у бедра. Двадцать с небольшим. И смотрела так, что зачёт тут никто сдавать не собирался.
— Накано Сюхэй.
Он выпрямился.
— Мио.
Она скрестила руки.
— Ты ничего не забыл?
— Я помню.
— Правда?
— Пятнадцать лет.
Я прижала уши.
Это серьёзно. За пятнадцать лет ребёнок успевает вырасти, возненавидеть овощи, полюбить кого-то с сомнительной стрижкой, разлюбить, снова полюбить и выучить три способа отвечать «нормально» на вопрос о чувствах.
— И? — спросила Мио.
— Я хотел сказать после работы.
— Ты весь день на работе. Удобная религия.
Сюхэй поднял руку, снял резинку с запястья и убрал волосы от лица.
— Мио.
— Что?
— Иди сюда.
— Сам.
Он сделал шаг. Подхватил её под бёдра, и через миг Мио уже сидела на преподавательском столе; юбка легла по краю, тетрадь хлопнула рядом.
Я замерла.
Где-то далеко, в мире нормальных людей, Харуто Мори, вероятно, шёл домой и даже не подозревал, что учебные учреждения способны на практику.
Сюхэй придвинул её ближе — одним коротким движением, от которого Мио качнулась к нему и сразу улыбнулась.
Она положила ладони ему на плечи, задержалась там, сжала ткань пальцами и поцеловала его.
Я отпрянула так резко, что уши прошли через камень раньше мыслей. Следом вылетели волосы, браслеты, остатки важности и хвост, который снаружи поднял тревогу.
Стена промолчала.
Правильно. После такого фасадам лучше пользоваться правом хранить молчание.
За ней, в аудитории, современная академия только что открыла квартал удовольствий с расписанием занятий. Прогресс — великая вещь: снимает красные фонари, вешает расписание, добавляет пожарную инструкцию и считает, что человеческая природа теперь прошла аккредитацию.
Память достала старый квартал не из тоски.
Из уважения к точности.
Там я видела сотни таких начал. Гость садится, кашляет, опускает голос на две ступени ниже, потому что где-то услышал: так звучит опасность. Женщина наливает чай. Смотрит. Молчит. И опасность постепенно превращается в человека, который аккуратно спрашивает, куда поставить чашку.
А здесь на доске ещё висело: «герой нарушает правило → сюжет начинается».
Запоздалая схема. Сюжет уже сидел на столе и мял тетрадь бедром.
Я отступила от стены.
Территория вокруг выглядела так, будто её только что попросили подтвердить алиби. Дорожка уходила к улице слишком прямо. Клумба стояла слишком пышно. Объявление о лекции «Этика академической коммуникации» хлопало уголком у входа и, по-моему, тихо просилось обратно в типографию.
Дорожка, раз уж взялась уходить, довела дело до конца.
У соседней лавки ворона сидела на стене и разбирала пакет с таким видом, будто ей наконец принесли черновик человечества. Крошки оставила. Бумагу сбросила. Завязку дёрнула клювом и нашла внутри что-то, что заслужило карканье.
Редакторский знак высшего одобрения.
Мужчина с портфелем шикнул на неё.
Ворона посмотрела.
Мужчина передумал быть частью сцены.
После аудитории мне требовался именно такой жанр: мало слов, много смысла, любой идиот быстро понимает границы.
Я свернула к супермаркету.
Автоматические двери разошлись перед чужой тележкой. Я шагнула следом и сразу получила в уши кассовое пиканье.
Хороший звук. Короткий. Беспощадный. Огурец — пик. Молоко — пик. Человек опять купил лишнее — пик.
Мне бы тоже такой прибор. Поднёс чужую глупость — пик, цена на табло, скидка по карте не действует.
Я прошла мимо корзин.
Мимо стойки с газетами.
Мимо первого холодильника.
На втором «мимо» мир передумал.
Нос упёрся во что-то тёплое.
Лоб следом подтвердил: плотное.
Плечо добавило: высокое.
Сверху выдохнули.
Вот это было лишним.
Существуют вещи, к которым древняя кицунэ готова всегда: проклятия, божественные намёки, материнские манипуляции, запах рыбного отдела.
Случайная близость в супермаркете в список не входила.
Её туда вообще никто не приглашал.
Она пришла без стука, уселась посреди моего самообладания и спросила: ну что, лиса, вспомнила?
Вспомнила.
Не глазами. Не мыслью. Всем тем, что сто лет считало себя списанным храмовым имуществом.
Я подняла голову, чтобы срочно испортить момент до того, как он станет чем-то настоящим.
Передо мной был Мори-сэнсэй.
— Ты сегодня никого на столе не целовал?
Отлично испортила.
Харуто перестал дышать лицом.
Телом, вероятно, продолжал. Иначе это была бы моя вторая проблема за минуту.
Его глаза сказали: «Что вы сейчас спросили?»
Потом: «Почему именно меня?»
И сразу следом: «В каком отчёте это появится?»
— Что именно вы видели?
Он вошёл в диалог так, будто я всё это время не билась о его молчание лбом, а просто задержалась с ответом.
Нахал.
— Академия пала, — сказала я. — Подробности тебе вредны.
— Это произошло в корпусе?
— Технически корпус участвовал.
— Где?
— Внутри.
— Это я понял.
— Тогда мы оба продвинулись.
Он поправил очки одним пальцем.
— Кто?
— Тебе дать фамилию, номер кабинета и схему расположения мебели?
— Желательно начать с фамилии.
— Молодой преподаватель. Живой. Волосы у лица. До слов добирался долго, до талии — заметно быстрее. Злая девушка с тетрадью. Всё добровольно. Всё достаточно энергично, чтобы у меня возникли вопросы к образовательной среде.
Мори-сэнсэй даже не переспросил про талию.
Невыносимый уровень доцентской выдержки для мужчины, который уже оказался Касающимся и стоял передо мной с лицом «да, это похоже на четверг».
— Накано? — спросил он.
— Тебя это имя почему-то не пугает.
— Меня пугают ваши выводы.
О.
Ну здравствуй, живой разговор. Уже с зубами.
— Накано и Мио не начались сегодня на преподавательском столе, — сказал Харуто. — Они знакомы пятнадцать лет. Встречались ещё до того, как он пришёл на кафедру.
Я почувствовала, как моя внутренняя комиссия по морали тихо сняла табличку «квартал удовольствий» и спрятала её под стол.
Очень трусливый орган.
Очень разумный.
Пакет в руке Харуто выглядел безопаснее всего, что он только что сообщил. Ошибочное впечатление.
Три пачки лапши быстрого приготовления. Одинаковые. Рядом — йогурт, зелёный чай и одинокий банан, купленный, вероятно, в приступе заботы о смертном теле.
— Понятно, — сказала я.
— Что?
— Твоя кухня — храм быстрого натрия.
Он открыл рот, и вот тут нас спасла женщина с упаковкой яиц, которую она держала горизонтально, строго и с полным недоверием к гравитации.
Она остановилась сбоку и провела короткую ревизию: мужчина — есть, вопрос — есть, адресата — супермаркет не выдал.
— Молодой человек, — сказала она, — у вас наушник выпал?
Харуто повернул голову.
— Простите?
— Наушник, — повторила женщина. — Вы разговариваете, а уха занятого не видно. Сейчас все так делают, я привыкла, но обычно хотя бы что-то белое торчит.
Мори-сэнсэй молчал.
Женщина проверила оба уха, нашла только уши и посочувствовала окончательно.
— Понятно. Тогда отдыхайте.
Она ушла к входу.
Я проводила её взглядом.
— Видишь? Современность дала тебе шанс, а ты даже наушник не подготовил.
Харуто поправил часы. Одно движение — и снова весь собранный, застёгнутый, готовый проигнорировать пожар, если у пожара нет заявки в двух экземплярах.
Я сделала шаг в сторону. На сегодня хватит: он услышал, ответил и пережил наушник. Завтра — заседание, кофе и моя скромная проверка прочности.