Благотворительность требует разведки

Я вернулась к алтарю победительницей.

Да, победительницы обычно не спотыкаются о последнюю ступеньку, не звенят браслетами на всё святилище и не возвращаются с ушами, готовыми поймать радиосигнал с соседней горы. Но люди за последние сто лет придумали капсульные отели, майонез со вкусом васаби и рисоварки с голосовым сопровождением. После этого мои стандарты победы имеют право на снисхождение.

Кедры стояли вокруг так плотно, что вечер проходил между ними боком. Каменные лисы у дорожки смотрели вперёд. Левая — строже остальных: тётушка у порога, уже понявшая, что племянница вернулась одна, зато с объяснением.

Объяснение было.

Высокое, сутулое и нуждавшееся перед личной жизнью в подготовке, наблюдении и хотя бы одном нормальном разговоре с живой женщиной.

Наблюдатель нашёлся сразу.

Я прошла к подушке Инари и дождалась, пока маленькая грелка с божественным самомнением соизволит открыть глаза.

Она не открыла.

— Мать, — сказала я. — Сегодня мир стал интереснее.

— Мир был интереснее, когда люди приносили рис, а не фотографировали ворота, — отозвалась Инари из-под хвоста. — Но продолжай. Твой тон обещает неприятности.

— Неприятности оказались человеком.

— Самая ходовая форма.

— Сатору, если точнее.

Инари не ответила сразу.

— Расскажи.

Вот тут моя победа вспомнила о воспитании. Я села напротив неё, скрестила ноги и поправила браслеты.

— Он меня видел. Слышал. Отвечал. Сопротивлялся, конечно, потому что мужчины любят называть страх личными границами. Но отвечал.

— Имя.

— Харуто.

— Фамилия.

Я не хотела отдавать это на разбор.

Свежая радость ещё держалась под языком — тёплая, глупая, моя. Мать умела брать такие вещи лапой, переворачивать брюшком вверх и находить под ними опасность.

— Сразу фамилия? Никакого «как приятно, дочь, что после века тишины ты нашла того, кто способен с тобой говорить»?

— Как приятно, дочь, что ты после века тишины нашла новую причину погибнуть. Фамилия.

— Драматично.

— У нас это в крови.

Святилище великодушно предоставило мне повод отвернуться.

Там всё было на месте: потемневшее дерево, верёвка с бумажными лентами, маленькая чаша с рисом, блюдце с абураагэ, ящик для монет. Боги держались на вещах простых и унизительно хрупких: что-нибудь принести, куда-нибудь вернуться, кого-нибудь назвать без ошибки.

С ответами эта система справлялась хуже.

— Ты опять уходишь в сторону, — сказала Инари.

— Я готовлюсь к ритуалу.

— Ты прячешься за красивым словом.

— Семейное ремесло.

— Не гордись.

— Уже горжусь. Я наследница.

Инари прижала уши.

Слова уже вышли. Лицо осталось спокойным — редкий случай, когда его можно было уважать. Зато хвост обвился вокруг ноги и сдал всю мою выдержку без боя.

— Если он Касающийся, — сказала Инари, — уходи.

— От человека, который наконец-то меня видит?

— Особенно от него.

Белая бумажная лента висела рядом под крышей. Я протянула руку и провела пальцами по краю. Привычно: пусто, сквозь бумагу, без сопротивления.

Потом лента дрогнула.

В святилище граница была тоньше. Тут мир иногда соглашался подыграть моей древней иллюзии, что я ещё могу что-то поправить.

— Сначала ритуал. Потом твои пророчества, угрозы и прочая материнская забота, замаскированная под старческую вредность.

— Я не старая.

— Ты древняя. Это хуже, но звучит дороже.

— Начинай уже, ходячее нарушение обряда.

— С любовью принимаю должность.

Инари легла удобнее, демонстративно медленно, как богиня, которой приходится терпеть низкобюджетное жречество.

Я села ровнее. Браслеты звякнули. Где-то в прошлом настоящий служитель храма перевернулся в могиле, вспомнил амулеты с котиками у потомков и лёг обратно.

— Сейчас будет красиво, — предупредила я.

— Уже нет.

— Ты должна поддерживать общее благолепие.

— Благолепие ушло после слова «красиво».

У крыши тихо щёлкнула остывающая черепица. Где-то у мидзуя капля упала в каменную чашу — раз, второй, третий.

Я приложила ладони к коленям.

— Инари-но-ками.

Пепел на кончике благовония дрогнул.

Одна рисовая крупинка перекатилась у края блюдца.

Бумажная лента под крышей шевельнулась и тут же замерла, будто её оговорили.

— Видела? Успех в пределах бюджета.

— Одна крупинка потеряла равновесие. Храмы падали и при меньшей самоуверенности.

— Ты чувствуешь абураагэ?

Инари закрыла глаза.

Молчание у неё было многослойным. Верхний слой: презрение. Средний: усталость. Нижний, который она прятала лапами, хвостом и всем своим свергнутым величием: да.

— Чувствую, — тихо сказала она.

Я продолжила.

На втором имени мех у неё перестал растворяться в вечерней синеве.

На третьем тень под лапами стала чётче.

На четвёртом дрогнули усы, и рыжая шерсть у уха поймала тёплый отсвет от фонаря.

Чудо вышло крохотным, хозяйственным, без грома и права хвастаться. Зато мать снова лежала у алтаря не пятном в тишине, а собой — маленькой, злой и достаточно живой, чтобы утром сказать мне что-нибудь ужасное.

— Лучше? — спросила я.

— Терпимо.

— В переводе с божественного: «спасибо, любимая дочь, без тебя я бы рассыпалась в декоративную легенду».

— В переводе с материнского: «закрой рот, пока я не передумала быть терпимой».

Она устроила подбородок на лапах удобнее.

Я засчитала это как объятие. В нашей семье всегда были проблемы с масштабом жестов.

Ритуал закончился, когда у подношений догорело благовоние.

Святилище к тому времени опустело окончательно. Туристы ушли, лавка с омамори закрылась, у лестницы больше не скрипели чужие подошвы. Только вода у мидзуя падала в камень с упрямством существа, которому всё ещё есть что сказать.

Инари уснула на подушке. Или сделала вид. У неё талант к обоим вариантам.

Я сидела рядом.

Харуто.

Имя осталось во рту, как косточка от сливы: маленькое, гладкое, мешающее говорить.

Фамилию я не произнесла.

К утру план возвращения Мори-сэнсэя в человеческий оборот обзавёлся штабом.

Левая каменная лиса стала начальником, я устроилась рядом на постаменте и мысленно распределила роли между собой, судьбой и той светлой коллегой, которая звала Харуто на кофе. Себе взяла всё сложное. Судьбе — присутствие для отчётности. Коллеге — шанс доказать, что доцента ещё можно спасти.

— Ты опять выглядишь как пожар, который нашёл сухую траву.

Я резко обернулась. У ворот девочка в школьной форме в этот же миг подняла телефон для снимка, увидела на экране пустую дорожку и серьёзно сказала подруге, что «атмосфера получилась». Прекрасно. Я стала атмосферой. Следующая ступень падения после невидимости.

Юуки стояла слева от меня.

Босая, в выцветшем кимоно, с тёмным оби и волосами цвета золы. Чёлка закрывала глаза так старательно, что любой другой ребёнок уже получил бы от взрослой женщины гребень, лекцию о зрении и обещание заплести косу.

У духов вместо родни — повод.

Место, вещь, чувство, событие — всё годится, если в этом застряло достаточно человеческого. Ей досталась тишина после бедствия: когда грохот уже кончился, имена перестали кричать, а живым пришлось сидеть среди обломков и ждать следующий день.

Так себе начало. Даже по меркам духов.

Я ткнула пальцем в её сторону.

— Нельзя возникать у плеча без предупреждения.

— Я не возникала.

— Значит, ты была здесь всё это время?

Пауза прошла между нами босиком.

— Да.

— Прекрасно. Это ещё хуже. Я успела назначить камень начальником штаба под твоим надзором.

— Камень молчал.

— Вот поэтому он и получил должность.

Юуки опустилась рядом. Кимоно ушло в постамент так спокойно, будто постаменту оставалось только смириться с низким статусом материи.

Она молчала.

Я тоже попробовала.

Опыт вышел коротким.

— Я нашла мужчину.

Юуки подняла лицо. Пепельная чёлка сползла в сторону, открывая взгляд, от которого любая хорошая новость сразу начинала искать адвоката.

— Не так, — отрезала я. — Не делай это лицо.

— У меня одно лицо.

— Вот именно. Прекрати.

Я пересказала коротко. Потом ещё короче, потому что рядом с ней любое лишнее слово само выпрыгивало из предложения и шло топиться.

Суть была простая: мужчина нуждался во вмешательстве, женщина подходила для первого удара по его одиночеству, а я наконец могла заняться делом.

Полезным делом.

Это важно.

Юуки рядом принимала показания с видом маленького трибунала.

— Много слов.

— У меня много данных.

— Главное осталось под ними.

Пришлось прищуриться. Для защиты репутации.

— Главное — он запущен.

— Главное — он тебя увидел.

Где-то на кедре птица оборвала песню на середине ноты. Даже птицы решили участвовать в допросе. Невыносимый лес.

Уши дёрнулись и легли ниже.

— Тогда слушай внимательно. Мне нужна разведка.

— Нет.

— Юуки.

— Людные места утомляют. Романтические дела смертных заканчиваются плохо. Следить за женщиной без её согласия сомнительно.

— Мы не будем следить.

— Как это называется?

— Предварительная оценка романтической совместимости.

— Слежка с длинным названием.

— Зато теперь это можно внести в план работ.

Бледный взгляд лёг на меня без всякой жалости.

Я сложила руки в рукава и приняла вид древней сущности, которой можно доверить чужую личную жизнь. Хвост в этот момент радостно ударил по камню. Вид вышел спорный.

— Слушай. У него на подоконнике кактус выглядит эмоционально доступнее хозяина кабинета.

— Кактусы устойчивы.

— Он тоже устойчив. К счастью, устойчивые вещи можно двигать рычагом.

— Это звучит как преступление.

— Это звучит как метод. Ты ужасный союзник.

— Я ещё не согласилась.

— Но согласишься.

— Почему?

— Потому что ты моя подруга. Потому что ты умеешь быть незаметной. Потому что ты видишь печаль людей лучше меня. И потому что светлый жакет — ещё не характеристика.

Юуки сцепила пальцы на коленях.

— Условия, — сказала она.

— Какие?

— Смотришь со стороны. Не устраиваешь знаков, совпадений и спасительных случайностей. Если он скажет «нет», ты не вмешиваешься. Если она скажет «нет» — тоже.

— Разумеется. Я уважаю свободу воли.

Она ничего не сказала. Этого хватило.

— В теории, — уточнила я. — Как культурное явление.

— Кейт.

— Хорошо. Практически тоже. Иногда. В пределах разумного.

— Нет.

— Ладно. Практически.

Серое кимоно бесшумно поднялось с постамента.

— Я пойду.

Кардиган распахнулся рыжим крылом, когда я поднялась следом.

— Прекрасно. Операция «Кофе для безнадёжного доцента» официально начинается.

— Он не безнадёжный.

— Там есть кофе. Значит, я оставила ему шанс.

— Щедро.

— Я сегодня добра.

Утро окончательно проснулось. Город внизу открыл лавки, выпустил первые автобусы и потянул людей по их маленьким делам.

Наша катастрофа получила название, напарницу и видимость морального согласия. Для начала — роскошь.

Оставалась мелочь: найти объект спасения и не дать ему сбежать раньше, чем спасение официально начнётся.