Репетиция

Мысль о свободе не ушла — она просто перестала звучать как вопрос и начала звучать как факт, с которым можно было работать.

Я не принимал никакого решения вслух, даже перед самим собой. Просто заметил однажды вечером, недели через полторы после разговора в библиотеке, что снова думаю о смотре Лары — не с тем испуганным «а что если», которое отталкивал в хладне, а куда практичнее: если придётся вмешаться, что именно мне нужно уметь, чтобы сделать это чисто, без единой ошибки, без того сумбура трёх секунд паники, в которых родилось спасение Дэрина у стены.

Тогда всё получилось. Но получилось не потому, что я знал, что делаю. Получилось, потому что мне повезло не ошибиться в единственной попытке.

Я решил, что в следующий раз везение можно заменить подготовкой.

Само слово «подготовка» звучало во мне почти успокаивающе — рассудительно, взросло, как будто я просто взялся за учёбу, а не за то, что три месяца назад заставило бы меня саму мысль оттолкнуть с ужасом. Я не заметил этой подмены сразу. Заметил только потом, оглядываясь назад, — насколько легко страшная идея превращается в разумный план, если дать ей достаточно времени отлежаться в голове.

Практиковаться на живых людях без их ведома было немыслимо — даже с той свободой, которую я себе разрешил, эта граница пока держалась твёрдо. Вместо этого я начал экспериментировать с расстоянием.

У стены я стоял вплотную к Дэрину, почти касаясь его плечом. На смотре, если до этого дойдёт, я не смогу стоять так близко — там будет комиссия, оцепление, дистанция, продиктованная протоколом, а не моим удобством. Мне нужно было знать, работает ли зрение — и вмешательство — на расстоянии, которое я не выбираю сам.

Каждый вечер после додзё я находил повод задержаться во дворе чуть дольше остальных — то якобы разминался, то якобы чистил снаряжение, — и, оставшись один, пробовал читать резонанс случайных прохожих за пределами обычной дистанции спарринга. Сначала с десяти шагов. Потом с двадцати. К концу недели я мог уверенно ловить чужие цифры почти через весь двор додзё, хотя каждая такая попытка отдавалась знакомой уже тупой болью где-то за глазами, будто зрение сопротивлялось растяжению дальше привычных пределов.

Вмешательство — толчок, а не просто чтение — работало иначе. Я не рискнул проверять его на людях вообще, ограничившись безопасными объектами: замками, воротами, однажды — старым, полуразряженным фонарём на окраине рынка, чей заряд я осторожно, по крупицам, довёл до полной силы, а потом отпустил, наблюдая, как он снова тускнеет сам, без моего участия, за считаные минуты.

С фонарём я провозился почти час — не потому что задача была сложной, а потому что хотел понять пределы собственного контроля. Сколько можно вытянуть за раз. Как быстро откатывается назад то, что я подтолкнул. Чувствую ли я разницу между «немного подтолкнуть» и «сорвать полностью», как сорвал в тот вечер у стены, — или граница между этими двумя действиями настолько тонкая, что я просто не замечу, как её пересёк, пока не станет поздно.

Ответа я не нашёл. Фонарь не мог мне его дать — он не был живым, не мог закричать, не мог упасть без сознания от перегрузки, которую я сам же в него вложил. Я предположил, что это плохой знак — тренироваться на том, что не способно показать мне цену ошибки, — и всё равно продолжил, потому что других объектов для тренировки у меня не было.

Толчок требовал контакта — не физического, но какого-то другого рода близости, которую я пока не мог измерить иначе, чем на глаз.

Я не знал, сработает ли это на человеке с двадцати шагов. Я подозревал, что нет. Мысль о том, что мне, возможно, придётся подойти ближе к Ларе, чем я планировал, — достаточно близко, чтобы это выглядело странно для постороннего наблюдателя, — тревожила меня почти так же, как сама идея вмешаться без её ведома.

Почти.

— Ты в последнее время задерживаешься после тренировок, — заметил Дэрин, застав меня однажды за одним из таких вечерних экспериментов — я как раз пытался прочитать резонанс младшего кадета через весь двор, притворяясь, что просто наблюдаю за чужим спаррингом. — Что-то ищешь?

— Тренирую наблюдательность, — ответил я, что было не совсем ложью. — Хочу лучше видеть бой издалека, а не только вблизи.

Дэрин посмотрел на меня с тем прищуром, который я уже научился узнавать за месяцы дружбы, — не подозрительным, но внимательным, будто он не до конца верил объяснению, не находя при этом повода не верить прямо.

— Ради чего? — спросил он. — Ты же не собираешься сам драться дальше, чем сейчас.

Я почувствовал, как внутри что-то сжалось от того, насколько точным оказался его вопрос, ударивший ровно туда, где я меньше всего хотел объясняться.

— Ради Лары, — сказал я наконец, выбирая ту часть правды, которую мог себе позволить произнести вслух. — Хочу понимать, как выглядит её бой со стороны. Вдруг пригодится на смотре — подсказать что-нибудь важное, если она вдруг растеряется.

Дэрин чуть расслабился, приняв это объяснение куда охотнее, чем принял бы правду.

— Заботливо, — сказал он, впрочем, не без лёгкой, тёплой насмешки. — Ты весь месяц как будто готовишься к этому смотру больше, чем сама Лара.

Он не знал, насколько был прав. Я не стал его поправлять.

С Ларой в те недели я разговаривал так же, как обычно, — обеды, разборы техники, короткие обмены репликами во дворе, — но каждый такой разговор теперь нёс в себе что-то, чего не было раньше: я слушал её не только как друга, но и как задачу, которую предстоит решить, если она сама не справится.

Однажды, наблюдая за её тренировочным боем чуть более пристально, чем обычно, я поймал себя на мысль, которая напугала меня больше, чем всё, что я успел передумать за последний месяц: если она проиграет комиссии честно, без моего вмешательства, — будет ли это провалом только для неё, или отчасти и моим тоже, раз уж я знал, что мог помочь и не помог?

Мысль была нелепой. Лара не просила меня ни о чём. Она вообще не знала, что подобная помощь возможна в принципе. И всё же часть меня уже примеряла на себя ответственность за исход, который ей не принадлежал, — тихо, без спроса, как примеряют чужую одежду, уверенные, что она обязательно подойдёт по размеру.

Я подумал об Ансельме, о его словах насчёт клеток и карт, о предупреждении, которое я честно пообещал запомнить. Я его помнил. Помнить и следовать ему, как оказалось, были двумя разными вещами.

Дэрин снова застал меня за этим — на этот раз не за экспериментом, а просто за тем, как я слишком долго и слишком пристально наблюдал за Ларой во время её индивидуальной тренировки с сержантом Бирном, стоя у ограды додзё.

— Ты как будто изучаешь её, а не смотришь, — сказал он, подходя ближе. — Есть разница, знаешь. Одно — восхищение. Другое — расчёт.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имевший отношения к вечерней прохладе.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Дэрин пожал плечами, явно не вкладывая в свои слова того веса, который они внезапно приобрели для меня.

— Не знаю. Просто твоё лицо в такие моменты становится каким-то… незнакомым. Как будто ты не мой друг Леон, а кто-то, кто решает задачу. — Он усмехнулся, стряхивая с этой фразы всю возможную серьёзность. — Забей, это, наверное, просто забота о ней так выглядит со стороны. Я слишком много думаю в последнее время.

Он отвернулся, не дожидаясь ответа, а я остался стоять, чувствуя, как внутри поднимается тревога, куда более острая, чем всё, что я испытывал за последний месяц подготовки. Дэрин не понял, что увидел. Но он что-то увидел — и назвал это правильным словом раньше, чем я сам был готов признать его вслух.

Расчёт.

На следующий день, встретив Лару у колодца перед тренировкой, я поймал себя на том, что впервые за месяц отчётливо стараюсь смотреть на неё как на друга, а не как на задачу, — и от того, насколько сознательным усилием это далось, мне стало не по себе куда сильнее, чем от самого разговора с Дэрином.

— Ты какой-то напряжённый, — заметила она, разглядывая меня с обычной прямотой. — Из-за меня?

— Почему сразу из-за тебя? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал легко.

— Потому что в последнее время ты либо смотришь на меня так, будто решаешь уравнение, либо старательно не смотришь вообще, — сказала она, пожимая плечами. — Оба варианта странные для друга.

Я не нашёл, что ответить сразу — отчасти потому что она снова, второй раз за два дня, назвала вслух ровно то, что я так старательно скрывал, сама того не зная.

— Просто переживаю за смотр, — сказал я наконец, повторяя ту же половину правды, что говорил дома за ужином.

— Не переживай так сильно, — ответила Лара, чуть смягчаясь. — Я справлюсь сама. Мне не нужно, чтобы кто-то переживал за меня больше, чем я сама за себя переживаю.

Она сказала это без всякого подтекста, просто как факт, — но для меня в этих словах прозвучало нечто, слишком похожее на прямой отказ от помощи, которую она даже не подозревала, что я готовлю ей без спроса.

За ужином в тот вечер отец спросил, как продвигаются мои тренировки — обычный вопрос, который он задавал почти каждый день с той же неизменной, немного грустной надеждой, что задавал девять лет подряд, пока я готовился стать Рыцарем, которым никогда не был.

— Хорошо, — ответил я, как отвечал обычно.

— А смотр Лары скоро? — спросила мать. — Весь город только о нём и говорит.

— Через месяц с небольшим, — сказал я.

— Ты, наверное, за неё переживаешь, — заметила мать с той проницательностью, которая всегда пугала меня больше прямых вопросов.

— Переживаю, — согласился я, и это было правдой, только не той её частью, которую я готов был озвучить за столом. Не переживанием друга, который надеется на удачу. Переживанием человека, который уже держит в руках рычаг и не может решить, честно ли будет его не использовать.

— Ты бы очень хотел, чтобы у неё всё получилось, да? — спросила мать, глядя на меня чуть дольше обычного.

— Очень, — сказал я, и в этом слове было куда больше правды, чем во всём остальном, что я сказал за столом сегодня вечером.

Отец, до этого молчавший, вдруг заметил, не поднимая глаз от тарелки:

— Иногда лучшая помощь — просто быть рядом, если не получится. Не всё нужно исправлять заранее.

Я не нашёл, что ответить. Отец не мог знать, насколько точно попал в самую суть того, о чём я думал весь вечер, — но что-то в его случайной фразе задело меня сильнее, чем любое прямое обвинение могло бы задеть.

Я лежал в ту ночь без сна, думая не о голоде по разгаданным правилам и не о вине за недосказанное Дэрину, а о чём-то новом, куда более скользком: о том, что впервые готовлюсь вмешаться не потому, что кто-то умирает у меня на глазах, а потому, что решил заранее, что имею на это право.

Ансельм спрашивал, к какой категории я отношусь — к тем, кто действительно свободен, или к тем, кто просто ещё не встретил свой предел.

Я не знал ответа.

Я знал только, что впервые не особенно хотел его узнавать заранее — и что слово «расчёт», сказанное Дэрином без всякого злого умысла, застряло во мне глубже, чем застревали обычно куда более резкие слова, сказанные с намерением ранить.