Трещины в стене

Первые слухи пришли с дальних выпасов — не с самой стены, а из-за неё, с холмов, куда пастухи гоняли скот на летний выпас. Сначала пропала одна овца. Потом три. Потом кто-то нашёл то, что от них осталось, и перестал называть это пропажей.

Эшвуд — город маленький, и такие новости в нём распространяются быстрее, чем городская управа успевает решить, стоит ли их подтверждать официально. К концу недели о разорванном скоте знали все, включая кадетов, включая Леона, включая — он был уверен в этом почти с самого начала — саму управу, которая молчала не потому, что не знала, а потому, что боялась паники раньше времени.

За ужином отец, обычно немногословный, вдруг разговорился — вспоминал, как в его собственную бытность гвардейцем дважды случались вылазки тварей за много лет службы, и оба раза дело ограничивалось разорванным скотом, не более того.

— Стена держит, — сказал он, будто убеждая не столько Леона, сколько самого себя. — Всегда держала.

Мать промолчала, только крепче, чем обычно, сжала в пальцах медный кулон на груди — и Леон, глядя на этот жест, впервые пожалел, что вообще научился читать заряд подобных вещей: сейчас ему меньше всего хотелось знать очередное число.

Я знал больше, чем управа.

Я знал число — тридцать четыре процента, — которое видел своими глазами три недели назад, стоя один в темноте у ворот, пока стражники играли в кости в паре десятков шагов от меня. Я знал, что стена, которая должна была держать диких тварей на расстоянии, держится на заряде слабее, чем усиление рядового кадета на тренировке. И я никому не сказал.

Не потому что мне было всё равно.

Потому что сказать значило бы объяснить, откуда я это знаю, а объяснить я не мог, не разрушив единственную вещь, которую отец Ансельм просил меня беречь превыше всего остального.

Так что я лежал по ночам — уже не из-за собственных экспериментов, а из-за этого — и слушал, как в соседней комнате мать ворочается во сне, и думал: если что-то случится, это будет отчасти на мне. Не потому что я это устроил. А потому что я знал и промолчал.

На третьей неделе слухов сержант Бирн выстроил весь отряд во дворе додзё раньше обычного и объявил новость, которую все и так уже знали, просто без официальной формулировки:

— Управа подтвердила: за стеной замечена активность тварей выше обычной нормы. Пока это касается только дальних пастбищ. Пока. — Он сделал паузу, обвёл взглядом строй. — Начиная с сегодняшнего дня, тренировки меняются. Меньше формы, больше того, что реально понадобится, если тварь подойдёт ближе, чем нам бы хотелось. Кадеты старших отрядов могут быть привлечены к вспомогательному патрулированию стены. Это не учения. Это подготовка.

По строю прошёл тихий гул — не паника, скорее сосредоточенное, взрослое молчание людей, до которых наконец дошло, что вещь, о которой они говорили как о городских сплетнях, имеет прямое отношение к ним самим.

Леон стоял во второй шеренге и думал не о тварях.

Он думал о том, что бригаду ремонтников наверняка уже отправили к стене — управа не могла не знать о заряде, раз официально подтвердила угрозу, а значит, кто-то там наверху видел то же число, что видел он, просто своим, законным способом, через приборы или отчёты, а не украдкой глазами человека, у которого даже класса-то нет.

Эта мысль должна была принести облегчение.

Не принесла.

Потому что если управа знала о заряде — а она наверняка знала, — и всё равно ждала месяц, прежде чем хотя бы начать разговор об угрозе вслух, значит, дело было не в незнании. Дело было в чём-то другом, о чём Леон не имел ни малейшего понятия и от этого тревожился только сильнее.

Учения теперь шли на пределе — не показательные спарринги для галочки, а то, что сержант Бирн называл «полевой отработкой»: построения, отход группой, прикрытие раненого, обращение с копьём против чего-то крупнее человека, хотя вместо твари им служило соломенное чучело на телеге, которое двое кадетов таскали кругами по двору.

Дэрин, как ни странно, оказался в этом хорош — не просто силён, а спокоен, собран, отдавал короткие команды младшим кадетам так, будто делал это всю жизнь, а не изображал впервые. Леон, наблюдая за ним со стороны в перерыве между собственными попытками удержать строй, поймал себя на мысли, что видит человека, которого раньше не замечал за привычной насмешливой маской, — человека, которому происходящее действительно небезразлично.

Он тут же одёрнул себя за эту мысль. Не время было пересматривать мнение о Дэрине Хольте. Время было выжить следующие несколько недель, не выдав себя и не подставив никого другого под то, что он знал и не мог сказать.

Лару в эти дни перевели тренироваться вместе со старшим отрядом — та же новость, которая пугала остальных, для неё, судя по всему, была скорее поводом для сосредоточенности, чем для страха. Один раз Леон заметил, как она разбирает захваченное чучело почти без замаха, одним движением, и сержант Бирн, наблюдая за этим, что-то удовлетворённо пометил в блокноте — привычный уже жест, который теперь означал не просто похвалу, а что-то ближе к облегчению: хотя бы один боец в отряде, о котором можно было не тревожиться.

Инцидент случился на пятый день усиленных учений, ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и тени во дворе вытянулись в те самые длинные полосы, которые Леон теперь замечал машинально, где бы ни был.

Крик раздался со стороны западного участка стены — не отряда, а самой стены, от патруля, который стоял там штатно последние несколько дней. Один голос, резкий, оборвавшийся почти сразу.

Сержант Бирн среагировал раньше, чем большинство кадетов успело понять, что происходит, — рявкнул команду построения, и весь двор, за секунду до того ленивый и уставший от долгого дня, превратился в слаженную, испуганную массу тел, хватающих оружие и занимающих места, которым их учили всю неделю.

Леон встал в строй машинально — руки делали то, что положено, пока разум, отдельно от рук, попытался понять, что происходит.

Он сосредоточился и посмотрел в сторону стены — не глазами, вторым зрением, которое уже давно перестало нуждаться в разрешении, чтобы включиться самому.

Я не увидел там, где ждал, ни существа, ни явной угрозы — расстояние было слишком велико даже для моего зрения, а оно, кажется, всё-таки требовало, чтобы объект был достаточно близко или достаточно значим. Зато я увидел саму стену, ту же нить плетения, что и три недели назад, только теперь заряд читался иначе:

[Барьер: сдерживание диких тварей + верификация резонансных подписей] [Остаточный заряд: 19%] [Предупреждение: критический уровень]

Девятнадцать процентов. Не тридцать четыре. Что-то забирало заряд быстрее, чем управа успевала его восполнять, — либо ремонтная бригада не успела, либо чинила не то, что действительно ломалось.

Я не успел додумать эту мысль до конца, потому что со стороны западного участка донёсся новый звук — не крик, а низкий, утробный рёв, от которого у всего строя разом побелели лица.

Тварь, которую в итоге увидели все, а не только Леон своим особым зрением, оказалась не тем чудовищем из детских историй, каким её рисовало воображение за недели слухов, — приземистая, покрытая свалявшейся серой шерстью тварь размером с крупного вепря, с непропорционально длинными когтями и пастью, раскрывающейся куда шире, чем позволяла бы анатомия обычного зверя. Она пробилась через старый, обычный шов у основания стены, одну из тех незаметных несовершенств, что есть в любой каменной кладке такого возраста. Раньше здесь попросту никто не пролезал: барьер держал этот шов наглухо закрытым, с большим запасом. На девятнадцати процентах запаса не осталось.

Патрульный, тот самый, чей крик они все слышали, лежал в стороне — живой, судя по тому, что продолжал двигаться, отползая, зажимая располосованное плечо.

Лара шагнула из строя раньше, чем Бирн успел договорить команду держать позицию, — не из непослушания, а на чистом рефлексе человека, для которого движение к опасности было таким же естественным, как дыхание. Сержант рявкнул её имя резче, чем что-либо ещё в тот вечер, и она замерла на полушаге, явно не от страха, а просто подчинившись приказу против собственного тела.

Сержант Бирн и двое взрослых стражников бросились наперерез твари прежде, чем она успела приблизиться к строю кадетов, и то, что последовало дальше, заняло меньше минуты — быстрое, грязное, совсем не похожее на отработанные на дворе построения: тварь металась, разбрасывая ошмётки грязи и слюны при каждом рывке, ранила одного из стражников по касательной — Леон услышал короткий, сдавленный вскрик сквозь общий шум, — и в итоге пала под соединённым ударом всех троих, а не благодаря какой-то одной решающей атаке.

Всё закончилось быстро.

Никто из кадетов не вступил в бой напрямую — Бирн рявкнул держать строй, и строй держал, — но Леон видел, как побледнел даже Дэрин, как задрожали руки у нескольких младших кадетов, впервые в жизни увидевших что-то, что действительно могло их убить, а не просто сбить с ног на тренировке.

Я стоял в этом строю и думал не о твари.

Я думал о девятнадцати процентах.

О том, что сама щель наверняка была обычной, старой особенностью кладки — такой, какая есть в любой стене её возраста, — а не новым повреждением и не запущенным ремонтом. Просто раньше барьер перекрывал её полностью, с большим запасом прочности. Девятнадцать процентов уже не хватало даже на то, что раньше вообще не считалось проблемой.

И я знал, что это не последняя тварь, которая попробует ту же щель, — потому что заряд не рос сам по себе, а падал он явно быстрее, чем управа успевала его латать.

Вечером, когда учения наконец распустили, а раненого патрульного унесли в сторону храма — где, Леон знал, отец Ансельм наверняка уже готовился помогать Целителю, которого вызвали из соседнего квартала, — весь отряд ещё долго стоял небольшими группами во дворе, не расходясь по домам, будто одно только физическое присутствие рядом друг с другом делало произошедшее менее реальным.

Дэрин подошёл к нему сам — редкость, за которую в другой день Леон бы удивился больше.

— Ты в порядке? — спросил он, без обычной насмешки в голосе, и от этого вопрос прозвучал почти неловко, будто оба они не привыкли разговаривать так напрямую.

— В порядке, — ответил Леон. — А ты?

Дэрин посмотрел в сторону стены, туда, где всё ещё горели факелы стражи, осматривающей брешь.

— Не знаю, — сказал он честно, впервые за девять лет их знакомства не пытаясь звучать увереннее, чем был на самом деле. — Впервые что-то в этом городе выглядело так, будто может сожрать меня по-настоящему.

Он не стал дожидаться ответа — просто кивнул сам себе, будто закрывая какую-то внутреннюю тему, и пошёл прочь, к остальным кадетам.

Леон смотрел ему вслед и думал о том, что, может быть, знал этого человека девять лет и не знал его вовсе.

Дома в тот вечер уже знали — новости о твари у стены разлетелись быстрее, чем Леон успел дойти до дома. Мать обняла его в дверях крепче, чем обычно, ничего не спрашивая, будто боялась, что вопрос сам по себе может сделать произошедшее более реальным. Отец сидел за столом с непривычно прямой спиной — той самой осанкой бывшего гвардейца, которую Леон видел у него редко, только в моменты, когда старая служба вспоминала о себе сама, без спроса.

— Патрульного донесли до храма? — спросил отец, и в вопросе была не праздная любознательность, а что-то вроде профессиональной тревоги человека, который сам когда-то мог оказаться на месте того патрульного.

— Донесли, — ответил Леон. — Я слышал, отец Ансельм уже там, помогает Целителю.

Отец кивнул, но не расслабился. За столом в тот вечер почти не разговаривали — просто сидели вместе чуть дольше обычного, будто одно только присутствие друг друга рядом было единственным, что имело смысл после такого дня.

Той ночью я не вышел проверять восточные ворота.

Не потому что перестал хотеть.

Потому что впервые за месяц голод, который гнал меня по тёмным улицам от одного оберега к другому, отступил на второй план перед чем-то более простым и более тяжёлым: страхом, что число, которое я один знал три недели назад, могло стоить кому-то жизни сегодня, — и что я до сих пор не знаю, как сказать об этом вслух, не потеряв единственное, что делает меня хоть кем-то, кроме пустого места с чужим именем в реестре.

Я лежал в темноте и думал, что девятнадцать процентов — это не конец.

Это только начало падения, которое кто-то давно должен был остановить.

И я не знал, кто это будет, если не я сам.