Пятнадцать лет мне исполнилось тихо — без всякой торжественности, какой заслуживала бы такая круглая цифра, но именно так, как всегда праздновали дни рождения в нашем доме.
Мать испекла пирог — простой, без затей, но с той щедростью корицы, которую позволяла себе только раз в году. Отец подарил мне новый ремень для тренировочного меча, сшитый, судя по всему, его собственными руками поздними вечерами последних недель, — я заметил неровные стежки на внутренней стороне и не сказал ни слова, только крепко обнял его, дольше, чем мы оба привыкли обниматься.
Дэрин заявился без приглашения, как делал это теперь всегда, с бутылкой сидра, которую, кажется, стащил из отцовских запасов, и с Ларой, которая неловко держала в руках свёрток — новую пару перчаток для тренировок, практичных, без единого украшения, ровно то, что выбрала бы она сама себе.
— С днём рождения, Вальтер, — сказал Дэрин, плюхаясь за стол без приглашения, будто это был его собственный дом. — Пятнадцать. Почти взрослый. Хотя мечом махать лучше от этого не станешь.
— Спасибо за поддержку, — сухо ответил я, и все, включая мать, рассмеялись громче, чем шутка того заслуживала, — просто потому что смех в тот вечер давался легко, без всякого усилия.
Я сидел за этим столом — тесным, скромным, заставленным простой едой, — и думал о том, каким был мой прошлый день рождения: без Дэрина, без Лары, без этой лёгкости, которая теперь казалась почти обыденной. Год назад я бы не поверил, что где-то там, впереди, меня ждёт вечер, наполненный настоящим, не выпрошенным у судьбы теплом.
Я не знал тогда, что этот же год принесёт мне не только тепло.
Три месяца после смотра прошли быстрее, чем я ожидал, — не потому что были лёгкими, а потому что заполнились до отказа: тренировками, редкими вечерами у колодца втроём, короткими визитами в архив, где мы с Ансельмом так и не нашли ничего нового после того первого манускрипта.
Заряд городской стены за это время не вырос.
Я проверял его дважды за три месяца — тайно, ночью, тем же способом, что и полгода назад. В первый раз он держался около двадцати пяти процентов, чуть выше того критического уровня, что был во время нападения на патруль. Во второй раз, перед самым концом третьего месяца, — снова упал, на этот раз до пятнадцати.
Ремонтные бригады, судя по всему, латали симптом, а не причину. Кто-то или что-то продолжало вытягивать из барьера больше, чем в него вкладывали, и я по-прежнему не знал, что именно, — только то, что оно не собиралось останавливаться.
Во второй визит я задержался у стены дольше обычного, пытаясь понять, куда именно утекает заряд, — и нашёл кое-что новое: тонкую, едва заметную нить, отходящую от основного контура барьера куда-то в сторону холмов за городом, туда, где, по слухам, стояла старая имперская застава, заброшенная ещё до моего рождения. Нить не была повреждением. Она была куда более похожа на связь — будто барьер Эшвуда делился частью своего заряда с чем-то другим, находящимся вне города, добровольно или нет.
Я не знал, что это значит. У меня не было ни одного человека, кого я мог бы спросить, не выдав, откуда вообще знаю о существовании подобной нити. Отложил эту мысль так же, как когда-то отложил мысль о самом первом падении заряда, — как откладывают камень, который нельзя нести и нельзя бросить.
Инцидент случился на исходе третьего месяца, ночью, на дальнем участке стены, куда патрульных отправляли реже всего — считалось, что там кладка новее и надёжнее.
Я узнал об этом на следующее утро, как и весь город: караульный заметил движение за стеной, поднял тревогу, и на подмогу выслали ближайший наряд — в числе которого, по случайности расписания, оказался Дэрин.
Тварь была одна, некрупная, — судя по всему, отбившаяся от возможной стаи или просто одиночка, ищущая лёгкую добычу там, где барьер держался слабее всего. Дэрин с напарником справились быстро, без серьёзных ран, — обычная, будничная опасность, каких за последний год случалось всё больше.
Меня там не было. Я узнал о случившемся только вечером, когда Дэрин сам рассказал за ужином у нас дома — ставшим уже привычным местом, куда он теперь заходил едва ли не через день.
— Ничего особенного, — сказал он, пожимая плечами между глотками супа. — Досадно, что не позвали тебя посмотреть издалека, как обычно. Хотя, если подумать, оно и к лучшему — нечего тебе туда соваться.
Мать за столом слушала его рассказ с той настороженной серьёзностью, с которой все матери в городе слушали любые истории про тварей в последний год, — и, дождавшись паузы, спросила то, что, видимо, спрашивала себя каждый раз при подобных новостях:
— Управа хоть что-нибудь делает с этим постоянным падением заряда? Или просто латает дыры и ждёт следующей?
— Латают дыры, — коротко ответил Дэрин, не подозревая, насколько точным было его описание происходящего. — Мой отец говорит, что заряд восстанавливают исправно каждый раз. Просто он почему-то не держится подолгу.
Отец, до этого молча евший в стороне, вдруг заметил, не поднимая глаз от тарелки:
— В моё время такого не было. Стена держалась годами без единого происшествия. Что-то изменилось в мире за последние несколько лет, не только у нас в Эшвуде — я слышал похожие разговоры от торговцев, приезжающих с юга.
Я насторожился при этих словах сильнее, чем показал вслух. Если падение зарядов происходило не только в нашем городе, а где-то ещё, — это меняло саму природу вопроса, который я задавал себе последние месяцы. Не локальная поломка. Что-то более общее, более пугающее по масштабу.
Я не стал развивать эту мысль за столом, но отложил её рядом с нитью к заброшенной заставе — ещё один камень, который нельзя было ни нести, ни бросить.
Я слушал этот разговор, слушал детали боя, размер твари, то, как быстро всё закончилось, — и поймал себя на мысли настолько холодной, что она напугала меня уже не через секунду, а сразу, в момент появления: жаль, что не видел резонанс твари вживую. Было бы полезно для понимания, как эти существа взаимодействуют с барьером на пробое.
Не жаль, что Дэрин мог пострадать.
Жаль, что упустил данные.
— Ты меня вообще слушаешь? — спросил Дэрин, заметив, видимо, что-то в моём лице, что не понравилось ему больше, чем просто рассеянность.
— Слушаю, — сказал я, стряхивая с себя ту мысль, как стряхивают что-то неприятное, приставшее к рукаву.
— Не похоже. — Он отложил ложку, глядя на меня внимательнее, чем за весь вечер до этого. — Знаешь, в последнее время с тобой что-то не так. Не знаю, как объяснить. Раньше, когда я рассказывал про что-то опасное, ты пугался за меня — по-настоящему, не напоказ. Сейчас ты как будто... оцениваешь. Как будто я рассказываю тебе задачу, а не то, что со мной случилось.
Я почувствовал, как внутри всё похолодело — не от страха разоблачения на этот раз, а от того, что он назвал вслух ровно то, чего я боялся сам, в темноте, ночь за ночью, отказываясь произносить это даже мысленно до конца.
— Не знаю, о чём ты, — сказал я, и это была первая настоящая ложь, которую я сказал ему за последний месяц, — не потому что хотел соврать, а потому что не нашёл в себе смелости признать правду вслух.
Дэрин посмотрел на меня ещё долю секунды — достаточно долго, чтобы я понял: он не поверил, — но не стал давить дальше, так же как не давил, когда сам не мог объяснить, что случилось у стены полгода назад.
— Ладно, — сказал он просто. — Забудь, что спросил.
Мы доели ужин почти в молчании, и это молчание, впервые за три месяца нашей дружбы, не было тёплым.
Уже у двери, прощаясь, он всё-таки не удержался.
— Слушай, — сказал он, не глядя на меня прямо. — Я не пытаюсь тебя в чём-то обвинить. Просто... будь осторожен. С самим собой, я имею в виду. Не знаю, что именно ты видишь своим особым взглядом на бои и людей, но иногда мне кажется, что оно берёт у тебя что-то взамен. И я не хочу в один день обнаружить, что ты стал кем-то другим, а я даже не заметил момента, когда это случилось.
Он ушёл, не дожидаясь ответа, — и, наверное, к лучшему, потому что у меня не нашлось бы, что сказать, кроме ещё одной лжи.
Лару я не стал беспокоить рассказом ни о нити к заброшенной заставе, ни о разговоре с Дэрином — не потому что не доверял ей, а потому что за три месяца тренировок она и так носила достаточно собственного груза, чтобы взваливать на неё ещё и мой. Вместо этого на следующий день я просто дольше обычного оставался с ней после тренировки, без особой причины, кроме желания побыть рядом с человеком, который ещё не заметил во мне того, что уже заметил Дэрин.
— Ты сегодня тихий, — заметила она, разминая плечо.
— Устал, — сказал я, что было не совсем ложью.
Она не стала расспрашивать дальше — то ли из уважения к моему праву на молчание, то ли просто потому, что сама слишком устала, чтобы выяснять чужие тайны в придачу к собственным.
Я лежал в ту ночь без сна, вспоминая собственную мысль про упущенные данные — то, с какой лёгкостью, с каким спокойствием разум подменил тревогу за друга интересом к задаче. Три месяца назад подобная мысль была одиночной, редкой, пугающей своей внезапностью. Сегодня она пришла первой, раньше всякой человеческой реакции, — и это меня пугало больше всего остального.
Я подумал об Ансельме, о его словах про ясность зрения, которая не то же самое, что ясность суждения. Я думал, что понимаю их тогда. Сейчас, впервые, я начинал подозревать, что не понимал ничего.
Заряд стены продолжал падать — не только у нас, если отец был прав. Нить к заброшенной заставе оставалась необъяснённой. Дэрин впервые усомнился во мне вслух, и я впервые не смог честно ему ответить.
Год, который я обещал себе продержаться, не форсируя резонанс Лары, только начался.
Я не был уверен, что успею продержаться в себе самом дольше, чем продержится стена.
Я всё-таки не выдержал и зашёл к Ансельму через два дня — не с рассказом о нити к заставе, для этого я всё ещё не был готов, а с вопросом более осторожным, обходным.
— Бывает ли так, — спросил я, усевшись напротив него в той же библиотеке, — что человек перестаёт вовремя пугаться того, чего должен бояться?
Старик посмотрел на меня внимательно, отложив книгу, которую переплетал.
— Ты про себя спрашиваешь или про кого-то другого? — спросил он напрямую, без обычной своей осторожной вежливости.
— Про себя, — признался я. — Дэрин заметил что-то во мне. Что-то холодное. Я и сам заметил, если честно, просто не хотел в этом признаваться даже себе.
Ансельм долго молчал, разглядывая свои старые руки.
— В писаниях Церкви есть одна мысль, к которой я всегда относился со скепсисом, — сказал он наконец. — Что дар без страха перед собственной силой опаснее любого проклятия. Раньше мне это казалось красивой метафорой для проповеди. Сейчас, глядя на тебя, я не так уверен, что это была просто метафора.
— И что мне с этим делать? — спросил я, и вопрос прозвучал более отчаянно, чем я планировал.
— Бояться, — просто ответил старик. — Не прятать этот страх, не заглушать его полезностью того, что ты видишь. Если ты перестанешь бояться собственной способности хоть на день — я не уверен, что кто-то поблизости успеет заметить это раньше, чем станет слишком поздно.
Я ушёл от него в тот вечер, неся этот совет так же осторожно, как нёс когда-то первую строчку найденного манускрипта, — зная, что он важен, но ещё не понимая до конца, насколько.