Список патрулей вывесили утром без особых церемоний — просто имена, разбитые на пары, напротив расписания смен вдоль западного участка стены, того самого, где неделю назад тварь пробила брешь.
Сержант Бирн собрал назначенных перед сменой и говорил коротко, без прежней сухой формальности в голосе:
— Брешь заделали, заряд на этом участке подняли до тридцати с небольшим. Ремонтная бригада клянётся, что новых слабых мест нет. — Он обвёл взглядом небольшую группу кадетов. — Я лично не доверяю ничему, что клянётся управа, поэтому ходите парами, не расходитесь, и при малейшем звуке — сигнал и назад к посту, а не геройство. Вы кадеты, а не гвардия. Ваша работа — заметить, не сражаться.
Леон нашёл своё имя во второй строке.
Рядом стояло имя Дэрина.
— Похоже, нам с тобой сегодня везёт, — сказал Дэрин, разглядывая доску через плечо Леона без особого энтузиазма в голосе. — Или не везёт. Смотря как посмотреть.
Я не знал, что ответить. Три недели назад я бы предположил, что он специально выбрал меня себе в пару, чтобы было над кем шутить всю смену. Сейчас, после того вечера у стены, после его короткого «не знаю» вместо привычной бравады, я не был уверен ни в чём, кроме того, что мир вокруг Дэрина Хольта стал для меня заметно менее понятным, чем был ещё месяц назад.
Патрулировать полагалось парами, с фонарём и коротким копьём на случай мелкой живности, но настоящую защиту обеспечивали не кадеты, а сама стена — и Леон, по своим собственным ночным подсчётам, не особо верил, что новых тридцати с небольшим процентов хватит надолго.
Ночь выдалась безлунная, тихая — той особенной тишиной, что стоит после дня, полного разговоров об опасности, когда сама тишина начинает казаться подозрительной.
Они шли вдоль внутренней стороны стены, держа фонарь между собой, и минут двадцать почти не разговаривали — не из враждебности, а из того нового, неловкого молчания, которое повисает между людьми, когда один из них перестал понимать, как вести себя со вторым по-старому, а по-новому ещё не научился.
— Слушай, — сказал наконец Дэрин, не глядя на него, разглядывая темноту за стеной сквозь бойницу. — Тот вечер. У стены. Я тогда сказал кое-что, чего обычно не говорю.
— Про то, что не знаешь? — уточнил Леон.
— Про то, что не знаю, — согласился Дэрин, и в его голосе прозвучало что-то похожее на смущение, редкое для него настолько, что Леон едва узнал интонацию. — Не привык это говорить вслух. У меня отец настоящий Рыцарь, я всю жизнь считал, что бояться в этом городе положено кому угодно, только не мне.
Я хотел сказать ему, что бояться не стыдно. Хотел сказать, что сам боюсь почти каждую ночь последний месяц, просто по совсем другим причинам, о которых он никогда не узнает. Вместо этого я сказал что-то куда более простое и куда более честное, чем собирался:
— Мне бы тоже было страшно на твоём месте.
Дэрин искоса посмотрел на него — не с насмешкой, впервые за девять лет вообще без единого следа насмешки, — и коротко кивнул, будто это было именно то, что он хотел услышать, не признаваясь себе в этом заранее.
— Знаешь, — сказал он через несколько шагов, разглядывая темноту за бойницей, — отец никогда не говорит о том, что видел на настоящей службе. Я всегда думал, что это потому, что ему не о чем рассказывать — тихий город, тихая граница. Теперь думаю, может, он просто не хотел, чтобы я знал, каково это на самом деле, пока не придётся узнать самому.
— Похоже на моего тоже, — сказал Леон, и это тоже было почти правдой, хотя причина отцовского молчания была совсем другой.
Дэрин коротко усмехнулся — не насмешливо, а как-то устало.
— Забавно. Девять лет считал, что нам с тобой не о чем разговаривать.
— Забавно, — согласился Леон.
Больше они не разговаривали. Просто шли рядом, и молчание стало чуть менее тяжёлым, чем в начале смены.
Тварь появилась не с той стороны, откуда её ждали.
Не через уже отремонтированную брешь, у которой днём копошилась ремонтная бригада, а метрах в тридцати дальше по стене, там, где в старой кладке всегда был обычный, неприметный шов — из тех, что есть в любой стене такого возраста и которые раньше барьер перекрывал наглухо, без остатка заряда. На новом, ещё не до конца просевшем участке этого хватило ровно настолько, чтобы пропустить нечто размером с крупную собаку, покрытое той же свалявшейся серой шерстью, что и первая тварь, только с более острыми, более многочисленными зубами, торчащими даже когда пасть была закрыта.
Их оказалось две.
Дэрин среагировал раньше, чем Леон успел закончить фразу «Что за», — выхватил меч, оттолкнул Леона в сторону резким движением плеча и встал между ним и тварями с той самой собранностью, которую Леон видел на учениях всего неделю назад, только теперь она была обращена не на соломенное чучело.
— Беги за помощью! — крикнул он, не оборачиваясь.
Леон не побежал. Не потому что был храбрым — потому что понял в ту же секунду, что до ближайшего поста не меньше двух минут бега, а у Дэрина, судя по тому, как двигались твари, не было и половины этого времени.
Одна из тварей бросилась первой, и Дэрин встретил её ударом, который прошёл бы безупречно на любом спарринге в додзё, — но резонанс, даже на полную мощность, даже на все свои тридцать четыре процента, оказался рассчитан на человека, а не на две одновременные атаки хищников, которые явно охотились не первый год.
Вторая тварь зашла сбоку, пока он разбирался с первой.
Я услышал звук раньше, чем понял, что это было, — тяжёлый, влажный звук разрываемой ткани и плоти, и следом короткий, оборванный крик, который Дэрин попытался проглотить сам, не давая ему вырваться полностью, будто гордость держала его даже сейчас.
Он упал на одно колено, зажимая бок, из которого уже темнело пятно шире ладони, и вторая тварь, почувствовав кровь, присела для второго броска.
Я не помню, как оказался ближе. Помню только, что стоял с бесполезным коротким копьём в руках, зная — не предполагая, а зная так же ясно, как знал таблицу процентов, — что это оружие ничего не изменит, что я не Рыцарь, никогда им не был, и что у меня есть примерно три секунды, прежде чем вторая тварь закончит то, что начала.
Три секунды — это очень мало времени для человека. Достаточно много для того, кто девять лет учился читать мир быстрее, чем мир успевал измениться.
Я посмотрел на Дэрина — не на тварь, на него, — и мир сместился в последний раз за этот вечер.
[Класс: Рыцарь] [Резонанс: активен — боевой режим] [Усиление: 41% базовой силы тела] [Предел усиления (безопасный): 45%] [Резерв маны: 38%]
Сорок пять процентов. Потолок, вшитый в саму его природу, — та же логика, что держала мага подальше от воды, только здесь ограничение защищало не от нарушения приличий, а от того, чтобы тело Дэрина не разорвало собственным резонансом, если тот попытается превысить безопасный предел.
Сорок пять процентов не хватит против двух тварей и открытой раны в боку.
Я никогда не пробовал того, что собирался сделать. Никогда не проверял, работает ли та же логика на живом, активном резонансе так же, как сработала три недели назад на угасающих углях. У меня не было времени бояться этого. Страх пришёл бы позже, если бы вообще было это «позже».
Я потянулся — не рукой, а тем, чем смотрел, — к самой строке предела, туда, где число сорок пять держало Дэрина на безопасной, но недостаточной стороне схватки, и толкнул.
[Предел усиления (безопасный): 45%] [Источник предела: защита тела от перегрузки маной] [Проверка инициатора запроса на изменение...] [Инициатор: Леон Вальтер] [Совпадение с владельцем ограничения: НЕТ] [Применение предела: НЕВОЗМОЖНО]
Число дрогнуло.
Потом сорвалось.
Дэрин закричал — не от боли, хотя рана всё ещё кровоточила, а от чего-то другого, будто через тело внезапно пропустили ток, который оно не было готово принять. Его резонанс, которого секунду назад хватало ровно на тридцать четыре, потом на сорок один процент боевого режима, вдруг хлынул за все привычные рамки — Леон видел цифру, мельтешащую где-то в районе семидесяти, восьмидесяти, слишком быстро меняющуюся, чтобы зафиксировать точное значение, — и тело Дэрина ответило на это тем единственным способом, каким умело: скоростью и силой, которых секунду назад физически не могло быть.
Он выбросил вперёд руку с мечом почти раньше, чем вторая тварь успела прыгнуть, и клинок прошёл сквозь неё так, будто она была не плотнее воздуха.
Оглушённая первым ударом тварь не успела даже развернуться, когда Дэрин, шатаясь, но на ногах, обрушился на неё вторым ударом — грубым, нетехничным, лишённым всякого изящества, которому его учили годами, но абсолютно, беспощадно достаточным.
Всё закончилось за несколько секунд.
Дэрин стоял посреди двух мёртвых тварей, тяжело дыша, и Леон видел, как число над ним — то же самое число, которое он только что толкнул за грань, — так же стремительно начало падать обратно, будто испугавшись собственной дерзости, оседая через шестьдесят, сорок, наконец замерев где-то в районе пятнадцати — намного ниже даже обычного покоя, будто тело выжало из себя весь резерв разом и теперь расплачивалось немедленной, полной опустошённостью.
Дэрин упал.
Я добежал до него быстрее, чем успел подумать, что делаю, — опустился на колени рядом, перевернул на спину. Он дышал — тяжело, прерывисто, но дышал, — и глаза его, полуоткрытые, смотрели не на Леона и не в небо, а куда-то внутрь себя, будто он всё ещё пытался понять, что только что произошло с его собственным телом.
— Что это было, — прошептал он, не столько вопрос, сколько попытка ухватиться за что-то, во что можно поверить.
— Не знаю, — сказал Леон, и это была первая настоящая ложь, которую он сказал Дэрину Хольту за девять лет их знакомства, — намного более тяжёлая, чем все его прежние уклончивые ответы про сон и тренировки, потому что эта ложь стояла прямо над телом человека, которого он только что едва не убил тем же самым усилием, каким его спас.
Со стороны ближайшего поста уже бежали огни фонарей — кто-то, видимо, услышал крик тварей ещё раньше, чем добежала бы любая помощь, которую Дэрин просил позвать. Голоса стражи, звон снаряжения, чей-то встревоженный окрик — весь остаток ночи размылся для Леона в череду вопросов, на которые он отвечал коротко и односложно, глядя, как Дэрина укладывают на носилки, как кто-то бинтует его бок, как весь этот механизм спасения приходит в движение вокруг события, о причине которого не знал никто, кроме самого Леона.
Сержант Бирн подошёл к нему последним, когда носилки с Дэрином уже унесли в сторону храма, — присел рядом на корточки, оглядел его с ног до головы тем оценивающим взглядом, каким привык осматривать кадетов после спарринга, ищущим скрытые травмы.
— Ты цел? — спросил он.
— Цел, — ответил Леон.
— Как он вообще уложил обеих? — Бирн кивнул в сторону трупов тварей, которые оттаскивали в сторону двое стражников. — Я видел, на что способен резонанс Дэрина на учениях. Это было явно не тридцать четыре процента.
Леон почувствовал, как внутри всё похолодело — не от страха разоблачения, а от того, что вопрос был задан прямо, без обиняков, человеком, который слишком хорошо разбирался в резонансе, чтобы удовлетвориться неубедительным ответом.
— Наверное, страх, — сказал он вслух, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Говорят, в бою иногда так бывает.
Бирн долго смотрел на него — дольше, чем требовалось для простого ответа, — и Леон не мог понять, поверил он или просто решил не давить дальше на кадета, который явно и так был на грани срыва после увиденного.
— Бывает, — сказал наконец сержант, поднимаясь. — Редко. Но бывает.
Он ушёл, не сказав больше ни слова.
Я сидел на земле у стены, пока вокруг суетились взрослые, и трясся — не от холода.
Я только что впервые в жизни намеренно вмешался в живой, активный резонанс другого человека — не в потухшие угли, не в замок на чужой калитке, а в тело живого мальчика, которого знал девять лет, — и я не знал, что именно я с ним сделал. Не знал, стоило ли вообще нарушать те самые сорок пять процентов ограничения. Не знал, вернётся ли его резонанс к прежней норме, или что-то в нём теперь треснуло так же, как треснула когда-то моя собственная уверенность в себе у Кристалла.
Я знал только одно, ясно, как знал число на стене три недели назад: что я сделал это снова.
И что если бы пришлось выбирать заново, точно так же, в тех же трёх секундах, — я бы сделал это снова, не задумываясь ни на миг дольше.
Эта мысль пугала меня больше, чем сама тварь.
Потому что впервые за месяц я понял: дело было не в любопытстве, не в голоде по разгаданным правилам.
Дело было в том, что я готов был сломать что угодно — любое ограничение, любую цену, — если на другом конце этого решения стоял человек, которого я не хотел терять.
Я просто ещё не знал, к чему это в итоге приведёт.
Домой Леон вернулся под утро, весь в чужой пыли и запёкшейся крови, которую даже не сразу заметил на собственных руках, — не своей, а той, что осталась, когда он помогал поднимать Дэрина на носилки.
Мать не спала — она никогда, кажется, не спала по-настоящему в те ночи, когда он патрулировал, — и, увидев его в дверях, замерла на мгновение, не в силах решить, обнять ли сначала или сначала осмотреть на предмет ран.
— Дэрин ранен, — сказал Леон прежде, чем она успела спросить. — Но жив. Я цел.
Она всё равно обняла его — крепко, до боли, — и он позволил себе на секунду просто стоять в этом объятии, не думая ни о резонансе, ни о пределах, ни о том, что он теперь умеет делать с чужими телами одним лишь усилием мысли.
Только потом, уже лёжа в темноте своей комнаты, без сна, он понял, что весь вечер ждал того самого голода — привычного зова восточных ворот, недоделанных экспериментов, — и не находил его.
Вместо голода была только тяжесть.
И где-то под этой тяжестью — тихая, почти постыдная уверенность, что он сделает это снова, если придётся. Не потому что не мог остановиться.
А потому что, кажется, впервые за весь этот месяц, ему было всё равно.