После визита в кузницу Хермана прошла примерно неделя.
Неприязнь и тяжёлые воспоминания того дня снова притупились и отступили в дальний угол сознания.
Время лечит.
Элик уже успел успокоиться, когда одним днём понял, что ошибался.
— Доспехи доставили!
Берон приехал в усадьбу.
Стоило увидеть его лицо, и внутри снова что-то болезненно сжалось.
— Брат Элик! Как вы?
Однажды замеченное чувство больше не желало прятаться.
Оно снова вытаскивало на поверхность память, которую Элик хотел забыть, и сбивало дыхание.
Он попытался улыбнуться, но не смог.
Так нельзя.
Пока Элик беспомощно пытался собраться, вместо него заговорила Тирия.
— Можно осмотреть доспехи?
— Да, конечно!
Она сложила пальцы вокруг его руки.
Мягкое прикосновение прогнало липкую тревогу.
Элик посмотрел на Тирию.
Она что-то поняла?
Нет, не могла.
Но тогда почему каждый раз, когда ему тяжело, именно она берёт его за руку?
— Что думаете? Вы довольны работой?
Она словно видела мысли насквозь.
У Элика защемило в груди.
— Прекрасно. Мастерство Хермана не подвело.
— Хи-хи. Дед был ужасно рад. Давно не делал полные латы.
— Вот как?
— Да. И ещё…
Берон замялся.
— Если вдруг… когда-нибудь…
В голосе слышались надежда и отчаянное ожидание.
— Если вы станете набирать оруженосцев, я очень хочу попробовать!
Оранжевые глаза горели мечтой.
Элик крепче сжал руку Тирии.
Она ответила первой:
— Пока рано думать об этом. Мы ещё не определили, как будет устроен орден.
— А… Да, конечно. Простите, я слишком поспешил.
— Но если однажды понадобится оруженосец, я вспомню твои слова. На сегодня можешь идти.
Её спокойный, чёткий голос внушал доверие.
Берон ушёл, полный надежд.
— Пойдёмте в кабинет.
Тирия повела Элика за собой.
***
По дороге она не задала ни одного вопроса.
В кабинете тоже.
Она помогла ему пережить неловкий момент, но, похоже, не собиралась узнавать причину и сразу вернулась к работе.
Элик долго смотрел на неё.
Можно ли назвать это безразличием?
Почему-то спокойствие Тирии укололо совесть, и он сам спросил:
— Почему вы ничего не спрашиваете?
— О чём?
— О том, что произошло. И сначала… спасибо, что помогли.
— Это естественно. Речь шла о делах владения.
Она продолжала просматривать документы.
— Кроме того, я не хочу выпытывать то, о чём вы сами не рассказали.
— Даже если я не расскажу никогда?
Какого ответа он ждал?
Элик и сам не понимал.
Тирия подняла голову.
Она сидела спиной к окну, поэтому лицо скрывала тень.
— У вас с тем ребёнком связаны плохие воспоминания?
— Нет.
— Вы сделали ему что-то плохое?
— Тоже нет.
— Значит, дело в другом. Моих скромных способностей к рассуждению хватает лишь на предположение, что другой ребёнок того же возраста когда-то оказался связан с вами неприятным образом.
Она угадала.
Намеренно или нет.
Элик прищурился, пытаясь лучше разглядеть лицо, но безуспешно.
Он видел лишь фигуру, окружённую светом из окна, и движение губ.
— Я не знаю, какой была ваша жизнь.
Тихо.
— Не знаю, принесла она вам боль или радость.
Чётко.
— Поэтому не стану спрашивать без разрешения. Если это горе, я лишь потревожу рану, которую вы ещё не смогли отпустить. Остаётся надеяться, что однажды, когда вы справитесь с ним, сами расскажете мне, что такое случилось.
В её словах чувствовалось странное доверие.
Одним только тоном его не создать.
Тирия говорила искренне.
Если подумать, она всегда была честна с людьми.
Теперь Элик ощутил это не только разумом, но и всей кожей.
Почему же благодарность не приносила одной лишь радости?
Он неожиданно подумал, что её доброта не предназначена только ему.
Если даже в такую минуту это беспокоило, состояние действительно становилось серьёзным.
Но слова всё равно утешили.
Возможно, именно их он и хотел услышать.
Хотел рассказать кому-то о прошлом из слабости?
Или хотел показать Тирии то, что скрывал?
А может, хотел спросить: имеет ли право человек, столько лет живший чужой кровью, оставаться здесь?
Губы шевельнулись.
Но сказать прямо он не сумел.
Только обошёл вокруг.
— Я однажды встретил мальчика примерно его возраста.
— Вот как?
— Лицо почти не помню. Но до сих пор вижу, как оно исказилось.
— Кто он был?
— Это случилось на западе. Мальчик был солдатом.
— Редкость. Я слышала, детей на западной войне не призывают.
— Если они приходят сами, никто особенно не мешает. Та война не настолько человечна.
— Значит, он добровольно отправился на смерть.
— Думаю, хотел отомстить за отца.
— Он погиб?
— Да. У меня на глазах.
— И теперь его выражение преследует вас?
— Похоже на то. Поэтому мне тяжело смотреть на Берона.
— Тогда я понимаю.
Тирия встала.
Неторопливо подошла и обняла Элика за плечи.
— Война страшна. Я её не видела и не могу знать всего, но понимаю одно: вы знаете её ужас. И он причинил вам боль.
От неё пахло иначе, чем от земли и пшеницы этого места.
— Любые мои слова вряд ли станут настоящим утешением. Поэтому я дам обещание.
— Какое?
— Пока это воспоминание не перестанет вас мучить, я не стану создавать ситуации, в которых вам придётся общаться с тем мальчиком. А если такая необходимость возникнет, сделаю всё вместо вас.
Предложение было до смешного нелепым.
Элик невольно усмехнулся.
Но вместе со смехом пришёл покой.
Тирия действительно собиралась так поступить.
Что она нашла в человеке, который жалуется на собственную слабость, чтобы так его утешать?
И всё же Элик не хотел лишь пользоваться её добротой и однажды разочаровать.
— Спасибо. Но не нужно.
— Вы уверены?
— Нельзя всю жизнь делать только то, что не причиняет боли. За годы странствий я понял одну вещь.
— Какую?
— Если продолжать смотреть в лицо чему-то страшному, однажды оно притупится.
Элик мягко отстранил её.
Теперь лицо стало видно.
Изменение было совсем небольшим, но он чувствовал: всё внимание Тирии сосредоточено на нём.
Она честно слушала каждое слово, хотя почти ничего не знала.
— Чем сильнее бежишь от страха, тем крупнее он становится. Так говорил мой друг.
— Хороший у вас друг.
— Лучше, чем я заслуживаю. Ради его совета я попробую встретиться с мальчиком сам.
Стоило произнести это вслух, и решение показалось лёгким.
Или оно стало лёгким потому, что рядом была Тирия.
Даже если причиной было всего лишь желание выглядеть перед ней достойно, возразить Элик не мог.
— Можно принять одного оруженосца. Проведём всё вместе с посвящением рыцарей.
В Уибине он не был призраком войны Кашей.
Элик хотел провести эту границу ясно.
Здесь он оставался хромым молодым господином, когда-то по-глупому сбежавшим из дома.
Глупцом, который не мог даже назвать жену по имени и искал утешения под её крылом.
Военные кошмары не подходили этой жизни.
Их нужно было отпустить.
— Простите за постыдные признания.
Тирия ответила:
— Если есть тревоги, ими естественно делиться.
А затем добавила:
— Мы ведь супруги.
На слове «супруги» её привычно чёткая речь будто слегка смягчилась.
Элику стало щекотно и радостно.