В скитской роще пахло прелым берёзовым листом и сырой корой.
Келья старца Савватия стояла в самом тупике, у крутого глинистого оврага, — замшелый пятистенок под потемневшим осиновым лемехом, с крошечными волоковыми оконцами. У крыльца в прошлогодней крапиве лежал монастырский кобель Музгарко. Пёс не залаял, только поднял голову с грязных лап и глухо, утробно потянул носом воздух, глядя в распахнутую дверь.
Следователь Воронов поднялся по шатким ступеням первым. Он придержал полу пальто, перешагнул порог и достал из жилетного кармана платок, пахнущий аптечной гвоздикой.
— Прошу, послушник.
Арсений вошёл следом.
Тело старца уже перенесли в надвратный собор, но келья не опустела. В ней стоял тяжёлый, застоявшийся дух: пахло остывшей голландской печью, лампадной гарью и сырым, приторным железом.
Половицы возле топчана были чёрными. Кровь за ночь запеклась, въелась в широкие сосновые плахи тёмной, потрескавшейся коркой. Никаких меловых черт на полу не было — лишь смятый войлочный половик, сбитый к плинтусу, да опрокинутый дубовый табурет. На узком подоконнике лежал раскрытый серый лист гербовой бумаги — протокол уездного врача Штерна с начерченным от руки чернильным планом комнаты.
Воронов подошёл к столу, снял перчатки и бросил их на край конторки, рядом с опрокинутой чернильницей.
— Городовой лекарь, господин Штерн, закончил наружный осмотр в десятом часу, — заговорил Воронов. Он не повышал голоса; в пустой бревенчатой избе его столичный выговор звучал сухо и монотонно. — В черепе — три вдавленных перелома теменной кости. Орудие — тяжёлый гранёный предмет из бронзы или меди. Смерть наступила мгновенно от разрушения мозгового вещества.
Следователь повернулся к Арсению. Стёкла его пенсне поймали тусклый свет волокового окна.
— Но занятно другое. В протоколе отмечено: на предплечьях и кистях покойного нет ни единой гематомы. Пальцы целы, ногти не сорваны. Человек, когда видит занесённое над собой железо, инстинктивно вскидывает руки к лицу. Отец Савватий рук не поднял. Он сидел вот здесь, спиной к печи, и смотрел на того, кто к нему подошёл.
Воронов помолчал, разглядывая Арсения так, как естествоиспытатель разглядывает редкое насекомое под стеклом.
— Вы переписывали для него каноны три года, Арсений. Знали старика ближе, чем родная мать. Почему он не стал защищаться?
Арсений стоял у дверного косяка, опустив голову. Правая рука в кармане подрясника судорожно стискивала две медные пуговицы. Металл уже нагрелся от бедра, резал подушечки пальцев острыми ушками.
Он не защищался, потому что ему было жаль.
Эта мысль обожгла Арсения стыдом. Прошлой ночью не было никакой борьбы. Старец сидел на табурете — старый, сгорбленный, в заштопанном подряснике, от которого пахло сухой мятой. Он не кричал, не грозил адским пламенем. Он просто устало смотрел, как Арсений дрожит от бессильной ярости, и говорил тихо, прямо в глаза:
«Ты ведь не Христа сюда искать прибежал, Арсюша. Ты от петербургского следователя да от матери под рясу спрятался. Думал, в монастыре книги мудреные читать станешь да в святые запишешься? А внутри — та же барская спесь. Гнилой ты человек. Тебе за овцами навоз чистить тошно, потому что ты себя чище прочих мнишь…»
Старец снял с него шкуру. Обнажил мелкого, самолюбивого барчука, прятавшего гордыню за монашеским смирением. И когда Арсений в слепом, удушливом бешенстве схватил со стола литой подсвечник, старец даже не дрогнул. Он только вздохнул — тяжело, с такой сокрушительной, родительской скорбью, будто видел перед собой утопленника, — и тихо поднял два сухих пальца для крестного знамения.
Именно этот спокойный, жалостливый взгляд Арсений и не смог вынести. Он ударил, чтобы старик замолчал. Чтобы перестал смотреть на него с жалостью.
— Батюшка… учил нас не противиться злу, — с трудом разжимая одеревеневшие губы, выговорил Арсений. — Он принял кончину как волю Божию.
Воронов усмехнулся одними уголками губ — сухо, снисходительно:
— Воля Божия по тринадцатой главе Уложения о наказаниях именуется предумышленным лишением жизни, Арсений. И карается бессрочной каторгой в рудниках.
Следователь подошёл ближе. Половица под его начищенным штиблетом противно скрипнула.
— Кстати, о вашей матушке. Вы ведь бежали из столицы весной семьдесят шестого? После тех студенческих волнений на Васильевском, когда полиция накрыла типографию народников? Анна Сергеевна три года засыпает прошениями канцелярию курского губернатора. Уверяет, что её единственный сын, студент юридического факультета, совращён раскольниками и насильно удерживается в глухой пустыни.
Арсений не шевелился. Холодный пот пополз по виску, щекоча кожу за дужкой очков.
— Вы умный молодой человек, Арсений, — продолжал Воронов, не спуская с него глаз. — Слишком умный для монастырского навоза. И вы прекрасно понимаете: сказка о разбойниках, перелезших стену ради монастырской казны, не стоит выеденного яйца.
Следователь указал кончиком карандаша на жестяную лампаду у топчана:
— Фитиль выгорел дотла. Масло выбрано до капли. Полная заправка горит шесть часов. Зажгли её около десяти вечера, когда вы ещё были здесь. Дверь скита была распахнута, на дворе мороз. Лампадка на сквозняке закоптилась бы и погасла через четверть часа. Но она горела до четырёх утра. В запертой келье.
Воронов спрятал карандаш в карман жилета и сделал шаг вперёд. Теперь между ними оставалось не больше аршина.
— И последнее. Доктор Штерн нашёл на вороте рубахи покойного оторванный лоскут сукна с вырванными с корнем пуговицами. Две медные литые пуговицы на ушках. На полу их нет. Тот, кто бил старца, унёс их с собой — в складках одежды или в кармане.
Голос следователя сделался тихим, почти вежливым, но в нём лязгнуло железо:
— Выньте руки из карманов, послушник. И подтяните манжеты. Лекарь снимет пробу с грязи под вашими ногтями прямо сейчас.