Медлить было нельзя. Всякая заминка сейчас говорила громче любого признания.
Арсений медленно разжал пальцы в кармане, оставив обе тяжёлые пуговицы лежать на холщовом дне, и вынул руки наружу.
Он протянул их вперёд, держа ладони чуть врозь. Руки мелко, противно вздрагивали, но это была естественная дрожь — любой послушник дрожал бы от страха перед губернским чиновником. Кожа на суставах полопалась от утреннего заморозка, в ссадинах запеклась сукровица пополам с речной дресвой и навозом. От пальцев тяжело, густо несло овечьей сыростью и кислым молоком.
Воронов подошёл вплотную.
Он не поморщился. Своими сухими пальцами с чистыми, полукруглыми ногтями следователь перехватил левое запястье Арсения, повернул ладонь тыльной стороной к свету.
— Навоз. Земля, — ровно констатировал Воронов. — Ссадины свежие.
Затем его рука переместилась на правое предплечье.
Пальцы следователя легли прямо на мокрое, задубевшее сукно. Ткань под его нажимом не смялась — она стояла колом, пропитанная илом и мелким речным песком. Воронов чуть сдвинул ткань, потёр край обшлага двумя пальцами и поднёс серую песчаную пыль к носу.
— Где полоскали? — спросил он. Голос звучал совершенно буднично, без нажима. Так земские врачи спрашивают о давности лихорадки.
— У скотной избы, в чане, — тихо ответил Арсений. Смотреть следователю в лицо он не мог; взгляд сам собой упёрся в золотую цепочку пенсне на жилете чиновника. — Овца ягнилась ночью, замарала подол. Я песком тёр.
Воронов помолчал. За мутными волоковыми стёклами было слышно, как в роще со скрипом качается старая берёза.
— Сукно резать придётся, — негромко сказал следователь. — Завтра из Харьковского университета прибудет приват‑доцент по судебной медицине. Срежем лоскут с вашего обшлага, Арсений. Под микроскопом кровяные тельца овцы вдвое мельче человеческих, их никакой речной песок не сотрёт. Вы ведь проходили гистологию в Петербурге, пока вас не выставили из университета?
Арсений сглотнул вязкую, горькую слюну:
— Не успел, Николай Платонович.
— Жаль. Предмет прелюбопытный.
Следователь опустил его руку. Взгляд его — серый, внимательный — медленно скользнул вниз, по чёрному подолу подрясника.
Ткань была ветхой, выношенной. Правый карман под тяжестью двух литых медных кругляшков заметно провисал, оттягивая сукно книзу чуть больше, чем левый.
Воронов указал на эту складку кончиком сложенного листа протокола:
— Что там у вас? Выверните карман.
Арсений оцепенел. Холодный воздух в келье застрял в лёгких. Пальцы рефлекторно дёрнулись к бедру, но он вовремя остановил движение.
В этот момент за дощатой перегородкой сеней послышались шаркающие шаги и тяжёлый, кованый стук палки о ступени крыльца.
Дверь отворилась без скрипа. На пороге встал отец Филарет.
Игумен был бледен, из‑под чёрного клобука выбились взмокшие седые пряди. Он не вошёл в келью — остался стоять в проёме, тяжело навалившись обеими руками на посох. За его спиной, в полутьме сеней, молча маячил монастырский казначей, отец Иероним, прижимая к груди кожаную папку с синодальным орлом.
— Господин следователь, — глухо произнёс игумен. Голос его звучал глухо, но в нём была та непреклонная монастырская твёрдость, которую не могли сломить даже губернские предписания. — Прокурорский тарантас застрял на переправе под Фатежем. Ось переломилась. Господин Скворцов прибудет не раньше сумерек.
Воронов медленно убрал бумагу в боковой карман пальто:
— Досадно. Но я вправе производить первоначальный личный досмотр свидетелей и без товарища прокурора.
— Не в монастырских стенах, сударь, — старик шагнул через порог, закрывая Арсения своим широким плечом. — По Уставу духовных консисторий допрос послушников и иноков без присутствия благочинного или настоятеля воспрещён. Телеграмма от владыки архиепископа уже в земской управе. Обитель подчиняется Синоду, а не курской полиции.
Воронов тонко, холодно усмехнулся:
— Выгораживаете, отец игумен? У вас в скиту человека лишили жизни, а вы цитируете синодальные параграфы.
— Я исполняю закон, господин Воронов, — отрезал игумен. — Тело почившего перенесено в собор. Братия собрана на молебен. Если угодно продолжать следственные действия — извольте ожидать господина прокурора в настоятельских покоях. Там вам отведён чай и комната. А послушника я забираю.
Следователь посмотрел на игумена, затем перевёл взгляд на Арсения. Было видно, как в голове чиновника крутятся статьи судебных уставов шестьдесят четвёртого года: он мог настоять, мог потребовать силой урядника обыскать парня прямо здесь. Но скандал с курским архиереем перед самым приездом окружного прокурора связал бы ему руки.
— Извольте, — Воронов плавно надел вторую перчатку. — Но имейте в виду, отец Филарет: ворота обители оцеплены конно‑полицейской стражей. До заката ни одна душа за монастырскую стену не выйдет.
Он повернулся к Арсению и посмотрел на него в упор — тяжело, раздельно:
— А вам, послушник Ильин, я настоятельно советую подрясник этот не менять и не полоскать. Если к вечеру я увижу, что сукно на рукаве перешито или замыто мылом — составлю протокол об уничтожении вещественных доказательств и велю заковать вас в железо. Честь имею.
Сапоги следователя сухо застучали по доскам сеней, проскрипели по гравию скитской тропы и затихли в роще.
В келье стало тихо.
Только пёс на крыльце тихо взвизгнул, провожая чужака.
Игумен не двинулся с места. Он стоял к Арсению спиной, глядя на тёмное пятно запёкшейся крови у печки. Плечи старого монаха под тяжёлой шерстяной мантией мелко вздрагивали.
— В кармане что не показал? — не оборачиваясь, спросил старик.
Голос Филарета не был грозным. В нём слышалась такая беспросветная, раздавленная тоска, от которой у Арсения перехватило дыхание.
— Чётки, отче, — едва слышно солгал юноша.
Игумен медленно повернулся. Лицо старика было жёлтым, как старый воск, кожа на скулах обвисла. Он посмотрел на Арсения долгим, тяжёлым взглядом — без гнева, но с таким ужасом, будто видел перед собой ожившего мертвеца.
— Лжёшь, — тихо сказал игумен. — В глаза мне не смотришь, в пол глядишь. Руки ходуном ходят.
Старик тяжело опёрся на палку, подошёл к Арсению почти вплотную и приподнял сухой, дрожащий палец:
— Ступай в собор. Стой у гроба отца Савватия и читай псалмы. Двенадцатую кафизму читай, не прерываясь. До самой ночи чтоб от аналоя на шаг не отходил. А когда собор запрут… я сам приду. Поговорим перед телом старца, раз ты мирской суд обмануть надеешься. Пошёл.