Солнце пробилось сквозь листву, ударив мягким, но резким светом в лицо.Шедоу прищурилась.
— Мы… уже?.. — прошептала она.
Гридис шёл рядом, болтая ногами, и игрался с куском коры, которую дал ему лес. Он даже не заметил, как всё вокруг стало светлее.
— Ну... — он зевнул, — вроде как… да? Быстро как-то. Или лес стал ленивым…
Он хотел добавить что-то ещё, но в тот момент Шедоу резко остановилась.Её тело напряглось. Ветер будто сжался. Плащ вздрогнул.Рука — почти коснулась ножен.
Лицо стало другим.На её губах — улыбка, в которой не было шутки.Улыбка Плута.Волосы — потемнели до пепла, словно пыль памяти.Глаза — вспыхнули рубином, как предвестие удара.
Гридис замер.Он чувствовал это. Он не знал, что именно, но...
"Если бы кто-то вышел из леса сейчас — она бы не спросила, кто."
— Э-э… — он сглотнул. — Это… было страшно, да?
Шедоу не обернулась.
— Это называется "быть внимательной", братец.
— Ну ты была... э… совсем не ты.
Она повернулась, волосы и глаза уже снова чернели, затухая, словно свет внутри ушёл.
— Ошибаешься. Это была как раз я.
Он шагнул ближе.
— Мне та "ты" не нравится.
— Мне тоже, — ответила она мягко. — Но иногда… она — единственная, кто может защитить нас.
Тишину прорезал ветер.И в этом ветре прозвучал знакомый голос — мягкий, древний, с усмешкой:
— Удачи, тень…
Шедоу ничего не ответила. Только выдохнула.А впереди уже маячили ворота города — огромные, мрачные, поросшие мхом, будто выросшие из самой земли.Каменные стены тянулись ввысь, увитые лозами, оставляя ощущение, будто лес не снаружи, а внутри.
У прохода их встретили два стражника.
Первый — Иренн, старший, с застывшим лицом и шрамом через щеку.Второй — Ларек, моложе, нос с веснушками и глаза, в которых сразу вспыхнула паника.
— Это… вы? — пробормотал Ларек. — Те, кто в лес два дня назад ушли?
— Ага, — Гридис достал кору из кармана. — Мы… мы вернулись.
Иренн шагнул ближе, не веря глазам:
— Живыми? После… этого?
Он кивнул на рюкзак.
— Есть что предъявить?
Шедоу фыркнула, но Гридис, сияя, хлопнул по мешку:
— Конечно! Я взял! А то скажете, что врём ещё.
Он расстегнул рюкзак и достал пульсирующее ядро Звешника — мерзкое, стеклянное, почти живое.
Ларек отшатнулся.
— Мор-вед… Это же… Это же…
— Звешник, — спокойно сказала Шедоу. — С лица говорит. Страхи шепчет. Живёт в каждом кошмаре.
Иренн молча взял ядро, держась за ручку щипцов.
— Последние, кто туда шёл… не вернулись. Ни один. Вы — первые.
Гридис почесал щёку.
— Мы… не первые. Просто… выносливые.
Ларек еле выдавил:
— Или просто… ненормальные.
— Ты не представляешь, насколько, — усмехнулась Шедоу.
Гридис обернулся на лес.
“Спасибо, что не сожрал.”
Ворота открылись.
Город встретил их не тишиной.Сразу ударило в лицо: шум, запахи, крики торговцев, звон молотков и шагов.Толпа. Движение. Суета жизни.
И в этом — они.
Шедоу шагала вперёд, плащ шуршал по земле.Она бросила взгляд на свои руки, потом на Гридиса.
— Одежда, кстати, в хлам. Пахнешь, как если бы жаба умерла в луже грибов.
— Это я, что ли, виноват?! Ты видела, куда нас кинули?
— Тебя — в траву. Меня — в паука.
Они прошли по городской площади.Пестро. Повсюду — лавки, корзины с корнями, ящики с мехами.Странные фигуры в доспехах из лоз, дети с резными деревянными игрушками.А в воздухе — аромат хвои, мокрой глины и вина.
Гридис остановился, осмотрел себя:
— Плащ в дырках… куртка… это вообще была куртка?
— Угу, — кивнула Шедоу. — До встречи с Звешником.
Он оглянулся. Толпа разошлась перед ними. Люди смотрели. Кто-то с интересом. Кто-то с подозрением. Кто-то — с суеверным страхом.
Гридис не сразу понял почему.
— Шедоу… а мы… сильно изменились?
— Да, — сказала она.
— И это хорошо?
— Это… по-твоему.
Он улыбнулся. А потом вдруг почувствовал:
город — как заново. Шумнее. Ярче. Живее.
Он выжил.И теперь — начинается что-то новое.
Город постепенно разливался вокруг них шумом, движением, ароматами жареной рыбы, свежего хлеба и старых каналов. Дома, сплетённые из дерева и камня, громоздились друг на друга, образуя живые лабиринты улиц. Гридис вертел головой, словно впервые видит всё это — не только глазами, но и другим телом.
— Ты заметил? — спросила Шедоу, не оборачиваясь.
— Что?
— Как на нас смотрят.
Он покосился на прохожих. Те действительно смотрели. Кто-то — с осторожностью, кто-то — с уважением, кто-то — с лёгким ужасом.
— Мы стали… кем-то, — пробормотал он.
— Вопрос в том, кем именно, — отозвалась она.
Они свернули с главной улицы. Узкая улочка вела между рыночных лавок, где торговцы распродавали остатки утренних поставок. Кто-то кричал про лучшие пряности из южных островов, кто-то — о мехах, пахнущих морозом, кто-то — о зельях, вызывающих вдохновение и… лёгкое подгорание пяток.
Гридис вдыхал всё это как ребёнок после грозы.
— Я даже забыл, что мир — это не только страх и тени… — сказал он.
— Ага, — кивнула Шедоу. — Тут ещё можно и подскользнуться на тухлой редьке. Осторожно.
Гильдия шагрецов — здание с широкими, потемневшими от времени дверьми, от которых уже издали доносились звуки тяжёлых кружек о столы, смех с ноткой угрозы и визг чьей-то радости, переходящий в грубую песню. В воздухе витал резкий запах гаргуловки вперемешку с дымом жареного мяса и старого дерева, натёртого до блеска руками сотен авантюристов. Казалось, само здание жило — шумело, бурлило, ворчало, готовое проглотить новых гостей и перемолоть их в общем круговороте гильдейского хаоса. полуразвалившейся вывеской и криками изнутри, словно там каждый день происходил квест под названием "потеря слуха" — уже виднелась впереди.
— Готов? — спросила Шедоу, поправляя ворот плаща.
Гридис сглотнул. В голове всплыли обрывки воспоминаний: тот первый раз, когда они зашли внутрь, и на него уставились десятки глаз. Смех, насмешки, подколы… и она, всегда уверенная, будто ей принадлежал каждый уголок этого мира.
Он вспомнил, как тогда едва не спрятался за её спину. Сейчас… было не так страшно. Но всё равно — сердце стучало, ладони вспотели.
— Ага… — выдохнул он. — Нет. То есть… да? Наверное.
— Ага… — сглотнул Гридис. — Нет. То есть… да? Наверное.
— Отлично. Тогда вперёд, герой.
Когда они вошли в гильдию, их словно втянуло в воронку шума, запахов и хриплых голосов. Внутри царил бардак: тяжёлый воздух от перегара, дыма и пролитой гаргуловки висел клубами под потолком, а над всем этим звенела чья-то пьяная песня, не попадавшая ни в одну ноту.
Гридис поёжился. Казалось, стены гудят от криков, стуков кружек и споров, переходящих в перебранку. Но Шедоу, как всегда в образе — старшая сестра с чёрными волосами и уверенным взглядом, — шла вперёд, будто возвращалась домой.
— Не оглядывайся, — бросила она, — тут охотятся на сомнения.
Несколько шагрецов уже обратили внимание. Один, с повязкой на глазу и зубами, как у волка, хмыкнул:
— Ну привет, сестричка. Туристов завела? Или снова в карты всех порвать хочешь?
Шедоу лишь качнула плечом:
— В карты скучно. А вот в живых вернуться с задания — то, что нужно.
— О-о-о, — протянул другой, грузный, с широкими плечами и знакомым голосом. — Я эту походку помню… Только ты раньше была порезче. Или это другой фасон?
Гридис замер, узнав в нём того самого, которого Шедоу не так давно одурачила и обобрала. Тот смотрел внимательно, прищурившись, но, похоже, не узнавал. Или делал вид.
— Ты бы поаккуратней, — продолжил он, — тут таких, как ты, любят... по-своему.
Шедоу повернулась к нему. В голосе — ни капли страха:
— Ты бы тише говорил, амбал. А то те, кто проигрывал у двери, обычно молчат дольше. Помнишь? Или хочешь напомню?
Он напрягся. Узнал. В глазах мелькнула короткая вспышка памяти — и лёгкий испуг. Но он быстро вскинул руки:
— Ладно-ладно. Я без обид. День был тяжёлый. И, если честно… — он усмехнулся, — …ты тогда мне урок дала. С кошельком, правда, перебор.
— Перебор — это когда после удара тебя считают мебелью, — хмыкнула Шедоу. — А ты, я смотрю, быстро выветрился. Какой-никакой, а прогресс.
— Я теперь кошель на цепи ношу, — буркнул он, — и к дверям ближе не подхожу.
— Мудро. Но, если что, можешь снова подойти. Только со страховкой и прощальной запиской, — она подмигнула, и в зале опять зашумело от смеха.
— Да уж… — пробормотал он. — Ненавижу, когда женщина выше меня в рейтинге боли.. Я без обид. День был тяжёлый. И, если честно… — он усмехнулся, — …ты тогда мне урок дала. С кошельком, правда, перебор.
— Учиться — дорогое удовольствие, — бросила она и пошла мимо, не оборачиваясь.
Зал переглянулся. Пара смешков. Кто-то негромко прошептал:
— Стиль у неё звериный. Мне нравится.
Тут в разговор встряла женщина с рыжими косами, сидевшая у стойки:
— Ого, девчонка шустрая. А мальца с собой зачем взяла? Чтобы уши грела?
Гридис вспыхнул, но Шедоу не дала и вздохнуть:
— Он у меня не для ушей. Он у меня для души. А ты, если хочешь сравнить размеры — начни с ширины лба.
Женщина фыркнула, но, кажется, не ожидала такого. А Гридис, сдерживая улыбку, вдруг подошёл к ней и сказал:
— Тётя, вы очень красивая. Правда. Как огненный волк в платье.
Она зависла. Секунда — и зал взорвался от смеха.
— А ещё честный! — добавила Шедоу, хлопая Гридиса по плечу. — Вот и прикуси язык, рыжая — пока дети тебя не укатали в словах окончательно.
Бармен вытер стойку и, заметив их, кивнул:
— Вы двое. С заданием пришли?
Гридис молча достал ядро звешника. Оно тускло светилось и будто ворочалось внутри, шепча что-то неразборчивое.
Мгновение — и зал затих.
Бармен всмотрелся. Затем сухо кивнул:
— Принимается. Платёж у стойки.
Шедоу усмехнулась:
— Вот и славно. Потому что я уже устала от лиц без памяти и шума без смысла.
Гридис чуть дёрнул её за рукав:
— Нам нужно… ещё что-то сделать?
— Да. Забрать то, что заслужили. И не потерять ни грамма уважения.
Они прошли к стойке. И в этот момент стало ясно: хоть они и в маскировке, хоть под масками и чужими именами — но город начинает что-то подозревать. Или вспоминать.
И это — только начало.Они прошли к стойке. Бармен уже ждал их — с грубым мешочком в одной руке и какой-то помятой пергаментной меткой в другой. Он бросил мешочек на стойку, и тот издал приятный металлический звон.
— Чисто, по условиям, — сказал он. — Хоть я и ставил, что вы не вернётесь. Так что вот ещё монета сверху. За проигрыш.
Шедоу подняла бровь:
— О, значит, мы ещё и ставки ломаем? Потрясающе.
Бармен ухмыльнулся:
— Тебе бы в карты, не в ножи. Хотя, глядя на то, как ты на «друзей» смотришь, — всё-таки ножи.
Гридис взял мешочек, глянул внутрь и заулыбался.
— Мы теперь как настоящие?
— Нет, — фыркнула Шедоу. — Но теперь мы можем себе позволить еду и… кое-что получше запаха болотной жабы на плаще.
Когда они развернулись, чтобы уйти, в зале вдруг раздался глухой голос:
— Эй! У кого мой кошелёк?!
Несколько шагрецов вздрогнули, началась суета. Один даже начал обыскивать свои карманы вслух, ругаясь.
Шедоу, не поворачиваясь, тихо пробормотала:
— Счётчик стыда: минус один. Счётчик прибыли: плюс три.
— Мы что… только что?.. — прошептал Гридис.
— Мы ничего не делали. Но если кто-то сам решил потерять своё, — она пожала плечами, — это уже философский вопрос.
Он шёл рядом, стараясь не смеяться слишком громко.
И в этот момент стало ясно: хоть они и в маскировке, хоть под чужими именами — но гильдия их запомнит.
А город… он только начал прислушиваться. хоть они и в маскировке, хоть под масками и чужими именами — но город начинает что-то подозревать. Или вспоминать.
И это — только начало.
Рынок встретил их пёстрой как картина улицей: ряды лавок, ткани, тряпки, меха и запах палёного сала, перемешанный с лавандой. Воздух звенел от выкриков торговцев, перетасовки монет и стука деревянных прилавков. Толпа жила своей жизнью, не обращая внимания на уставших, потрёпанных, но победивших.
Полутёмная лавка пахла копчёной травой, старой шерстью и древесным уксусом. Где-то в углу тихо потрескивала жаровня, на которой шипела железная чаша с ароматным маслом и обугленными кореньями. Гридис едва успел сделать шаг, как за прилавком поднялся зверочеловек., старой шерстью и древесным уксусом. Где-то в углу тихо потрескивала жаровня, на которой шипела железная чаша с ароматным маслом и обугленными кореньями. Гридис едва успел сделать шаг, как за прилавком поднялся зверочеловек.
Он был крупным, с медленно оседающим мехом, будто пепел припал к нему за долгие годы торговли. Из-под длинных бровей смотрели глаза — мутные, янтарные, как заснеженный янтарь. На одном ухе висело кольцо, обвязанное плетёной травой. Он был одет в плотный жилет, сшитый из кожи и шерсти, на котором проступали узоры в виде когтей и листьев.
Он что-то буркнул:
— Гра'вил ундра… шар-то рик ва лий?
Гридис замер.
— Простите… — начал он, показывая на вешалку с туникой. — Это… сколько стоит?
Зверочеловек посмотрел на него и вновь проговорил — уже чуть громче:
— Ха'трик клингет вальгур. Или… вар'тул гош ветта.
— Э-э… — Гридис пошарил по карману. — У меня вот, клинги… я куплю! — Он выложил несколько монет на прилавок.
— Шар-ха вельтир дра-рон клингет? — теперь с насмешкой, почти урча.
Гридис начал нервничать. Он попытался жестами показать: мол, туника, монеты, сделка?
— Ты сейчас отдашь ему вдвое больше, чем она стоит, — раздался голос Шедоу за спиной.
Она шагнула вперёд, положив руку на плечо Гридиса, чуть надавила — мягко, но решительно. Затем повернулась к зверочеловеку, изменилась в лице. Её глаза потемнели, улыбка исчезла. Она заговорила на том же языке:
— Шар-тоа вальдиш эн’грир рахта. Ме линн-ши, ма вар грот.
Зверочеловек ухмыльнулся, и его голос стал мягче:
— Та-ра… вальдэс. Лий гур тан'фир — фехт, не тиск. Твой паренёк — тень без языка.
Шедоу подалась вперёд:
— Он ещё учится. Но учится быстро. Глядишь — и поймёт, что "вальгур" — это наценка для чужаков.
Зверочеловек хмыкнул, почесал затылок и протянул лапу к тунике:
— Берите. За честную цену, раз язык родной.
Шедоу выпрямилась, снова став собой — ехидной и самодовольной. Обернулась к Гридису:
— Перевожу: "Берём со скидкой, пока ты не наговорил лишнего".
Гридис ошарашенно моргнул:
— Это был… язык Вальд?
— Ага. Тут с ним всё серьёзно. Половина сделок в городе на нём и ведутся. Потому что если не знаешь — заплатишь втрое. Или хуже.
Она сунула ему тунику и взяла часть монет с прилавка, остальные вернула ему в ладонь.
— Учись, малыш. В этом городе не только меч нужен. Тут и язык — как лезвие.
Зверочеловек чуть склонил голову:
— Гурлинт вальд'ша, малая. Хорошо держишь теневой резон.
— А ты — носишь скидки, как старый кот трофеи. Бывай, меховик.
Он хмыкнул, махнув лапой, и снова скрылся в тени лавки.
Гридис опустил взгляд на ткань в руках — плотную, сшитую из тёмно-зелёного волокна, украшенную тонкими швами, имитирующими древесные жилки. В набор также входил короткий кафтан с заклёпками из кости, набедренная накидка из промасленной шерсти, лёгкие поножи, сшитые из дублёной кожи, и плотные рукавицы с проклёпанными ладонями. Всё было создано для скрытности, движения и тишины, будто само сшито лесом для своих странников.
Он вдохнул и почему-то ощутил, что ткань уже пахнет чем-то родным. Может, дымом. Может, её голосом.
— А теперь — моя очередь, — сказала Шедоу, крутанувшись на каблуках и направившись к дальнему углу лавки, где в полумраке висели самые тёмные и неприметные одежды.
— Только не бери что-то… совсем уж чёрное, — нерешительно заметил Гридис.
— Мне нужно сливаться с тенями, не выделяться, — бросила она. — Я не драматическая актриса, я охотница. И если что-то яркое будет светиться, когда я крадусь по балке, — я точно сорвусь вниз. В лучшем случае.
Она выбрала тёмно-серую накидку с высоким воротом и запахом, укреплённую по подолу тканью с переплетённой щетиной. Под ней — облегающий хитон цвета угольной пыли, с потайными складками, куда можно спрятать ножи или… кошелёк. Пояс с потайными петлями, мягкие сапоги на гнущейся подошве и длинные перчатки без тыла, открывающие чувствительность пальцев, но закрывающие следы.
Шедоу примерила всё это и оценила себя в тени ручного полированного камня — древнего инструмента с налётом мерцающей глади, который здесь называли лурвеш ухмылкой:
— Вот теперь я снова похожа на себя. Ну… почти. Эта ткань не чешется — уже подозрительно.
Гридис неуверенно кивнул:
— Выглядишь как… ну… ты.
— Как «не ты», — поправила она. — И в этом весь смысл. Если никто не догадается, кто ты — значит, одежда работает.
Она заплатила за наряд коротким жестом и бросила взгляд на зверолюда:
— Понравилось бы тебе быть шепотом в толпе? — на Вальде.
Тот хмыкнул и что-то пробормотал в ответ.
— Перевод: «Ты и есть шепот, малая». Почти как комплимент. хоть они и в маскировке, хоть под чужими именами — но гильдия их запомнит.
А город… он только начал прислушиваться. хоть они и в маскировке, хоть под масками и чужими именами — но город начинает что-то подозревать. Или вспоминать.
Шум улицы снова обрушился на них, когда они вышли из лавки. Пахло свежеиспечёнными лепёшками, жареными корнями и чем-то, что определённо не должно было жариться. Гридис моргнул, вдохнув полной грудью — и тут же закашлялся.
— Это… что за яд? — спросил он, указывая на дымящуюся тележку.
— Жареный мохпесец, — отозвалась Шедоу. — Тот, кто его ел, выжил. Почти.
Они свернули на закоулок, где торговали уже не едой, а вопросами. Здесь говорили шёпотом, кивали вместо слов, и смотрели чаще по сторонам, чем друг другу в глаза.
— Не тормози, — тихо бросила Шедоу. — И если кто-то скажет «листья падают» — не отвечай. Это не про погоду.
Гридис поёжился, но шагал рядом.
На одной из развилок стоял парень лет двадцати, с рваным рукавом и глазами, как тень в полдень. Он шепнул:
— Малыши не теряются, если с ними сестра-ворон. А у вас, я вижу, в семье перья чёрные.
Шедоу не ответила. Только подошла ближе, и через мгновение у него в руке осталась только половина кошелька.
— Он сам выронил, — шепнула она Гридису, спрятав добычу.
— Но… он ничего не сказал!
— Потому что не глуп. Кто говорит — тот тонет.
Они вновь вышли к базару. Гул стал громче, снова запахло сладким хлебом и медовой похлёбкой. Гридис остановился у лотка, где продавали запечённые лепёшки с ягодной начинкой. Его взгляд стал почти слепо-счастливым.
— Можно мне две?.. — пробормотал он, сунув монету.
— Это тебе, — сказала женщина с дрожащими руками. — За то, что вернулся. Мальчик должен есть, если хочет расти.
Он смутился, взял лепёшки и одну протянул Шедоу.
— Ты голодная?
Она сделала вид, что обиделась:
— Ты спрашиваешь это у того, кто два дня ел воздух и пугал зверей взглядом?
Они ели на ходу. Гридис впервые с момента выхода из леса по-настоящему улыбался. Глаза блестели, щеки покрылись крошками.
— Слушай, — сказал он. — Может, мы… ещё что-нибудь успеем? До полного заката солнца?
Шедоу огляделась, хищно прищурилась:
— Есть одна идея. Один кошелёк. И одно местечко, где слишком много звонких звуков…
Гридис уже насторожился. Он хотел предложить прогуляться, заглянуть к зельеварам — или, может, посмотреть, как работают кузнецы. Но Шедоу смотрела на него с таким видом, будто уже решила всё за него.
— Ты хочешь... воровать? — прошептал он, будто это слово само может вызвать стражу.
— Я хочу немного справедливости. И чуть-чуть приключений. Это ведь то, зачем мы живём, не так ли?
Он прикусил губу, но не ответил. Ему хотелось просто… посмотреть. Пройтись по улочкам, где Огнепевцы отбивали ритм молотами, от которых металл словно пел. Заглянуть в тёмные лавки, где Скрипцы бормотали над пузырьками, из которых шёл пар синим цветом. Постоять у стойки Чертоковца, чьи пальцы бегали по рунам, будто это была музыка, а не магия. Всё это — было частью того, чего он не знал. Чего жаждал понять.
Но в глазах Шедоу уже плескалась та самая искра. Искра дел. Искра хаоса. Искра, от которой пахло свободой и… бедой.
И если честно… он не знал, как сказать «нет».
А Шедоу смотрела на него — на этого странного, хрупкого, но упорного мальца, который так хотел просто увидеть мир, вдыхать его, не красть у него. Внутри неё всё уже решилось — ещё миг, и она бы снова нырнула в теневые улочки, стянула пару кошельков, услышала, как кто-то ругается, а кто-то остаётся без обеда. Это было легко. Это было привычно. Это было… безопасно. По-своему.
"Я не должна. Я хочу. Но не должна..."
Она выдохнула, резко и почти сердито.
— Пошли. Покажешь мне своих Огнепевцев.
— Что?.. Правда? — Гридис распахнул глаза, будто ему только что пообещали пир на холме.
— Но если станет скучно — я всё-таки кого-нибудь обнесу. Считай это страховкой от тоски.
— УРААА! — выкрикнул Гридис, вскинув руки вверх, будто ему разрешили объесться сладкого перед ужином. — Я всё покажу! И Скрипцев! И Чертоковцев! И, может… даже того, кто делает свечи с ароматом дыма!
— Спокойно, лялька, — усмехнулась Шедоу. — Ты будто экскурсовод без карты.
К вечеру город стал другим. Улицы, ещё недавно кричащие и шепчущие, теперь будто выдохнули. Фонари из плетёных лоз зажглись мягким светом, кидая длинные тени. Шедоу и Гридис шли медленно, без спешки. Их животы были полны, кошель — легче, а сердца, как ни странно, — спокойнее.
— Пора искать ночлег, — сказала она. — Если не хотим снова спать под лестницей с крысами в обнимку.
— А разве тогда было плохо?.. — пробормотал Гридис, но тут же встряхнулся. — Ладно-ладно, я за кровать!
Они нашли скромную ночлежку чуть в стороне от шумных улочек. Деревянная вывеска покачивалась, скрипя. Внутри пахло печёным тестом, пеплом и старым деревом.
Хозяин, седой с одним глазом, кивнул им и без лишних слов дал ключ. Комната — одна. Кровать — одна. Улыбка Шедоу — старая.
— Не смотри на меня так, — проворчал Гридис, пряча взгляд.
— Я молчу, — усмехнулась она. — Но только потому, что ты уже красный.
Они вошли, прикрыли за собой дверь. Шум улицы остался за стенами. Мир стал маленьким. Тихим.
— День был… насыщенный, — сказал он, опускаясь на край кровати.
Шедоу скинула сапоги и тихо ответила:
— И хороший. Потому что ты был рядом.
Она легла, не дожидаясь ответа. И впервые за долгое время — позволила себе уснуть без страха.
А Гридис, глядя в потолок, прошептал:
— Я всё запомню. Обещаю.
И тоже закрыл глаза.