Четыре года назад человечество проиграло войну за собственную планету. Победители ходили по руинам, а побеждённые ушли в землю, не в могилы, но достаточно глубоко, чтобы забыть, какого цвета небо. Резонанс был последним убежищем вида, который когда-то называл себя венцом творения. В тот день небо треснуло, и сквозь трещины хлынул фиолетовый свет. А потом пришёл голос. Он звучал не снаружи, а внутри головы, низкий, вибрирующий. Каждый человек на земле услышал его, но никто не понял ни слова. Люди менялись не постепенно, а все разом, как будто кто-то щёлкнул выключателем. Те, кто минуту назад был твоей семьёй, твоими друзьями, твоими коллегами, переставали быть собой за один удар сердца. Глаза наливались чернотой, кости хрустели, перестраиваясь, кожа серела и натягивалась. А потом они бросались на тех, кого только что любили. Мир захлестнул хаос. Выжили немногие страны, Япония оказалась одной из них. Но ненадолго. От городов остались руины. Те, кто уцелел, ушли под землю. Поверхность принадлежала перегретым, и возвращаться туда было равносильно смерти.
Рен проснулся за час до сигнала. Сбросил одеяло, и холодный пол обжёг ступни. Отжимания, пятьдесят раз, быстро, без пауз. Приседания, ещё пятьдесят. Мышцы давно привыкли к этой рутине. Тело работало как часы, тридцать лет, четыре года под землёй, тонкий матрас в бывшем тамбуре. Он уже не помнил, каково это, спать на нормальной кровати. Раньше он продавал телевизоры в магазине электроники и не знал, что такое берпи. Теперь он просыпался и тренировался каждый день. Не ради силы, а ради того, чтобы не сломаться. Чтобы найти её. Когда начали пробуждаться перегретые, у людей тоже появились способности. Рену досталось обострение чувств: он мог слышать, видеть, осязать и чуять всё, что попадало в радиус одного километра. Это помогало выживать, но у силы была цена. Те, кто использовал её без перерыва, теряли человечность. Сначала забывали, что такое боль и сострадание. Потом, грусть и радость. Потом, любовь и страх. Оставалась только пустота. После тренировки он подошёл к столу, где лежала старая карта Токио, исчерченная отметками. Каждый патруль, каждый сектор, каждая точка, где он побывал за эти годы. Круг поиска сужался, оставалось несколько квадратов на востоке, туда он ещё не добрался. Он сел на край кровати. За стеной кашляли, сосед, старый шахтёр, который никогда не выходит на поверхность. Рен лёг на спину, восстанавливая дыхание. Старая футболка с выцветшим рисунком, когда-то там был логотип Frank Ocean, теперь только трещины краски. Русые волосы слиплись от пота, голубые глаза глядели в потолок, большой лоб перерезала морщина, которая появилась за четыре года. По трубам стучала вода, кто-то занял очередь в душевую с ночи, кто-то ругался из-за этого. Голоса звучали глухо, как через подушку. Метро жило своей жизнью, и эта жизнь не затихала ни на минуту. Сигареты, шесть. Вечером было семь. Табакерка в карман. Штаны старые, серые, с заплаткой на правом колене. Футболка. Куртка тёмно-синяя, с эмблемой на плече: круг, перечёркнутый молнией. Пробуждённые носили такие. У обычных солдат был только номер на рукаве, и номера зачёркивали чёрной ниткой крест-накрест, каждый номер доставался от погибшего. Рен наблюдал за этими людьми каждый день и каждый раз ловил себя на одной и той же мысли: «Надеюсь, сегодня я не встречу перегретого». Он застегнул куртку до ворота, затянул ремень на поясе, проверил кобуру на левом бедре. Мачете сидело плотно, рукоять уже стёрлась под большой палец. Он носил его с первого месяца, как вышел на поверхность. Длинное лезвие в потёртых ножнах было, пожалуй, единственной вещью, на которую он мог положиться. На спинке стула висела куртка Кибо, единственное, что осталось от неё, когда он проснулся в то утро. Рукав зацепился за дверцу шкафа. Рен дёрнулся, оттолкнул, выдохнул.
— Извини.
Он извинился перед курткой. Постоял ещё секунду. Куртка висела неподвижно. Он вышел.
В коридоре пахло сыростью, мылом и потом. Рен проходил мимо бара и услышал, как кто-то внутри говорил: «Душ для слабаков», но никто не засмеялся. Гитара в тоннеле играла три ноты, кто-то подпевал старые песни, не зная слов. Метро перестало быть метро. На остатках старого мира появился Резонанс, не государство, не армия, а система выживания, где сорок тысяч человек делили общие пайки, общие патрули и общий страх. Его основал Кэндзи, человек, который смог собрать вокруг себя выживших в первые дни хаоса и сформировать отряд одарённых. Говорили, что он владел телекинезом такой силы, что мог в одиночку сдержать орду перегретых. Именно это помогло им выжить там, где другие погибали. Рен шёл медленно, он никуда не спешил. У лестницы женщина стригла мужчину кухонными ножницами, тупыми, с жёлтыми ручками. Мужчина сидел на ящике, на плечах полотенце с дыркой, и нервно подёргивался.
— Не дёргайся. Опять криво выйдет.
— В прошлый раз ты мне полголовы оставила.
— Полголовы, это не четверть. Сиди ровно.
— Я и так ровно.
— Вот и не дёргайся тогда.
Она стукнула его ножницами по макушке, легонько, без злобы. Парень с ведром прошёл мимо, хотел что-то сказать, но передумал. Рен хмыкнул и поймал себя на удивлении: раньше смеяться получалось легче. Он вышел в главный тоннель. Когда-то здесь ходили поезда, теперь это был город под землёй. Рынок, палатки, мастерская, где старик чинил обувь. Навстречу попались двое пробуждённых в таких же куртках с эмблемой. Они прошли молча, не глядя по сторонам, и Рен заметил, как по-разному на них смотрели люди. Кто-то провожал взглядом с надеждой, те, кто ещё верил, что пробуждённые спасают их каждый день. Кто-то отворачивался с плохо скрываемой злобой, те, кто за четыре года потерял веру в то, что они когда-нибудь выберутся обратно. Чем больше пробуждённых теряло человечность, тем сильнее этот разрыв становился пропастью. Одни видели в них единственную надежду, другие, главных виновников. У бокового тоннеля Рен заметил детский сад. За загородкой сидели дети с повязками на руках, такие же, как у него. Детский сад для одарённых. Их держали отдельно не из жестокости, а из страха: никто не знал, что случится, если ребёнок, который ещё не контролирует силу, испугается или разозлится. Рен глядел на них и думал о том, что они, возможно, никогда не узнают, что такое нормальная жизнь. Он пошёл дальше. Люди отходили с дороги, видя его форму. Не из уважения, так отходят от огня. Он свернул в боковой тоннель и толкнул дверь в столовую.
Столовая находилась в бывшем вестибюле. Пахло варёным рисом. Рен взял поднос и подошёл к очереди. Двое солдат впереди обернулись, увидели его форму и вышли из очереди, пропустили без слов. Он взял рис и сел в углу. За соседним столом разговаривали двое. Молодой, воротник расстёгнут, рукава закатаны, след ожога на ладони, номер зачёркнут. Старший, лицо в шрамах, пальцы жёлтые от табака, номер зачёркнут дважды.
— Вчера у восточного видели толпу, десять, пятнадцать голов, не меньше. И среди них, женщина в чёрном. Камеры засекли, лица не видно, но перегретые её не трогали. Просто шли мимо, будто она пустое место.
— Женщина?
— В чёрном. Стояла и смотрела. А потом повернулась и ушла, и перегретые за ней.
Старший закурил, глубоко затянулся и выдохнул дым перед лицом, густой, плотный, он закрыл его целиком.
— Если она ими управляет... — он замолчал, глядя в стол. — Четыре года мы думали, что перегретые просто безмозглые чудовища. А тут оказывается, ими кто-то управляет. Не к добру всё это.
Молодой не ответил. Рен ел, но слова зацепились. Если кто-то координирует перегретых, то, возможно, все эти четыре года атаки на Резонанс были не случайны. Нужно будет попросить у Юми запись того случая. Мимо прошёл мужчина с усилением тела. На нём такая же эмблема, но плечи шире, ткань натянута, мышцы бугрились при каждом шаге. Лицо не выражало эмоций, как робот. Он подошёл к дальнему углу и сел. Солдаты за тем столом тут же встали и ушли. Рен глядел на него и думал: «Это моё будущее, если буду использовать силу постоянно». Он доел и встал. Когда выходил, мужчина с усилением поднял голову и проводил его взглядом. Рен почувствовал это спиной, но не обернулся.
Командный центр находился уровнем выше. Когда-то это была диспетчерская, теперь сердце Резонанса. Рации, шаги, голоса, всё сливалось в один монотонный шум. Люди входили и выходили: командиры докладывали обстановку, пробуждённые получали задания, солдаты ждали своей очереди у входа. Старые карты Токио висели повсюду, некоторые районы были перечёркнуты полностью, несколько раз, разными цветами. Здесь кипела жизнь, не та, что в тоннелях, а другая: жизнь на грани, где каждое решение могло стоить кому-то смерти. Юми сидела за своим столом с кружкой холодного кофе, старой, с трещиной на ободке. Невысокая, худощавая, тёмные круги под глазами. Пальцы сжимали кружку, кофе был уже третьим за утро. Она нервно дёргала ногой или крутила ручку, курила, пепельница была полна, от этого мёрзла, руки всегда холодные, и она окуталась в старую кофту поверх формы. Рен подошёл к её столу, Юми подняла глаза и слабо улыбнулась. Она выдавала ему задания с первого дня и знала всех пробуждённых лично. В отличие от многих, она не боялась их. Она видела, какими они были в начале, живыми, настоящими, и ей было больно смотреть, как они превращаются в пустышек, теряя себя с каждым днём. Рен был одним из немногих, кто ещё держался.
— Сектор семь, двадцать, — сказала она, протягивая планшет. — Охрана периметра, там группа расчистки, заметили перегретого у дальнего конца.
— Один?
— Один, но крупный. И у северного выхода ещё трое. Третий день подряд, это не случайность.
Рен убрал карту. Юми долго не сводила глаз с Рена.
— Выглядишь уставшим.
— Кто бы говорил.
Юми недовольно посмотрела в его сторону.
— Я слышал про женщину в чёрном у восточного, — сказал Рен. — Есть возможность достать запись?
— Учитывая, какие ты мне тут комплименты отвесил, я подумаю над твоими словами.
Рен вздохнул.
— Юми.
— Что?
— Ты одна из немногих, кто ещё смотрит на меня как на человека.
Юми отвела взгляд к кружке кофе.
— Ну ладно, а теперь дуй на задание, пока я не передумала.
В коридоре он столкнулся с Кадзуо. Тот тоже шёл на патруль, застёгивая куртку на ходу. Они были знакомы давно, ещё с учебки, когда Резонанс только формировался, но друзьями не стали. Рен старался не привязываться к людям, после потери Кибо он боялся сближаться с кем-либо снова. Кадзуо заметил его, улыбнулся и махнул рукой. Рен махнул в ответ.
— Удачи там, — крикнул Кадзуо.
— И тебе.
Поверхность встретила его октябрьским ветром, холодным, резким, пахнущим гарью и ржавчиной. Осень здесь была не золотой, а серой: ни листвы, ни дождя, только пыль и пепел. Небо висело низко, затянутое тучами, и воздух был сухим и колючим. Токио стоял пустой, без красивой трагедии, просто мёртвый город. Многоэтажных домов почти не осталось, одни руины. Машины ржавели на улицах, стёкла выбиты, вывеска аптеки скрипела через равные промежутки времени. На бетоне было написано: «Архитекторы вернут нас домой». Ниже: «Домой, это куда?» Ещё ниже, другим почерком: «А мне и здесь норм». Кто-то зачеркнул «норм» и написал «хреново». Спор на бетонной плите длился уже месяц. Эти надписи оставляли солдаты, только они выходили на поверхность, и только им было что сказать мёртвым стенам. Рен уже собирался пройти мимо, но остановился. В окне второго этажа кто-то стоял: светлая куртка, тёмные волосы и кулон, маленький серебряный лист на цепочке. Он купил его за месяц до Пробуждения, в том маленьком магазине у станции, где она так долго выбирала между листом и звездой, а он просто стоял рядом и ждал. Кибо. Сердце ударило до того, как мозг понял. Четыре года он искал её. Он не знал, что случилось в тот день. Он потерял сознание, а когда очнулся, её уже не было. Он не знал, жива ли она, не знал, стала ли одной из перегретых. Но что-то внутри него отказывалось верить, что её больше нет. Воздух стал плотнее. Рен шагнул вперёд, фигура не двигалась, не сводила глаз. Потом свет внутри здания мигнул, и окно опустело. Он стоял. Испугало не то, что он увидел её, а то, насколько быстро поверил. Он заставил себя отвернуться. Окно было пустым. Он пошёл дальше, не оглядываясь.
Запах ударил через два квартала: сладковатая гниль, химия, жжёный сахар. Перегретый, раньше, чем он его увидел. Рен не использовал силу постоянно, не только из-за выгорания. Он боялся стать равнодушным, боялся, что однажды перестанет любить Кибо. Поэтому он держал обострённые чувства приглушёнными, включая только тогда, когда без них было не обойтись. Но сейчас его мысли были заняты другим: женщина в чёрном, о которой говорили солдаты, и то, что кто-то может контролировать перегретых. Он прокручивал это в голове снова и снова и на секунду отвлёкся. Этого хватило, чтобы перегретый оказался ближе, чем нужно. Дыхание частое, влажное. Скрежет когтей по асфальту. Тварь двигалась внутри разрушенного магазина. Рен замедлил шаг и вытащил мачете из ножен на поясе, широкое лезвие, потёртая рукоять, верный спутник всех патрулей. Пробуждённых долго тренировали в академии, и он знал: без атакующей способности нужно компенсировать оружием. Обострённые чувства нарисовали картинку: один, крупный, раньше был мужчиной. Запах жжёного сахара означал пирокинез. Рен чувствовал движение противника, его дар позволял улавливать малейшие изменения в позе, в напряжении мышц, но с перегретыми это работало хуже. Их туши двигались непредсказуемо, ломано, без человеческой логики. Поэтому он следил за руками: если тварь вскинет их, чтобы выпустить огонь, у него будет доля секунды. К таким тварям спиной поворачиваться было опасно, если он заметит движение, то может выжечь всё в области и привлечь внимание других перегретых, а тогда шансов выжить не будет. Нужно было подобраться ближе и ударить первым, пока он не заметил. Вошёл через разбитую витрину. Стекло хрустнуло. Перегретый повернул голову, раздался мокрый хруст позвонков. Чёрные глаза: ни белков, ни радужки, две дыры в черепе. Челюсть отвисла, обнажая дёсны, тёмно-серые, в трещинах. Влажный звук из горла. Пальцы скрючены, кожа на костях серая, натянутая, местами лопнувшая. Такие глаза Рен видел десятки раз, к ним нельзя привыкнуть, но он перестал отводить взгляд. Тварь не бросилась сразу, уставилась на него, голова чуть наклонилась, как у собаки. Перегретый когда-то был человеком, и что-то внутри него ещё помнило. Это длилось секунду, затем голова резко дёрнулась обратно, зрачки расширились, раздался звук, похожий на вдох перед криком. Бросилась. Рен уклонился влево, следя за руками. Когти полоснули рукав, три полосы, ткань разошлась. Тварь начала разворачиваться для новой атаки, и в этот момент Рен увидел замах, рука пошла вверх, чтобы ударить сверху. Он шагнул вперёд, сокращая дистанцию, и рубанул мачете по шее. Лезвие вошло глубоко, но не перебило позвонки с первого удара. Тварь зарычала, дёрнулась, из раны хлынула тёмная густая кровь. Рен ударил ещё раз, вкладывая весь вес, и голова перегретого отделилась от плеч. Туша рухнула на пол, задёргалась и затихла. Рен выпрямился. Дыхание сбилось. Вытер мачете о лохмотья твари и убрал в ножны. Ладонь горела от волдырей. Он уставился на плечо, когти прошлись глубоко, ткань пропиталась кровью. Рана не маленькая, придётся идти в лечебку. Он прислушался, расширив обострённые чувства на полную. Тишина. Ни запаха, ни движения. Больше никого поблизости не было.
— Повезло, что всего лишь один. Я не чувствую здесь больше присутствия перегретых.
Развернулся и пошёл обратно к КПП, держась тени зданий.
КПП. Двое солдат на посту. Сато стоял у входа, сжимая винтовку, и когда увидел Рена, рукав разорван, весь в крови, повязка обуглена, он отшатнулся. Не от страха, от неожиданности. Рен прошёл мимо, и Сато услышал, как второй солдат шепнул: «Опять этот, со способностями, вечно раненый приходит». Сато ничего не ответил, только проводил Рена взглядом. В штабе командир выслушал молча. Снял очки. За пятьдесят, седой, глубокие морщины у глаза. Левый рукав формы подоткнут под ремень, руки не было по локоть. Потёр переносицу, левая щека дёрнулась.
— Опять раненый.
— Перегретый был в здании. Я не успел доложить по рации, он оказался слишком близко. Пришлось действовать.
— Ты понимаешь, что если бы ты его не убил, он мог выйти на группу расчистки? А они даже не знали бы, что он там. Ты должен был сначала сообщить, чтобы военные приготовились, чтобы гражданские покинули периметр. А ты полез в ближний бой.
Рен молчал. Командир был прав, он не доложил по рации, нарушил протокол.
— Эх, Рен. Вечно вы, пробуждённые, самовольничаете. Иди в медпункт. На три дня отгул даю.
В коридоре у входа стоял Тоору. Курил, прислонившись к ржавой трубе. Волосы зачёсаны назад, глаза спокойные, сигарета между большим и указательным. До этого он говорил с командиром, и тот слушал его вежливо и внимательно. Увидел Рена, кивнул, как другу.
— Живой?
— Вроде. Плечо только задело.
Тоору затянулся сигаретой.
— Слышал, тебя одного отправили на зачистку. Не густо.
Рен знал, кто такой Тоору. Правая рука Кэндзи, второй по значимости в Резонансе, человек, который в одиночку держал конфликт между пробуждёнными и солдатами в узде. Не самый лучший собеседник для раненого патрульного, хотелось поскорее закончить этот разговор.
— Перегретый с пирокинезом. Если бы я побежал, он бы меня поджёг за секунду. Шансов не было. Но я не успел доложить по рации, он слишком близко оказался. Боялся, что он меня услышит, если включу рацию.
— Тогда тебе крупно повезло, что ты выжил. У тебя же обострение чувств. Странно, что ты его не использовал.
Рен на секунду замер. Это была личная информация, Тоору читал его досье.
— Забыл про способность, — повторил Тоору, и в его голосе мелькнуло что-то, чего Рен не уловил. — Тебе нужно быть осторожнее. А то так долго не протянешь. Слышал, ты часто ранения получаешь.
Рен понял: Тоору знает. Знает, что он не использует силу. Врать не имело смысла.
— Я учту, — сказал он коротко.
Тоору размял плечи, потушил сигарету об стену и пошёл по коридору.
Рен вернулся из медпункта. Ему наложили швы на плечо, когти прошлись глубоко, но кость не задели. Врач сказал, что повезло. Рен не ответил. Он думал о разговоре с Тоору. «Тебе нужно быть осторожнее. А то так долго не протянешь». Тоору знал, что он не использует силу, знал его досье, знал, сколько раз он был ранен. И этот взгляд, спокойный, изучающий, как будто Тоору смотрел на него и делал какие-то выводы. Чем он его так заинтересовал? Он вошёл в свою комнату. Старая кровать с пружиной, которая упиралась в спину. Стол у края комнаты, на нём карта Токио с отметками. Рядом с картой висела фотография Кибо. Он повесил её там специально, чтобы видеть каждый день, чтобы помнить, зачем он всё это делает. Он лёг на кровать и закрыл глаза. Сон пришёл быстро, тяжёлый, обрывочный: свет под кожей, чей-то голос.
Он проснулся среди ночи в холодном поту. Ладони горели, и он разглядывал их, не понимая, что это, остатки кошмара или что-то ещё. Это было странно, такого раньше не случалось. Он сел на кровати. Фотография всё ещё висела рядом с картой. Он глядел на неё, старая, помятая, с надписью на обратной стороне, которую он знал наизусть: «Любовь на веки вечные».