Тренировочный зал освещали две тусклые лампы, и их дрожащий свет ложился на старые маты и металлические балки вдоль стен, выхватывая из темноты трещины в бетоне и ржавчину на перекладинах. Рюдзи стоял, скрестив руки на груди, правая всё ещё на перевязи, потому что плечо ныло после драки, а левая в свежих ожогах. Шрам через бровь блестел в тусклом свете, когда он обводил взглядом Аки и Харуки.
— Вот мне, конечно, не повезло с вами двумя. Если бы не наказание Кэндзи из-за драки в баре, меня бы тут не было. На вас без слёз не посмотришь.
Рюдзи достал фляжку с самогоном, выпил.
— Вам повезло, что я буду вас тренировать. Сделаю из вас настоящих бойцов.
Аки хмыкнула.
— То есть мы твоё наказание?
— Именно. — Рюдзи ткнул пальцем в Аки. — Ты четыре года пила и пряталась за спину отца. — Палец двинулся к Харуки. — Ты боишься собственной тени, и твоё тело дерётся само, пока ты ссышься от страха. Через неделю вы должны перестать быть обузой. Вопросы?
Аки опустила голову.
— Я надеюсь, у меня получится перестать быть обузой.
Рюдзи закрыл фляжку, убрал в карман, глядел на Аки.
— Вот такой настрой мне нравится. А ты, Харуки, что скажешь?
Харуки мялся, нервно трогал старые часы на верёвке.
— Я постараюсь. Правда. Просто когда я вижу опасность, тело реагирует быстрее головы, и я делаю то, чего боюсь больше всего, нападаю. Я слышал, что вы одни из самых сильных в отряде.
Рюдзи его перебил.
— Я слабее только Кэндзи. Остальные слабаки по сравнению со мной.
Аки с удивлением глядела на него.
— А я слышала, что Рэйко с тобой одной силы.
Рюдзи нахмурился, с презрением посмотрел на Аки, опять достал флягу и сделал большой глоток.
— Умеешь ты настроение испортить с утра пораньше. Ладно, хватит болтать. Начали. Аки нападай. Харуки защищайся. Если через десять секунд никто не упадёт, вы оба моете полы в штабе.
Аки шагнула вперёд, а Харуки попятился, нервно сжимая и разжимая пальцы.
— Я не могу драться с девушкой.
— Она не девушка. Я её лично обучал драться, так что она от тебя мокрого места может не оставить.
Харуки с удивлением посмотрел на Аки, а она улыбнулась и ударила широко, с замахом, как человек, который знает, как бить, но слишком давно не тренировался и слишком много пил. Харуки дёрнулся в сторону, тело сработало само, он оказался у неё за спиной и замер в полной растерянности. Аки развернулась и ударила снова, на этот раз чище, короче, без лишнего замаха. Харуки опять ушёл, легко и быстро, будто его тело знало то, чего не знала голова, и снова замер в шаге от неё, не пытаясь атаковать.
— Бей! — рявкнул Рюдзи. — Ты что, танцуешь с ней? Ты ушёл, бей в ответ! Какого чёрта ты замираешь?
— Я не могу! — выкрикнул Харуки, и его голос сорвался. — Я боюсь! Я боюсь ударить человека!
Рюдзи тяжело выдохнул, потёр переносицу здоровой рукой и пробормотал что-то про бесполезных новобранцев, которые боятся собственных рук, а потом перевёл взгляд на Аки.
— А ты? Ты что, забыла, что у тебя тоже есть способности? Эмпатия, мать твою. Ты можешь чувствовать, куда он двинется. Используй это.
Аки замерла, опустив кулаки, на её лице мелькнула неуверенность, смешанная с давней, застарелой тревогой.
— Я боюсь использовать способность.
— Чего? — Рюдзи уставился на неё. — Ты о чём?
— Я боюсь, — повторила она тише. — Боюсь, что если начну использовать её слишком часто, то стану как они. Как те, кто потерял себя. Я видела их, пробуждённых, которые уже не люди. Они смотрят сквозь тебя и не чувствуют ничего. Я не хочу стать такой.
Харуки, всё ещё тяжело дыша после уклонений, поднял голову и посмотрел на Рюдзи. В его глазах был тот же вопрос, который он не решался задать.
— Это правда? — спросил он тихо. — То, что говорят про выгорание? Что способности выжигают из тебя всё человеческое? Я тоже этого боюсь. Я каждую ночь думаю: вдруг однажды я перестану бояться? Вдруг перестану чувствовать? И тогда что от меня останется?
Рюдзи посмотрел на них обоих, сначала на Аки, потом на Харуки. Его лицо, обычно жёсткое и насмешливое, на секунду стало другим, усталым. Он сел на мат, вытянул ноги и отхлебнул из фляжки, прежде чем заговорить.
— Ладно. Слушайте. Вы хотите знать правду, я скажу что знаю. Такое случается. Но не со всеми. Солдатам со способностями от этой ноши никуда не деться. Перегретые не дают нам передышки. Мы должны защищать то, что осталось от человечества. Те, кто использует силу очень часто, со временем теряют себя. Они получили способность и вынуждены были использовать её снова и снова, потому что по-другому не выжить, пока не выжгли из себя всё человеческое. Радость. Грусть. Сопереживание. Всё, что делало их людьми. А потом они смотрят на близких и не чувствуют ничего. Просто пустота.
Он помолчал, вертя фляжку в пальцах.
— У нас в отряде есть один такой. Хидэки зовут. Он так часто использовал свою способность, что потерял себя насовсем. Он не чувствует ни радости, ни горя, ни злости. Он помнит, что любил жену, но не помнит, как это, любить. Он помогает людям по памяти, а не по зову сердца. Потому что сердца у него больше нет. Только долг.
Рюдзи поднял глаза на Аки и Харуки.
— Я и по себе замечаю. И по ребятам в отряде. Каждый понемногу теряет что-то от человеческого. Кто-то способность сопереживать, радоваться мелочам. Кто-то умение плакать, когда теряет друзей. Мы все здесь понемногу выгораем, нравится вам это или нет. Это наша новая действительность.
Он сделал ещё глоток и убрал фляжку в карман.
— Я не знаю, дар это или проклятие. Честно. Иногда мне кажется, что проклятие. Иногда, что единственное, что не дало нам сдохнуть в первый год. Но по-другому не выжить. Без способностей мы бы все уже были мертвы. Поэтому я тренирую вас. Не чтобы вы стали машинами для убийства. А чтобы вы могли защитить себя и тех, кто рядом. И чтобы не выгорели раньше времени, как Хидэки. Потому что если вы будете бояться своей силы, она вас сожрёт. Если будете использовать её с умом, она вас сохранит. Поняли?
В зале повисла тишина. Аки смотрела в пол, переваривая услышанное. Харуки мял в пальцах ремешок старых часов.
— Я поняла, — сказала Аки наконец. — Я попробую.
— Я тоже, — тихо добавил Харуки. — Попробую не бояться. Хотя бы попробую.
Рюдзи кивнул, поднялся с мата и хлопнул в ладоши.
— Вот и отлично. А теперь за работу.
Они встали друг напротив друга. Аки прищурилась, на этот раз правда пытаясь почувствовать не просто эмоции, а движение, намерение, тень удара, которая ещё не родилась, но уже зрела в мышцах Харуки. Харуки сжал кулаки и на этот раз правда пытался не думать, просто позволить телу делать то, что оно умеет.
Аки шагнула вперёд и ударила коротко, без замаха, целясь в корпус. Харуки ушёл влево, легко и быстро, и тут же выбросил руку вперёд. Аки качнулась вправо, потому что почувствовала его движение за мгновение до того, как кулак пошёл вперёд. Удар прошёл мимо.
Харуки замер с открытым ртом.
— Я попал?
— Нет, — сказала Аки, и в её голосе звенело удивление. — Не попал.
Рюдзи поднял голову и посмотрел на них с интересом.
— А вот это уже неплохо. Очень неплохо. Ты почувствовала его?
— Кажется, да. Я знала, куда он ударит. Не увидела, просто знала.
— Вот это и есть эмпатия в бою, — сказал Рюдзи. — Ты же не просто эмоции читаешь, ты намерения чувствуешь. Он ещё только думает, куда ударить, а ты уже знаешь. Как телепатия, только глубже. Продолжайте. Ещё сто раз, и, может, выживете в первом бою.
— Сто?! — хором спросили оба, и их голоса слились в один возмущённый вопль.
— Я сказал сто. Работайте.
Он отошёл к стене и сел на старый мат, вытянув ноги и прикрыв глаза, потому что правое плечо ныло, но он не подавал вида. Только достал фляжку и сделал ещё глоток, поменьше.
Аки посмотрела на Харуки, Харуки посмотрел на Аки. Она потирала плечо, то самое, куда он мог бы попасть, но улыбалась, впервые за тренировку.
— Ты правда увернулась.
— Сама в шоке.
— Я рад, что не попал.
— В бою никто не извиняется. — Она усмехнулась. — Ты ужасный человек.
— Это ты меня научила.
Она встала в стойку. Харуки вздохнул и поднял кулаки. Рюдзи, не открывая глаз, хмыкнул и подумал, что, может быть, через неделю у них будет шанс. Время покажет, но с ними не скучно.
Рен проснулся поздно, без задания, без патруля и без вызова. Он лежал на кровати и уставился в потолок, чувствуя, как пружина упирается в спину, а вода стучит в трубах где-то за стеной. Повязка почернела полностью, только по краям оставалась тонкая серая кайма, которая тоже уходила с каждым днём. Когда он коснулся края, ткань была холодной, не от пота, а от того, что сидело внутри. Холод Мию теперь жил не только в нём, но и проступал наружу. Он вспомнил лёд, который покрыл ладонь после возвращения из бара, и подумал, что сила Мию никуда не ушла, он просто научился с ней жить. Он встал и вышел в тоннель. Воздух был спёртым и тёплым, кто-то стирал вручную и развешивал бельё над проходом, капли падали на плечи прохожих, но никто не возмущался. В баре горели две лампы, и их свет дрожал на стенах. Бармен протирал стойку старой тряпкой, а в углу несколько солдат спорили о чём-то вполголоса, размахивая руками, но не доходя до драки. В луже пролитого пива отражался тусклый свет, и где-то под потолком гудела вентиляция. Бармен за стойкой, лысый и с полотенцем на плече, с руками в ожогах от самогонного аппарата, поднял голову, увидел Рена и хмыкнул.
— О, а вот и наш герой. Вы тут в прошлый раз такой погром устроили с Рэйко и Рюдзи, что я всю ночь стекло выметал. Но я не в обиде, Кэндзи прислал своих, помогли всё починить.
Бармен взял стакан, налил самогона и пододвинул Рену. Рен машинально полез в карман за крышками, но бармен выставил ладонь.
— Нет, нет. Я не беру денег с отряда Кэндзи. Правило такое завёл с первого дня. Вы, может, и не помните, но это вы нас всех защищаете. Я всего лишь наливаю. Так что убери.
Рен помедлил, потом кивнул и убрал крышки. Он подумал о том, что деньгами это теперь можно было назвать с большой натяжкой. В первые дни катастрофы, когда от городов остались лишь руины, а всё, что можно было разграбить, разграбили за неделю, люди ничего умнее не придумали, как сделать валютой крышки от банок и бутылок. Самогон стоил две крышки, сигареты три, патроны шли по совсем другому курсу, но это был уже не бартер, а стратегический ресурс. Рен помнил, как поначалу это казалось безумием, а теперь он сам носил крышки в кармане и даже не задумывался об этом. Бармен отошёл к другому концу стойки, а Рен остался сидеть, глядя в мутный стакан, где самогон был таким же горьким, как и мысли, от которых он пытался сбежать.
Дверь открылась, и вошёл Тоору в чистой форме, с застёгнутым воротником и зачёсанными назад волосами. Он увидел Рена, подошёл и сел напротив, не спрашивая разрешения. Бармен налил ему, не дожидаясь заказа.
— Ух ты, кто к нам пожаловал. Давно я тебя здесь не видел.
— Да вот, Рена искал, поговорить хотел.
Тоору сел за стойку и выпил залпом стакан.
— Ну что, теперь ты в нашей команде.
Рен уже допил свой стакан и посмотрел в сторону Тоору.
— Да, очень рад стать частью вашей команды. Рюдзи устроил мне очень радушный приём.
— Слышал, Кэндзи был в ярости, попросил найти тебя и извиниться за Рюдзи. Но я так понимаю, вы после этого сдружились?
— Не считая того, что мы чуть не убили друг друга, да, мы сдружились.
Тоору засмеялся.
— С Рюдзи по-другому не бывает.
Повисла пауза. Рен смотрел в пустой стакан, а Тоору, не отрываясь, не сводил глаз с Рена.
— Кэндзи рассказал мне, — нарушил тишину Тоору, — про твою вторую способность, про то, что случилось с Мию. Я не мог уснуть после того разговора, но не потому что мне стало страшно, а потому что я сам такой же. У меня ведь тоже есть вторая способность, синий огонь, который проснулся в церкви, когда Кэндзи был в опасности. Я даже не понял, что это такое, пока не увидел его своими глазами. Эта сила вырвалась наружу сама, я её не контролировал, и мне показалось, что она просто ждала своего часа.
Рен поднял глаза и удивился. Он думал, что Кэндзи не станет никому рассказывать о его тайне, а теперь выясняется, что Тоору тоже обладает второй способностью. В голове у Рена пронеслась мысль: может быть, Тоору тоже умеет вытягивать души, и очень странно, что всё это случилось в одно и то же время. Сначала Рен хотел разозлиться, но быстро осознал, что Тоору правая рука Кэндзи и его друг с первых дней катастрофы. Раз Кэндзи доверил ему такую тайну, значит, на то были веские причины.
— Синий огонь, — задумчиво повторил Рен. — И ты совершенно не представляешь, как он работает?
Тоору покачал головой.
— Понятия не имею. В тот момент Кэндзи мог погибнуть, и эта сила вырвалась сама собой. Я до сих пор не понимаю, что это было.
Рен замолчал, переваривая услышанное. Две вторые способности, пробудившиеся в один день, на разных заданиях, в ответ на смертельную угрозу, не могли быть простым совпадением. Внутри у него засела смутная тревога, которую он пока не мог объяснить.
— Ты не обязан ничего мне рассказывать, — пожал плечами Тоору, — но если захочешь, я умею слушать. Кэндзи доверяет тебе, а я доверяю Кэндзи, значит, и тебе тоже.
Рен молчал очень долго. Он понимал, что до этого не рассказывал свою тайну никому, кроме Кэндзи, но Кэндзи был командиром, а Тоору, которого он видел каждый день на протяжении нескольких лет, умел держать баланс между военными и пробуждёнными, и солдаты его искренне уважали. Рен замечал, как спокойно и без высокомерия Тоору говорит с людьми, и это заставляло думать о нём как о хорошем человеке.
— То, что я сейчас скажу, — тихо произнёс Рен, — знает только Кэндзи.
Тоору молча кивнул, и тогда Рен продолжил:
— Когда я убил Мию, я вытянул из неё не только силу и лёд, но и её воспоминания, её страх, её боль. Всё это теперь навсегда внутри меня, потому что моя способность не взрывы, а поглощение. Я забираю души тех, кого убиваю.
Тоору слушал, не отводя взгляда и не перебивая.
— Ты понимаешь, что это значит? — спросил Рен, и его голос дрогнул. — Я ношу в себе её прошлое, знаю, где живёт её муж, помню запах её дома и имя её сына, но я ничего не могу с этим сделать. У меня теперь не две, а три способности.
Тоору помолчал, пытаясь осознать масштаб услышанного.
— Воу, то есть сейчас у тебя уже три способности, включая ле...
Рен резко оборвал его, не дав договорить.
— Ты не понял, — сказал он, качая головой. — Помимо её силы, во мне теперь живёт её страдание. Я помню всё, и хорошее, и ужасное, и боюсь, что если так пойдёт дальше, я просто перестану понимать, кто я такой на самом деле.
— Звучит очень страшно, — тихо ответил Тоору. — Как я понимаю, это случилось случайно, и ты не хотел этого?
Он поднял на Рена глаза, ожидая ответа.
— Эта способность срабатывает только тогда, когда я чувствую, что умру, — признался Рен.
Тоору посмотрел в свой пустой стакан и задумчиво повертел его в пальцах. В этот момент дверь распахнулась, и в бар вошёл молодой парень с нашивкой штаба. Он быстро оглядел зал, нашёл глазами Рена и Тоору и коротко кивнул.
— В штаб. Срочно. Вы оба.
Рен встал из-за стойки и бросил короткий взгляд на Тоору.
— Никому ни слова.
— Никому, — эхом подтвердил Тоору, и они вместе вышли в коридор.
Бар постепенно пустел. Аки и Харуки вошли через несколько минут после ухода Рена и Тоору, оба взмокшие после тренировки. Харуки всё ещё потирал плечо, Аки выглядела уставшей, но довольной. Они сели за тот же стол, где только что сидели Рен и Тоору. Бармен молча поставил перед ними два стакана. Харуки подвинул свой стул чуть ближе к Аки, не вплотную, но заметно.
— Ну что, — сказала Аки, поднимая стакан, — за то, чтобы не выгореть раньше времени.
— За это можно. — Харуки чокнулся с ней, но смотрел при этом не на стакан, а на неё, и улыбнулся чуть дольше, чем нужно. Сделал глоток. — Знаешь, о чём я думаю?
— О том, как Рюдзи орёт?
— И об этом тоже. — Он помолчал. — О Рене. Мы с ним ходили в патруль, я там чуть не обделался, а он даже не замедлился. Вытащил мачете и пошёл на эту тварь, будто это обычный вторник. А потом бах, и нет твари. Я вообще не понял, что это было.
Аки усмехнулась.
— Я тоже видела. Стояла там же, с открытым ртом. А теперь его в элитный отряд берут.
— К отцу твоему?
— Ага. Видимо, папа тоже понял, что он необычный.
За соседним столиком, который они не заметили сразу, сидела Юми. Она услышала имя Рена и повернула голову.
— Вы про Рена? — спросила она.
Аки обернулась, бросила короткий взгляд на Харуки, просто потому что он сидел рядом. Харуки заметил этот взгляд и на секунду замер, не зная, что с ним делать.
— Вы его знаете? — спросила Аки у Юми.
Юми слабо улыбнулась.
— Кого-кого, а Рена я знаю хорошо. С первого дня ему задания выдаю, как и многим. Слышала, его в отряд взяли. Надеюсь, там он себя не потеряет. Но, учитывая, как долго и упорно он ищет свою пропавшую жену... — она покачала головой. — Может, это его и держит.
Харуки уставился в свой стакан.
— Четыре года. Это сильно.
В баре стало тихо. Где-то в углу кто-то перебирал струны гитары, но никто не пел. Харуки коснулся руки Аки, коротко, почти случайно, и тут же отдёрнул, сделав вид, что ничего не было. Аки заметила, но ничего не сказала. Просто сделала глоток самогона и спрятала улыбку в стакане.
В штабе уже были все: Кэндзи, Рюдзи, Рэйко и Хидэки собрались вокруг большого стола с картой Токио. Красные линии на карте змеились через весь город, но теперь, после уничтожения церкви, патрули докладывали, что сектора стали тише. Рюдзи сидел неподвижно, шрам через его бровь блестел в тусклом свете, пока он, с руками в ожогах, смотрел на дверь. Хидэки, застыв с прямой спиной в застёгнутой форме, вглядывался в карту, но ничего там не читал, он просто глядел сквозь бумагу отсутствующим взглядом. Рэйко стояла у двери кабинета, засунув перчатки за пояс, и внимательно слушала, изредка поглядывая на Кэндзи. Дверь открылась, и в штаб вошли Рен и Тоору, один с мрачным лицом, второй, как обычно, спокойный и собранный. Тоору молча занял своё место в углу и закурил сигарету, а Рен остановился у стены, скрестив руки на груди. Кэндзи поднял голову, его лицо казалось серым от усталости, пустой рукав был подоткнут под ремень, а повязка снова сползла, но он этого не замечал.
— У нас большая проблема, — начал он глухо, обводя всех тяжёлым взглядом. — Перегретые перестали появляться в секторах. Раньше их было немало, патрули докладывали о них каждый день, а сейчас за последние два дня ни одного не заметили. Кто-то собирает их. После церкви мы знаем, что ушла Юки и с ней как минимум два десятка сильных особей. Возможно, она взяла контроль на себя. Мы не знаем, сколько их теперь, и понятия не имеем, где они прячутся, но они определённо готовятся нанести удар.
Он сделал паузу и опёрся здоровой рукой о край карты.
— С этого дня вводится постоянное дежурство, увеличиваем число разведчиков, и никто не выходит на поверхность без сильной поддержки. Я лично возглавлю поисковые группы.
Рюдзи хмыкнул и покрутил здоровой рукой зажигалку.
— Постоянное дежурство. Солдаты после церкви поверили, что скоро выйдем на поверхность. А тут снова усиление.
Тоору в углу затянулся сигаретой, выпустил струйку дыма и спокойно посмотрел на Рюдзи.
— Займусь этим. Поговорю с командирами подразделений, объясню ситуацию. Люди поймут, они же видели, что творилось на улицах последние полгода. Если есть шанс, что кто-то снова собирает армию перегретых, лучше перестраховаться сейчас, чем хоронить потом.
Кэндзи кивнул, а Рэйко шагнула вперёд.
— Такаси может помочь, — сказала она. — Он четыре года был рядом с ними, знает их убежища и повадки. Я говорила с ним вчера, он согласен рассказать всё, что знает.
Кэндзи перевёл взгляд на карту.
— Хорошо. Сегодня поговорю с ним лично.
— Вопросы есть? — спросил он, но в ответ была лишь тишина.
Когда все вышли, Кэндзи попросил Тоору остаться. В пепельнице тонкой ниткой дымился окурок, а где-то в трубах всё так же монотонно стучала вода, отсчитывая секунды, которых ни у кого не было.
— Присаживайся, — сказал Кэндзи.
Тоору сел напротив и внимательно посмотрел на друга, чувствуя, как невыносимая усталость лежит на его плечах.
— Как думаешь, мы справимся? — тихо спросил Кэндзи.
— Справимся, — ответил Тоору. — Мы всегда справлялись.
Кэндзи кивнул, хотя в глубине души знал, что это не совсем правда, но сейчас ему необходимо было услышать эти слова именно от Тоору.
— Ситуация серьёзная, — сказал Кэндзи, понизив голос. — После церкви все выдохнули, и я их понимаю. Но эта тишина на поверхности мне не нравится. Мы не знаем, сколько перегретых у Юки и где она прячется. Если она ударит сейчас, когда люди расслабились, будет плохо.
— Я знаю, — ответил Тоору. — Пройдусь по казармам, поговорю с людьми. Они поймут. После всего, что было, никто не хочет повторения.
— Мне нужно, чтобы ты их успокоил. Не напугал, а именно успокоил. Скажи, что мы просто перестраховываемся, пока не найдём их.
— Сделаю.
Кэндзи снова кивнул, а потом глядел на Тоору с тем теплом, с каким смотрят на друга, с которым прошли через многое.
— Тот синий огонь в церкви. Мы договорились вернуться к этому разговору. Я много думал.
Тоору поднял глаза.
— Я тоже. И мне неспокойно. Четыре года у меня была одна способность, обострённые чувства. Я знал её вдоль и поперёк. А теперь ещё и это. И я не знаю, откуда оно взялось.
— Рен рассказал мне почти то же самое. Что его вторая способность появилась в ответ на смертельную угрозу. Что он сам не понял, как это вышло. А теперь и ты. В отряде только у двоих есть вторая способность, у тебя и у Рена. Вы оба думали, что умрёте, и оба получили новую силу.
— Значит, это и есть ключ, — сказал Тоору. — Страх смерти. В тот момент, когда ты уже не надеешься выжить, что-то внутри ломается и открывается.
— Меня другое беспокоит. — Кэндзи потёр переносицу. — Если за одну способность платишь человечностью, то что бывает, когда их две? Ты что-нибудь чувствуешь? Что-то меняется?
Тоору посмотрел на свою раскрытую ладонь.
— Пока нет. Но я до сих пор ощущаю его под кожей. Как будто оно ждёт. И это неприятно.
— Если заметишь что-то, скажи мне. Сразу.
— Договорились.
Кэндзи помолчал, а потом признался:
— Я хотел спросить у тебя кое-что ещё. Рэйко позавчера призналась мне в любви. Я даже не знаю, что мне теперь с этим делать.
Тоору посмотрел на него с теплотой.
— А чего ты сам хочешь?
— Я не готов. — Кэндзи запнулся. — После смерти Наоми я, наверное, вообще не способен на это. Но она всё время рядом, уже четыре года, и я не знаю, заслуживаю ли я такого.
— Вы бы хорошо подошли друг другу, — мягко сказал Тоору. — Я видел, как Рэйко на тебя смотрит все эти годы. Ты заслуживаешь счастья, Кэндзи, и Аки бы тебя поняла. Она сейчас взялась за голову, Рюдзи её тренирует, и она уже делает успехи. Ты просто не даёшь себе права принять то, что жизнь может измениться к лучшему. Но не стоит забывать, что у нас сейчас огромная проблема в виде армии перегретых. Может, сейчас не лучшее время для этого разговора, но когда всё закончится, просто попробуй.
Кэндзи поднял на него взгляд и вдруг почувствовал, что говорит с единственным человеком, которому можно сказать что угодно и это не обернётся против тебя.
— Ты действительно так думаешь?
— Я всегда буду рядом, ты же знаешь.
Тоору улыбнулся на прощание и вышел из кабинета. Кэндзи остался сидеть и смотреть на закрытую дверь, всё ещё чувствуя тепло его руки на своём плече. Ему вдруг подумалось, что за эти годы он так привык к этому теплу, что почти перестал его замечать.
Рэйко стояла в коридоре у двери кабинета и видела, как Тоору вышел, тёплый, спокойный, с полуулыбкой, кивнул ей и пошёл по коридору ровными размеренными шагами. Она проводила его взглядом, глубоко вздохнула и вошла в кабинет. Кэндзи стоял у стола, перебирая бумаги, и поднял голову, когда она закрыла за собой дверь.
— Ты давно здесь?
— Нет. Пару минут.
Кэндзи повернулся к ней, и пустой рукав качнулся.
— Я долго думал над твоими словами. Скоро мы пойдём на поиски тех, кто собирает перегретых, и, возможно, кому-то из нас придётся погибнуть в этой битве. Я бы хотел быть честным с тобой, потому что я давно заметил, как ты на меня смотришь. Но я не знаю, хорошая ли идея пробовать строить отношения в такое время.
Рэйко подошла ближе, но между ними всё ещё оставался шаг, один шаг.
— Ты прав, — сказала она спокойно. — Время не самое лучшее. Но оно никогда не будет лучшим, Кэндзи. Четыре года мы живём в этом аду, и если ждать подходящего момента, можно не дождаться ничего. Я не прошу тебя забыть Наоми. Я не прошу тебя быть счастливым прямо сейчас. Я просто хочу, чтобы ты знал: когда ты будешь готов, я буду рядом. Не как боец твоего отряда. Как та, кто любит тебя.
Кэндзи глядел на неё долго, и в его лице что-то дрогнуло, не броня, которую он носил все эти годы, а что-то глубже, усталость, которая наконец нашла выход.
— Я не знаю, сколько мне нужно времени, — сказал он тихо. — И я не знаю, смогу ли я когда-нибудь быть тем, кого ты заслуживаешь.
Она сделала этот шаг, приблизилась и коснулась его здоровой щеки. Кэндзи вздрогнул, не от холода, от неожиданности, и потом ответил. Их поцелуй был тихим и осторожным, как будто оба боялись сломать то, что только что построили. Рэйко отстранилась первой, поправила перчатку и посмотрела Кэндзи в глаза.
— Давай обязательно выживем в этой битве и проведём время вместе после всего этого. Обещай мне.
Кэндзи посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего она не видела уже очень давно, не уверенность командира, а простая человеческая надежда.
— Обещаю.
Рэйко вышла в тихий коридор, прислонилась к стене и закрыла глаза, чувствуя, как щека всё ещё горит от его прикосновения. Она не улыбалась, но что-то внутри стало легче.
Ночью на северном периметре двое солдат стояли на посту: один курил, и огонёк его сигареты был единственным живым пятном в темноте, второй дремал, прислонившись к бетонной стене. Они вышли из темноты без звука, трое перегретых: один с усилением тела, второй с пирокинезом, третий с магнетизмом, элита Исаму. Тот, что с магнетизмом, вырвал арматуру из руин и метнул её в первого солдата. Тот не успел даже вскрикнуть, прут пробил его насквозь и впечатал в бетонную стену. Второй побежал, споткнулся, упал и попытался ползти, но перегретый с пирокинезом ударил в спину, и запах горелой плоти смешался с оборвавшимся криком. Тревога, сирена, крики. Через три минуты прибыли Тоору и Хидэки. Перегретые не ушли, они ждали. Тот, что с усилением, бросился на Тоору, и тот встретил его синим пламенем, но тварь горела и продолжала бежать, так что Тоору пришлось отступить, пригнуться и ударить снова, прицельно в голову, и только тогда она рухнула. Второй, с пирокинезом, атаковал Хидэки, огонь пошёл против земли. Хидэки выбросил стену, но жар прошёл сквозь неё. Он не дрогнул, с пустым лицом опустил землю под ногами перегретого, заставил его провалиться по пояс и сжал. Тварь взвыла, а Хидэки смотрел, не отводя глаз. Третий, тот, что с магнетизмом, вырвал ещё арматуру и метнул в Тоору, который ушёл в сторону, полагаясь на обострённые чувства. Прут пролетел мимо, вонзившись в бетонную стену. Хидэки шагнул вперёд, но перегретый с магнетизмом уже отступал, не убегал, а отходил методично, прикрываясь обломками, и через несколько секунд исчез в темноте. Тоору стоял, глядя в темноту, куда он ушёл.
— Разведка. Они проверяют нас.
Хидэки не ответил. Он стоял над телами погибших солдат, двое молодых из последнего призыва. На одном ещё тлела форма, второй лежал с открытыми глазами. Лицо Хидэки не выражало ничего. Тоору знал, что он выгорел почти полностью, что он не чувствует ни жалости, ни гнева, просто пустоту, которую не пробить ничем.
— Жаль этих ребят, — сказал Тоору. — Хорошие были солдаты.
Хидэки ничего не ответил, просто стоял и смотрел на мёртвых. Тоору отвёл взгляд, и ему стало не по себе, не от ран, не от боя, а от этой без эмоциональности, от того, как человек может стоять над телами и не чувствовать вообще ничего.
Кибо стояла у иллюминатора, но тело ей не принадлежало. Архитектор внутри говорил с Советом, семь фигур с семью огнями застыли полукругом, и их сияния пульсировали в унисон, как сердце, которое бьётся раз в столетие. Золотой слушал внимательнее остальных, и его огонь был самым ярким, самым древним.
— Она всё ещё здесь, — передал Архитектор. — Её душа сопротивляется. Я думал, что перерождение сотрёт её, но этого не случилось. Она держится за воспоминания, за образ человека, которого любит, и это даёт ей силы. Я чувствую, сейчас она может попытаться перехватить контроль. Если она начнёт использовать силу и устанет, я смогу забрать тело обратно, и на этот раз надолго. Но пока я слишком слаб, чтобы давить на неё постоянно.
Золотой помолчал, его огонь пульсировал медленно.
— Ты хочешь, чтобы мы позволили ей уйти?
— Я хочу, чтобы вы были готовы. Она попытается сбежать на Землю. Вы можете попробовать её удержать, но я не уверен, что у вас получится. Её душа сильнее, чем мы предполагали. Отпустите её. Она растратит силы, и я верну контроль.
— Мы поняли. Приготовились.
Архитектор замолчал, и в этот момент Кибо ударила изнутри, не физически, глубже, схватившись за образ, за воспоминание, за запах и тепло, за лицо Рена, размытое, но живое. Она держалась за него, как за единственное, что осталось настоящим. Тело вздрогнуло. Архитектор отступил на секунду, на один удар сердца, и Кибо перехватила контроль. Рука дёрнулась, и телекинез вырвался сам, прямо в сторону Архитекторов. Они выставили блок одновременно, невидимая стена приняла удар, но от столкновения двух сил по кораблю прошла мощная отдача. Волна воздуха ударила во все стороны, разбрасывая осколки и заставляя огни Архитекторов дрогнуть. Они попытались создать вокруг неё стены, чтобы запереть, но Кибо успела раньше, направила телекинез вниз и пробила дыру в полу, которая разверзлась прямо под ногами. Не раздумывая ни секунды, она прыгнула в эту дыру и понеслась вниз, в сторону Токио. Энергия души пронизывала всё вокруг, она была везде, в пустоте, в свете, в темноте. Кибо чувствовала её каждой клеткой, а грудь не требовала воздуха, и холод космоса не касался кожи, потому что тело Архитектора не подчинялось законам человеческой плоти. Она летела туда, где они с Реном виделись в последний раз. Архитекторы не преследовали. Золотой смотрел в дыру, которая уже начала затягиваться, и его огонь пульсировал медленно.
— Долго она не продержится, — прозвучала мысль Архитектора, который теперь говорил из глубины. — Как только растратит силы, я верну контроль. Так что ждите. Она вернётся сама.
Земля приближалась слишком быстро, но телекинез подхватил её, и она полетела туда, где они с Реном виделись в последний раз. Она опустилась на землю в обгоревшем платье и с саднящим плечом, но стояла. Вокруг были они, элитный отряд Исаму, десять сильных перегретых, которые заметили её, замерли на секунду, как звери перед прыжком, и бросились. Она попыталась заговорить, остановить их, но они не слышали и не могли слышать, и тогда она сильно взмахнула рукой. Сила вышла из-под контроля, вся, до капли. Телекинез ударил с такой мощью, что земля под ними просела и разошлась огромной воронкой, а перегретых сплющило и впечатало в землю, превратив в бесформенную массу, как будто небо обрушилось на них всем своим весом. Исаму видел всё через разум улья, смотрел глазами своих воинов и успел разглядеть женскую фигуру в светлом платье за мгновение до того, как связь оборвалась. Только образ, и тишина. На земле осталась воронка, глубокая, с рваными краями. Кибо упала на колени, понимая, что не хотела этого, что просто хотела пройти и найти Рена, увидеть его лицо и сказать, что она жива. Но сил не осталось, ни физических, ни тех, что давал Архитектор. Она выложилась полностью. Архитектор внутри открыл глаза, и теперь он был сильнее. Кибо растратила всё, что у неё было, и контроль перешёл к нему мягко, как гаснет свеча. Она отодвинулась вглубь, в темноту, не в силах больше сопротивляться. Последнее, что она увидела, восток, где был Рен. Не успела. Архитектор поднял тело в воздух, оглядел воронку и полетел обратно к кораблю, где дыра в корпусе уже затянулась, а Архитекторы ждали. Он опустился на пол Зала Совета. Теперь это был уже не человек, и глаза его светились золотом, а лицо было спокойным и чужим.
— Она истощила себя, — произнёс он вслух, и его голос звучал иначе, глубже, древнее. — Я вернул контроль. И пока она не восстановится, тело моё. Но у меня есть план. Совет замер. — Мы знаем, что Создатели где-то на Земле. Трое. И мы больше не можем ждать, пока они пробудятся сами. Никто из вас не может спуститься без риска, контакт с людьми снова вызовет хаос. Но я другое дело. Этот сосуд, — он коснулся груди, — дал мне понимание людей. Я знаю, как они мыслят, чего боятся, на что надеются. И я могу ходить среди них, не причиняя вреда. Я лично спущусь на Землю и найду носителей, пока не стало слишком поздно.
Золотой долго молчал, его огонь пульсировал медленно.
— Это нарушает все наши законы. Мы никогда не вмешивались напрямую.
— Законы были созданы для цикла, который работал. Цикл сломан. Если мы будем ждать, мы потеряем всё.
Совет безмолвствовал, а Архитектор в теле Кибо стоял неподвижно, ожидая ответа.
Исаму покачнулся, когда десять сильных погасли одновременно, как свечи на ветру. Он видел это их глазами, женщину с неба, свет, тишину, а потом воронку в земле. Он закричал, и крик вырвался из десятков глоток одновременно. Все перегретые в туннелях, руинах и подвалах, кто был частью улья, вздрогнули и закричали вместе с ним. Это не был крик боли, это был крик потери. Каждое тело, которое он потерял, было частью его самого, не солдаты, не слуги, части его плоти. Он стоял на вершине холма в теле Юки, и тело содрогалось от потери. Жена Такаси, сросшаяся с его рукой, дёргалась в конвульсиях, а трое сильных вокруг замерли, чувствуя только эхо его ярости, которая прокатывалась по улью как судорога. Десять элитных особей, не просто пешки, это были те самые перегретые, которых он собирал полгода, ещё до падения церкви. Каждый из них был сильнее тех, кто сражался с Кэндзи у церкви. Он отправил их уничтожить блокпосты, первую линию обороны Резонанса, чтобы расчистить путь для основного удара, и они исчезли в один момент, от одной женщины. Он прокручивал последние мгновения снова и снова, её лицо, светлое платье, вспышку. Она была сильнее Кэндзи, сильнее всех, кого он знал, как божество, спустившееся с небес. Раньше он бы испугался, но страх остался в прошлой жизни. Теперь было другое, холодный, расчётливый голод улья. Он не хотел её убить, он хотел её заполучить. Если такая сила вольётся в улей, он станет непобедим. Ни Кэндзи, ни весь Резонанс не смогут его остановить. Она ключ, идеальное оружие. Но сначала нужно понять, что она такое, где её границы, как к ней подступиться. Мысленный приказ разлетелся по улью мгновенно: идите на восток, найдите место, где она ударила, изучите всё, следы, воронку, запах, я должен знать, с чем имею дело. Двое с усилением и один с телекинезом двинулись в темноту. Исаму остался на холме один, если не считать жены Такаси, что дёргалась на его руке, и сотен перегретых внизу, что всё ещё смотрели на него. План атаки на блокпосты рухнул в один миг, десять элитных, которых он собирал полгода, исчезли. Но взамен он узнал о существовании силы, которая превосходит всё, что он мог вообразить. Он глядел на восток. Женщина с неба была где-то там, и он найдёт способ сделать её своей.