Камера Такаси находилась в дальнем конце Резонанса. Когда-то здесь хранили инструменты для ремонта путей, теперь переделали под тюремный блок: одна лампа под потолком мигала через равные промежутки, и в этом ритмичном подмигивании было что-то гипнотическое. У стены лежал тонкий матрас, в углу стояло ведро, а на бетонном полу темнели царапины от когтей. Такаси сидел, прислонившись спиной к стене, руки скованны тяжёлыми браслетами из металла, усиленными чьей-то способностью. Шрамы на запястьях побелели, свежих царапин не было. Он не спал, думал, и мысли его были тяжелее цепей. Дверь открылась, и вошла Рэйко. В одной руке миска с рисом, в другой кружка воды. Повязка на руке посвежее, сменила недавно, под глазами тёмные круги. Двигалась медленно, будто каждый шаг отдавался в голове. Поставила миску на пол, придвинула кружку, выпрямилась и на секунду замерла, прижав пальцы к виску. Такаси поднял голову, глаза красные, не от слёз, от усталости.
— Я надеялся, когда сдамся, не буду сидеть в тюрьме.
— Да ты мне помог тогда. Я доложила Кэндзи, но он хочет с тобой лично поговорить. Думает, что ты шпион.
Она говорилa тише обычного, не из сочувствия, голова болела. Такаси заметил, какая она побитая.
— Ты выглядишь хуже меня.
— Вчера был тяжёлый день.
— Ты пила.
— Ну, после победы все пили.
Такаси улыбнулся. Рэйко хотела сказать что-то ещё и вдруг побледнела. Лицо сменило цвет с бледного на зеленоватый. Она резко отвернулась, прижала ладонь ко рту, секунду стояла неподвижно, борясь с собой, потом глубоко вздохнула. Обошлось. Такаси смотрел без насмешки, с пониманием. Рэйко выпрямилась, посмотрела на него, взгляд ледяной, несмотря ни на что.
— Одно слово кому-то, и я скажу, что ты не сдавался вообще.
— Мне некому рассказывать, так что не переживай.
Она смотрела на него, он не отводил взгляд.
— Моя семья, жена, дочка. Они были в подвале церкви.
Рэйко глубоко вздохнула, приходя в себя, голос стал ровнее.
— Большую часть перегретых и самого Исаму убили в бою, но девушка в балахоне и большое количество перегретых сбежало.
Такаси удивлённо посмотрел на неё.
— Значит, он мёртв, но Юки убежала? И перегретые бежали за ней?
— Да, вроде они бежали за ней.
— Странно, — сказал Такаси. — Если Исаму умер, то скорее всего перегретые убили бы Юки из-за потери контроля Исаму.
— Поэтому Кэндзи хочет с тобой поговорить. Ты мог убить меня там, на перекрёстке, — сказала она. — Но ты замешкался. Ты уже тогда понимал, что Исаму тебе лжёт.
Такаси поднял глаза, в них не было ни злобы, ни надежды, только усталость.
— Я не мог просто сбежать из церкви и бросить свою семью. Я боялся, что Исаму будет использовать их как оружие. Мию и Юки давно тронулись умом, в них мало что осталось от человека. Я просто ждал удобный момент, чтобы уйти от них. Когда увидел, как тебя ранили той способностью, понял, что Исаму послал нас на верную смерть, чтобы избавиться от нас.
Рэйко кивнула. Она не собиралась его вербовать, просто пришла проведать, покормить. Сама ещё не отошла от вчерашнего: голова гудела, во рту как будто кошки сдохли. Но он был живой, и он сдался. Этого достаточно.
— Обещаю, что Кэндзи скоро поговорит с тобой и ты выйдешь из этой дыры. Прости, что приходится тебя держать здесь.
Такаси ничего не ответил. Рэйко развернулась.
— Надеюсь, еда тебе понравится.
Вышла, дверь закрылась.
Где-то далеко от Резонанса, за пределами города, на вершине холма стояла фигура в чёрном балахоне. Когда-то у этого тела было имя, Юки, теперь в нём жил Исаму. Он смотрел на руины завода внизу, на сотни перегретых, что стояли в темноте заброшенных цехов. Кэндзи думает, что убил его, церковь разрушена, но это неважно. Он смог сбежать, сохранив душу и способность в теле Юки, теперь у него есть всё, что нужно. Вокруг простирались руины старого завода, трубы торчали в небо, как гнилые зубы, и ветер гулял между ними, завывая на разные голоса. В цехах царила темнота, ни огня, ни тепла, только сырость. Перегретые не нуждались в свете. Они стояли в этой темноте, сотни неподвижных фигур, глядящих в одну точку. Их глаза горели собственным светом, тусклым, больным, как умирающие звёзды. Дыхание сливалось в низкий гул, похожий на далёкий прибой, который никогда не достигает берега. Когда тело Исаму погибло в церкви, его душа не исчезла. Она уже была в теле Юки. Он перенёс себя в неё в тот момент, когда Кэндзи и Тоору пошли в атаку. Они убили пустую оболочку. Способность, которую он получил при жизни, контроль над перегретыми, осталась с ним и после смерти. Вместе с душой она перетекла в каждого, кого он контролировал. Теперь он мог переносить себя между ними, сознание, сила, воля, всё это путешествовало по улью, как кровь по венам. Армия росла быстро. Теперь, когда он сам стал перегретым, поиск новых особей стал простым и быстрым. Ему не нужно было охотиться или подавлять чужую волю. Перегретые не агресировали на перегретых. Он просто подходил к ним в теле Юки или в любом другом теле улья, касался, и они вливались в общую сеть, становясь его частью. За те часы, что прошли после бегства из церкви, армия пополнилась десятками новых особей, разбросанных по руинам Токио. С каждым часом их становилось больше. И чем больше тел вливалось в улей, тем яснее он понимал то, о чём раньше только догадывался. Способности не были просто мутацией плоти. Они жили в душе. Перемещаясь между телами своей армии, он научился чувствовать их, не как оружие, не как инструменты, а как отпечатки, оставленные в душах перегретых. Проходя через каждого, он видел, какая сила скрыта внутри. Пирокинез, телекинез, усиление. Одни были яркими и мощными, другие тусклыми, едва тлеющими. Он перетекал из одного тела в другое, как вода переливается из чаши в чашу, и с каждым переносом знал о своей армии больше. И в какой-то момент он нашёл то, что искал. Один из перегретых обладал способностью притягивать плоть к плоти, сращивать тела в единый организм. Слабый, почти бесполезный в бою, он никогда не выделялся среди остальных. Но Исаму, проходя через него, почувствовал его силу и понял: это ключ. Он вернулся в тело Юки и протянул руку к жене Такаси. Когда-то у неё было имя, когда-то Такаси держал её за руку, а не за цепь. Теперь она стояла перед ним, пустые глазницы, хриплое дыхание. Она не узнала ту, кем стала её бывшая сестра по вере. В ней тоже была сила, пирокинез, мощный, почти неконтролируемый. Когда-то Такаси сдерживал её пламя своим, теперь оно дремало в перегретом теле, ждало. Плоть соприкоснулась с плотью, и началось, не боль, не жжение, а что-то другое, чему нет названия на человеческом языке. Кожа на руке Юки стала мягкой и податливой, как воск над огнём. Кожа жены Такаси ответила тем же. Две способности, притяжение плоти и пирокинез, сплелись в один узел, и воздух вокруг них задрожал от напряжения. Способность перегретого, которую он теперь направлял через себя, стягивала их тела вместе. Две фигуры становились одной, медленно, неумолимо, как два дерева, что прирастают корнями в темноте и уже никогда не смогут разделиться. Он не издал ни звука, не отшатнулся. Симбиоз начался. Трое других стояли рядом, элитные особи из церкви. Один с телекинезом, воздух вокруг него дрожал. Двое с усилением, их тела были как скалы. Они смотрели. Он чувствовал их, не как слуг, как части себя, которые ещё не приросли. Церковь была только началом, маленький храм, маленькая паства. Теперь он собирал настоящее тело, из плоти, из силы, из способностей, разбросанных по сотням носителей. Он обратит каждого человека в Японии в перегретого. Один общий разум, одна воля. Мир без страха, без боли, без потерь. Мир, где никто не хоронит своих детей, где все одно.
— Мы вернёмся, — прорычал он голосом, что когда-то принадлежал Юки. — И мы подарим им единство.
Сотни голов повернулись к нему одновременно. Сотни глаз вспыхнули в темноте. Он смотрел на них и не видел врагов, видел себя, разделённого на сотни тел. Скоро их станет больше. Скоро весь остров будет им, а потом весь мир.
Корабль висел на орбите, не отражал света, не издавал звуков, и был невидим для всех приборов, которые ещё работали на мёртвой Земле. Радары молчали, спутники давно превратились в космический мусор, а те, что ещё вращались, смотрели в пустоту. Внутри было тихо, та особенная тишина, какая бывает только в космосе. Под потолком струилось холодное белое свечение, ровное и бесстрастное, как свет операционной лампы. Архитекторы стояли вокруг капсулы, семь фигур, высокие, выше людей на голову, может, на две. Пропорции тела почти человеческие: плечи, руки, длинные пальцы. Но лица не было, только глаза. Ни носа, ни рта. Лицо гладкое, без скул, без рельефа, чистый овал, как поверхность спокойной воды, ничего лишнего. Кожа с голубоватым отливом, будто фарфор, который никогда не обжигали. Глаза светились, у каждого своим оттенком: от пепельного до золотого. Ими они видели, ими же передавали мысли. И они были красивы. Не человеческой красотой, другой. Они были антропоморфны ровно настолько, чтобы человек узнал в них форму, и ровно настолько непостижимы, чтобы эта красота завораживала. Хотелось смотреть, не отрываясь, как на пламя или на звёзды. Одеяния, бело-прозрачные, с золотистым отливом, не были ни тканью, ни металлом, ни энергией. Что-то между, что-то, чему нет названия. Они струились, как вода, и застывали, как лёд. Ни швов, ни складок. Одежда казалась продолжением тела, или тело продолжением одежды, и уже невозможно было понять, где заканчивается одно и начинается другое. Верховная раса, те, кто когда-то были рядом с богами. Архитекторы не нуждались в пище и воде. Энергия души пронизывала всё вокруг, она была везде, в пустоте, в свете, в темноте. Они питались ей напрямую и жили так тысячи лет. Над головами пульсировали огни, пепельные, светлые, и один золотой. Когда-то, в начале всего, были Создатели. Первые. Никто не знает, откуда они пришли, они просто были. Они создали Архитекторов, как детей, как продолжателей. Архитекторы почитали Создателей как богов и родителей. Но Создатели предусмотрели большее. Архитекторы не размножались привычными способами, их души перерождались в новых телах так же, как и создатели. Им нужен был сосуд, податливый, живой. И тогда Создатели создали людей по своему образу и подобию, как послушный сосуд для переселения души после смерти. Люди должны были подчиняться и принимать в себя души умирающих Архитекторов, продолжая их род. Но что-то пошло не так. В людях проснулась свобода воли, то, чего Создатели не предусмотрели. Души людей перестали быть просто сосудами, они стали самостоятельными. Архитекторы не могли контролировать тех, кто больше не подчинялся. Они сочли людей бракованным продуктом и покинули Землю. Тогда Создатели создали другую расу, не здесь, в другом месте. И основная часть Архитекторов ушла в цикл перерождения вместе с Создателями. Раз в три тысячи лет они возвращаются. Создатели в носителях с ярко выраженным одним из трёх аспектов, Архитекторы в телах, что способны принять их суть. Но в прошлом цикле что-то пошло не так. Создатели потеряли половину своей силы во время перерождения. Они были слишком ослаблены и не смогли создать новую расу. Другого пути не оставалось, только люди. Они знали, что этот цикл будет на Земле, и готовились к нему. На корабле остался лишь Совет, тридцать три Архитектора, самых сильных, самых стойких. Они не входили в общий цикл, их задача была иной: следить за перерождениями, ждать. Когда Создатели возрождались, Совет погружался в долгий сон. Когда цикл завершался, они пробуждались первыми, чтобы встретить Создателей, чтобы помочь остальным Архитекторам найти свои сосуды. Когда Архитекторы вернулись на Землю, чтобы начать цикл, их контакт с людьми спровоцировал появление перегретых. И в тот же момент они почувствовали яркую вспышку энергии там, где была Кибо. В ней начал пробуждаться Архитектор. Когда душа Архитектора пробуждалась в теле любого создания, требовалось время, чтобы перерождение завершилось. Стазис ускорял этот процесс. Они спустились за ней немедленно, забрали на корабль и поместили в стазис. Четыре года Кибо провела в стазисе. Четыре года Совет ждал. Архитектор внутри неё молчал, и только теперь, когда цикл подошёл к решающей точке, началось пробуждение.
— Почему не все? — спросила Кибо. — Если контакт был со всеми, почему только часть стала перегретыми?
Видение в её голове, медленное, как вода сквозь пальцы: свобода воли, она у всех разная. У кого-то душа была гибкой, она выдержала. У кого-то жёсткой, как стекло. Первый аспект, злость и гордость, был сильнее других и ломался первым. Те, в ком он доминировал, потеряли баланс. Остальные устояли, не потому что были лучше, просто их души оказались чуть более устойчивыми, чуть более свободными. Но Архитекторы не знали, что будет дальше. Один контакт уже разрушил мир. Что случится, если они попробуют снова? Они не могли предсказать, и эта неопределённость сковывала их. Кибо была другой. В ней уживались две души, человеческая и Архитектора, что скоро переродится. Она могла находиться рядом с людьми без риска, могла говорить с ними и стала возможным ключом к ускорению перерождения и поиском создателей. Но среди них не было согласия. Совет разделился. Одни считали, что привычный порядок нарушен безвозвратно. Всё шло не так, как должно. Перерождение задерживалось. Люди гибли. Цикл, который они хранили тысячелетиями, дал сбой, и они не знали, как это исправить. Эта неопределённость давила на них. Их огни были пепельными, цвет тревоги и отстранённости. Другие верили. Они искали перерождения Создателей, ждали, когда души достигнут порога и смогут принять их знание. Они смотрели на Землю с надеждой, холодной, расчётливой, но надеждой. Их огни были светлыми. Золотой огонь принадлежал тому, кто возглавлял Совет. Он был самым старшим среди Архитекторов. Не выбирал сторону. Ждал, наблюдал и принимал решения, когда молчание становилось опасным. Двое из Совета стояли поодаль от остальных, пепельный и светлый. Их сияния пульсировали в разном ритме. Пепельный послал видение: Земля, люди, толпа с пустыми глазами, перегретые, они рвут друг друга на части. Кровь на асфальте, крики, хаос. А рядом другие, те, кто ещё держится. Они прячутся в тоннелях, делят еду, хоронят мёртвых. Но их становится меньше, с каждым днём меньше. Архитекторы видели это, понимали, что люди вымирают, и ничего не могли с этим сделать. Светлый ответил иначе: та же Земля, среди руин, среди тысяч выживших три души, что горят ярче остальных. Они ещё не пробудились, но Светлый чувствовал их. Три носителя, три надежды где-то там, в темноте. Он не знал их лиц, не знал имён, знал только, что они есть. Пепельный не ответил. Его сияние потускнело, но дрожь осталась. Мысли передавались беззвучно. Золотой вспыхнул ярче. Архитектор шагнул к капсуле. Протянул руку, тонкую, с длинными пальцами, кожа бледная, с голубоватым отливом. Капсула открылась. Двое Архитекторов подняли Кибо телекинезом, осторожно, как летящее по ветру перо, и поставили на пол. Ноги дрожали, но она устояла. Светлое платье, то самое, что в день Пришествия, четыре года назад. Не выцвело, не состарилось. Стазис сохранил всё. Пепельные огни в дальнем углу дрогнули. Те, кто был против, они не двигались, но их страх чувствовался в воздухе. Они боялись её, боялись того, что она несла в себе. Пол был холодным, не металл, не камень, а что-то среднее, что-то, что никогда не знало тепла. Стужа поднималась по ногам, проникаla под кожу, но Кибо не падала. Она стояла спокойно, как будто всегда здесь была, как будто этот зал и этот холод были частью её самой. Свет падал отовсюду, отражался в зрачках, дробился на тысячи лучей, и она не понимала, где заканчивается сияние и начинается пространство. Зал был огромен, или ей это только казалось, может быть, он вообще не имел границ. Попыталась вспомнить, сколько времени прошло. Провал. Может, год, может, десять. Подняла голову. Архитекторы смотрели на неё, не двигались, не дышали, ждали.
— Кто вы такие? Где я нахожусь? Сколько я здесь?
Вспышка в голове, чёткая, как удар колокола: четыре года. Ты на корабле Архитекторов.
— Зачем вы забрали меня?
Новая вспышка: мы поместили тебя в стазис, чтобы ускорить перерождение Архитектора, но оно не завершилось. Твоя душа не вошла в цикл перерождения. В тебе уживаются две души, человеческая и Архитектора. Такого не случалось никогда. Мы не знали, что делать. Возвращать тебя на Землю было опасно. Мы ждали. И только теперь, когда цикл подошёл к решающей точке, он начал пробуждаться.
Ответ пришёл не сразу. Архитектор с золотым сиянием послал видение: люди, толпы людей, а потом души, тысячи душ, они мерцали в темноте, как угли в костре. Некоторые горели ярче, некоторые едва тлели.
— Душа. Вы ждали, пока души достигнут порога, пока кто-то из нас станет достаточно сильным, чтобы начать цикл перерождения.
Не вопрос, догадка. Архитектор не подтвердил, не опроверг.
— Во мне есть то, что вы ищете?
Нет. В тебе перерождается Архитектор. Но помимо него в твоём теле твоя собственная душа. Две души в одном сосуде. Такого не случалось никогда.
Кибо почувствовала, как внутри что-то шевельнулось. Тот, кто жил в ней, кто смотрел её глазами. Она вспомнила день, когда небо стало фиолетовым. Рен был рядом, он терял сознание. Вспышка, луч ударил от него. Она почувствовала, как тело обожгло теплом, а потом темнота. Она тоже потеряла сознание. Очнулась уже когда её поднимали вверх, холодный свет, чужие руки, и Земля уходила вниз.
— Вы видели его? — спросила она тихо.
Видение, размытое: мужчина лежал без сознания. Мы не вмешивались, мы не знали, кто он.
— Что будет, когда тот, кто внутри меня, проснётся?
Архитектор молчал долго. Его огонь пульсировал медленно, как сердце, которое бьётся раз в минуту. Потом видение, тяжёлое, как камень, брошенный в воду: перерождение почти завершилось. Архитектор уже пробудился. Мы не знаем, что случится с тобой, когда он возьмёт контроль.
Кибо прижала ладонь к груди, туда, где всегда чувствовала тепло. Оно появилось в тот день. Она помнила ту вспышку. Он отключился, она потеряла сознание следом. А потом тепло осталось с ней на все четыре года. Она не знала, что это, но оно грело так, будто он был рядом.
— Я не хочу исчезать. Я хочу найти Рена.
Золотой огонь погас. Архитектор не ответил, но и не отказал.
Кибо подошла к иллюминатору. Стекло было холодным и прозрачным, ни царапины, ни пылинки, идеальная гладь, за которой висела Земля. Она смотрела на планету и не узнавала её, та, что когда-то была голубой и живой, теперь казалась серой, подёрнутой дымкой, как глаз, затянутый катарактой. Архитектор с золотым сиянием встал рядом. Его присутствие давило на плечи тяжестью. Она смотрела на Землю, но глаза были уже не совсем её. Тот, кто сидел внутри, тоже смотрел, ждал. Где-то там, в руинах Токио, ходил человек, которого она любила. Если он ещё жив. Если он всё ещё ищет. Внутри поднималось спокойствие, чужое, глубокое. Архитектор в ней не боялся. Он был частью этого корабля, этой вечности. Но под его спокойствием бился её собственный страх. Не за себя, за Рена. За то, что она больше никогда его не увидит. Никогда не обнимет. Никогда не поцелует. За то, что он мог умереть за эти годы, так и не узнав, что она была здесь, над ним, в нескольких сотнях километров пустоты. А потом её глаза изменились. Тепло в груди погасло, сначала медленно, потом резко, как за хлопнувшаяся дверь. Лицо стало бесстрастным и чужим. Архитектор внутри взял контроль, медленно, как вода заполняет сосуд, капля за каплей, пока не останется ни одного пузырька воздуха. Кибо ещё была там, где-то глубоко, но тело больше ей не принадлежало. Та, что когда-то была Кибо, повернула голову и посмотрела на Совет. Глаза, только что бывшие её, теперь светились золотом, холодным, древним, нечеловеческим светом. И тогда он заговорил, не голосом, мыслью. Видения потекли в сознание всех, кто был в зале, древние, тяжёлые, как камни, что падают в воду и не достигают дна. Перерождение завершилось.