За час до сбора Рен вышел из своей комнаты. В тоннелях творилось то, чего он не видел никогда за все четыре года: женщины тащили детей в нижние ярусы, мужчины бежали с оружием, старики сидели у стен и молились. Весь Резонанс гудел, как растревоженный улей. Кэндзи объявил приказ ещё затемно: все солдаты выдвигаются на поверхность, женщины и дети готовятся к эвакуации в нижние ярусы, к дальним тоннелям, куда не достанет ни один перегретый, если оборона падёт. Гражданским мужчинам раздавали арматуру, заточенные трубы, всё, чем можно драться. Оружие ушло военным, потому что они шли в атаку. Только пятистам из пятнадцати тысяч досталось хоть какое-то стрелковое оружие, остальные держали в руках монтировки и самодельные копья. Десять пробуждённых остались защищать Резонанс вместе с гражданскими, все остальные уходили наверх. Рен шёл сквозь этот хаос и видел лица. Молодой парень с монтажкой в руках, лет семнадцать, не больше, стоял у стены и тяжело дышал, а рядом женщина, видимо его мать, держала его за плечо и что-то шептала. Он кивал, но глаза были пустыми. Чуть дальше мужчины выстраивались в очередь за оружием, которого на всех не хватало. Кто-то молчал, кто-то ругался вполголоса. Тревога висела в воздухе, не та, что бывает перед обычным патрулём, а предчувствие конца. Люди перешёптывались: «Слышал? Солдаты все уходят. И нам оружие выдали. Это всё. Это последний бой». Рен слышал эти слова снова и снова и понимал их. Тысячи перегретых, такого не было никогда. Но люди всё равно шли, не потому что были храбрыми, а потому что выбора не было. Позади оставались семьи, дети, старики, те, кто не мог драться. Если не встать сейчас, всё, конец. Рен поправил повязку и пошёл дальше.
Таро сидел в мастерской и глядел на лампу, ту самую, которую починил накануне. Она горела ровно, без мерцания, и этот ровный свет теперь казался насмешкой. Он заменил перегоревший провод, перебрал контакты, а через час должен был взять ржавый лом и идти защищать Резонанс. За стеной гудели генераторы, люди бежали по коридорам. Он слышал топот, крики, плач. Женщины уводили детей в нижние ярусы, мужчины поднимались наверх с оружием, а он сидел и глядел на лампу. Сорок три года, офис, бумаги, чай в пластиковом стаканчике. До Пришествия он никогда не держал в руках оружия и не думал, что когда-нибудь придётся. Но сегодня все мужчины Резонанса должны были встать, даже те, кто никогда не дрался, даже те, кто боялся. Час назад он отвёл дочь в нижний ярус. Мина, шесть лет, худенькая, с тёмными волосами, перехваченными резинкой, которая скоро порвётся, сидела на матрасе в переполненной комнате, прижимая к груди старую куклу без одной руки. Он опустился перед ней на колени.
— Папа, ты куда?
— Мне нужно наверх. Ненадолго.
— Ты вернёшься?
— Конечно. Я всегда возвращаюсь.
— А мама не вернулась. Ты точно не уйдёшь, как она?
Он замолчал. Жена погибла в первый год, перегретые прорвались в сектор, где она работала. С тех пор были только он и Мина. Каждый день он просыпался, шёл в мастерскую, чинил проводку, генераторы, лампы, всё, что можно было починить. Не ради Резонанса, а ради неё, ради того, чтобы у неё был свет, чтобы можно было как-то зарабатывать на жизнь. Мина, наблюдая за работой отца, давно поняла: люди здесь отдают себя полностью делу, но ничего не получают взамен.
— Я вернусь, — сказал он. — Обещаю.
Она посмотрела на него. В её глазах не было слёз, она давно научилась не плакать. Она просто кивнула и прижала куклу крепче. Он поцеловал её в макушку и вышел, а в коридоре прислонился к стене. Руки дрожали. Он не хотел умирать, хотел, чтобы лампа горела дальше, хотел, чтобы Мина не осталась одна. Он встал, отложил отвёртку и взял из угла старый ржавый лом, тяжёлый, но надёжный. Он не был солдатом, не был пробуждённым, но он был здесь. Он вышел в коридор и встал в строй.
Кадзуо стоял в общем зале и ждал. Он был из тех, кто ещё чувствовал, пока, но с каждым месяцем всё слабее. Час назад он прощался с женой. Юми стояла в дверях их крошечной комнаты, бывшей подсобки, перегороженной брезентом. Она держала его за руки и смотрела в глаза, и в этом взгляде было всё, что он уже не мог почувствовать.
— Ты вернёшься?
— Да.
— Ты всегда так говоришь. А потом приходишь, и я вижу, что ты смотришь на меня как на чужую. Как будто я для тебя просто человек в комнате. Не жена. Не любимая. Просто кто-то.
Он не знал, что ответить. Она была права. Ещё год назад он бы обнял её, прижал к себе, сказал что-то глупое, чтобы она улыбнулась. Сейчас он просто стоял и смотрел. Видел её слёзы и знал, что она боится, но не чувствовал этого. Чужие эмоции уходили первыми. Он заметил это давно. Сначала перестал чувствовать боль друзей, потом радость, теперь страх жены. Он ещё помнил, как это, сопереживать, но само чувство ушло, осталось только знание.
— Я люблю тебя, — сказала она.
— Я тоже тебя люблю, — ответил он.
Юми смотрела на него, и по щеке скатилась слеза. Она не ответила. Она видела его лицо, спокойное, ровное. Слова были правильными, но она знала: он сказал их по памяти, не по чувству. Она прижалась к нему крепко, в последний раз. Он чувствовал тепло её тела, но внутри было тихо, ни нежности, ни грусти, ни желания обнять в ответ. Просто тишина. Она отстранилась, вытерла слезу, поправила ворот его куртки машинально, как делаla всегда перед патрулём, и отошла. Он вышел и не обернулся, не потому что не хотел, а потому что не чувствовал, что это важно, хотя знал, что должен обернуться. Он шёл по тоннелю к общему залу и видел то же, что и все: женщины тащили детей в нижние ярусы, дети плакали, мужчины бежали с оружием, старики сидели у стен и молились. Весь Резонанс был охвачен животным ужасом и неопределённостью того, что будет дальше. Кадзуо смотрел на это и ничего не чувствовал. Он понимал, что должен бы испытывать тревогу, или горе, или хотя бы сострадание, но внутри было тихо. Просто тишина. Теперь он стоял в общем зале и глядел на выгоревших, на Хидэки, Танаку, Ямамото, и думал, что вот его будущее и что ещё пара месяцев, и он перестанет даже стараться. Он попытался вспомнить, когда в последний раз испытывал злость, или радость, или боязнь за себя, но не смог. Только тишина. Вокруг собирались люди, те, кто ещё чувствовал, и те, кто уже нет, все вместе в последнем бою.
Тоору шёл по коридору, проверяя посты перед сбором. Мальчик следовал за ним на шаг позади. Прошло несколько дней с тех пор, как Тоору вытащил его из церкви, и за это время мальчик начал приходить в себя: взгляд стал осмысленнее, плечи уже не дёргались от каждого громкого звука. Поначалу он вообще не разговаривал, просто сидел в углу, прижимая к груди старую книгу с вырванными страницами, которую Тоору нашёл где-то в руинах и принёс ему в первый день. Сначала мало что говорил, после того как понял, что в церковь он больше никогда не вернётся, он начал говорить. После случившегося ему всегда снятся кошмары по ночам, а про то, что было в тот день, он не рассказывает из-за страха. Тоору узнал, как они жили в церкви: впроголодь, на остатках того, что приносили последователи Такаси и Мию. Мальчик рассказал про мать, которая до последнего верила Исаму, про отца и брата, которых держали на цепи в подвале, про то, как однажды утром все исчезли, а он спрятался в шкафу. И про женщину в чёрном балахоне, про Юки, которая всегда была рядом с Исаму. Мальчик ему нравился. Не как подопечный, как сын, которого у него никогда не было. Тоору видел в нём себя много лет назад: потерянного, оглушённого, но не сломанного. Он не собирался сдавать его в приют. Если они оба переживут этот бой, он хотел бы оставить парня рядом. Они шли молча, пока Тоору не заговорил первым.
— Как ты? Приходишь в себя?
Мальчик пожал плечами.
— Я всё пытаюсь свыкнуться с тем, что я больше не в церкви. Что родителей нет. Они всегда были рядом, а теперь... — Он запнулся. — Я уже принял, что отец и брат стали перегретыми. К этому я как-то привык ещё там, в подвале. Но мама... она была человеком. До самого конца. А потом я увидел её среди них. С пустыми глазами. Она тоже стала перегретой.
Тоору остановился и глядел на него.
— Она была человеком, а потом стала перегретой? Прямо у тебя на глазах?
Мальчик кивнул. Глаза у него заблестели, но он не заплакал, просто смотрел в пол и часто моргал. Тоору опустился перед ним на колено.
— Прости, что приходится спрашивать об этом. Мы живём не в простое время. Мир перевернулся с ног на голову. Ты помнишь, каким он был четыре года назад? Сколько тебе тогда было?
— Восемь. — Мальчик поднял глаза. — Я плохо помню. Только обрывки. Солнце. Парк. Как мама смеялась. Больше ничего.
Тоору стало не по себе. Восемь лет. Полжизни этот ребёнок провёл в церкви, среди цепей и перегретых, а до этого четыре года нормальной жизни, которую он почти не помнит. Он положил руку мальчику на плечо.
— Твоя мама была человеком до конца. То, что с ней стало потом, это не её вина. И не твоя. Ты понял?
Мальчик кивнул, всё ещё глядя в пол. Тоору встал, поправил воротник формы, и они пошли дальше. До сбора оставалось совсем немного.
Тоору собрал пробуждённых в отдельном тоннеле. Свет ламп дрожал на бетонных стенах, и тени пробуждённых казались длиннее, чем сами люди. Мальчик стоял у стены, в стороне, и смотрел на него. Тоору прошёл вдоль строя, заглядывал в глаза каждому, не как командир, а как равный.
— Я не буду вас обманывать. Там, наверху, будет ад. Тысячи перегретых. Сотни элитных. Многие из вас не вернутся. Но мы идём не умирать. Мы идём сражаться. За тех, кто внизу. За семьи. За детей. За всех, кто не может держать оружие.
Он остановился, и тишина стала плотной.
— Я знаю, что многие из вас уже ничего не чувствуют. Вы встали на пост, чтобы защищать людей, когда у вас ещё были чувства. Но за последний год многие из вас потеряли обычные человеческие эмоции, понимание грусти, печали, сострадания. Я это знаю. Но я также знаю, что многие из вас помнят, ради чего вы начали сражаться. Ради чего шли все эти годы на вылазки. Ради того, чтобы защитить близких и вернуть тот мир, что мы давным-давно потеряли. Вы многим уже доказали, что без вас здесь не было бы мира под землёй. Но сейчас у нас есть наконец-то шанс выйти из этой выгребной ямы и наконец-то почувствовать свежий воздух и лучи солнца. Мы сможем наконец-то вернуть всем нашим близким тот мир, который мы потеряли четыре года назад. Поэтому сегодня мы должны выстоять и сражаться так, как не сражались никогда.
Он обвёл взглядом строй.
— Я пойду первым и буду сражаться, пока могу стоять. Всё, о чём я прошу вас, помогайте солдатам, если видите их ранеными. Вы пробуждённые. Вы основная ударная сила. Но мораль среди солдат нужно поддерживать. Без них мы не выстоим. Так давайте сделаем это.
По тоннелю прокатился гул, не страх, не паника, а что-то среднее между рёвом и молитвой. Кадзуо стоял в третьем ряду и вдруг вспомнил лицо жены. Юми стояла в дверях их комнаты, плакала и спрашивала, вернётся ли он. Он сказал «да», он сказал это по памяти, но теперь, в этом тоннеле, среди гудящих голосов, он вспомнил, ради чего сражался все эти годы. Ради неё, ради того, чтобы она жила, ради того мира, который они потеряли. Он поднял руку и закричал вместе со всеми, не потому что хотел, а потому что тело помнило то, что разум давно потерял. Тоору кивнул им и направился к выходу. Мальчик догнал его у двери, и они вместе вышли в коридор.
Они остановились у КПП, где уже собирались женщины и дети для эвакуации в нижние ярусы. Тоору подозвал немолодого солдата из гарнизона, тот стоял у входа, проверяя списки.
— Этого парня под твою ответственность, — сказал Тоору. — Если что-то пойдёт не так, ты выводишь его в нижние ярусы вместе со всеми. Головой отвечаешь.
Солдат кивнул, взял мальчика за плечо, но Тоору жестом остановил его и отвёл мальчика на пару шагов в сторону. Опустился на колено, чтобы быть с ним на одном уровне, и застегнул воротник формы.
— Сегодня мне, скорее всего, придётся добить ту женщину, что была рядом с вашим главарём. Юки.
Мальчик глядел на него, и в его глазах мелькнул страх, не за себя, за Тоору.
— Это она делает из людей монстров. Я видел. Будь осторожнее.
Тоору замер. Он думал, что Юки просто собирает перегретых, как делал Исаму. Но создавать новых... Этого он не ожидал.
— Ты уверен? — спросил он тихо.
Мальчик кивнул. Тоору выдохнул и положил руку ему на плечо.
— Спасибо, что сказал. Это важно.
Мальчик вдруг шагнул вперёд и обнял его, коротко, неуклюже, как обнимают того, кого боятся потерять. Тоору на секунду замер, потом положил руку ему на спину.
— Я вернусь. Обещаю.
Мальчик отстранился и кивнул. Тоору встал, кивнул солдату и направился к общему залу. Мысли путались. Исаму контролировал перегретых, Юки их создавала. Но когда они пришли в церковь, у Исаму были чёрные глаза, он стал перегретым. Юки сбежала, и Рюдзи говорил, что её тело тоже выглядело как у перегретой. Значит, она тоже стала одной из них. Но если они оба перегретые, то почему после смерти Исаму перегретые продолжают стягиваться к ней, а не разбегаются? Возможно, дело куда опаснее, чем они думали. Надо срочно доложить Кэндзи.
Рюдзи обходил солдатские казармы. Он не говорил речей, просто шёл между коек, проверял оружие. Если ствол был грязный, молча возвращал и ждал, пока почистят. Если всё было в порядке, кивал. Он подошёл к Сато и Миямото. Сато сидел на койке, винтовка уже была в порядке. Рюдзи это оценил с первого взгляда.
— Твоя работа?
— Моя.
— Молодец. А ты, — он повернулся к Миямото, — чего дрожишь?
— Холодно.
— Да ты от страха сейчас обоссышься.
Миямото хотел что-то сказать, но осёкся и просто кивнул, глядя в пол.
— Не ссы, расхерачим этих тварей. Главаря мы уже убили, осталась только его сучка в балахоне. Главное, работать как команда и пробить эту орду. А не трястись, как крыса в норе. Понял?
— Понял.
Рюдзи хлопнул его по плечу и пошёл дальше. Миямото выдохнул, а Сато посмотрел на него.
— Он всегда такой?
— Я другим его никогда не видел. Сам же в баре бывал, точно его видел.
— А, точно, это же гроза бара. Я давно в бар не ходил.
— Вот это зря. Там часто много чего интересного происходит с его присутствием.
Кэндзи и Рэйко стояли в пустом коридоре у штаба. До сбора оставалось полчаса.
— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он. — Там, наверху, может случиться всё что угодно. Если я не вернусь...
— Замолчи, — оборвала она, и голос был тихим, но твёрдым. — Ты вернёшься. Мы оба вернёмся. Я ждала этого слишком долго, и просто так ты от меня не уйдёшь.
— Рэйко...
— Я не собираюсь терять тебя сейчас.
Она взяла его за руку, единственную, что у него осталась. Он посмотрел на их сплетённые пальцы и вспомнил Наоми, как держал её за руку раньше, когда ещё было две руки и мир не рухнул. Тогда он не смог её защитить. Но сейчас он будет драться, за Рэйко, за Аки, за всех. В конце коридора показались Хидэки и Такаси. Хидэки шёл ровным шагом, форма застёгнута, лицо безжизненное. Такаси шагал рядом, и когда они проходили мимо Кэндзи и Рэйко, он заметил их руки, сплетённые вместе. На его лице мелькнула тень улыбки, короткая, почти незаметная. Он ничего не сказал. Хидэки тоже ничего не сказал. Они просто прошли. Как только их спины скрылись за поворотом, Рэйко схватила Кэндзи за руку, притянула к себе и поцеловала, крепко, отчаянно, как будто в последний раз. Он ответил. Они стояли в пустом коридоре, прижавшись друг к другу, и весь мир за стенами перестал существовать. Она отстранилась первой, долго смотрела ему в глаза и ничего не сказала. Всё уже было сказано.
— Вместе, — сказал он.
— Вместе.
В главном зале было не протолкнуться: солдаты, пробуждённые, гражданские с оружием, все, кто мог держать винтовку или хотя бы арматуру. Воздух был спёртым от дыхания сотен людей, а свет ламп дрожал на лицах, делая их похожими на маски. Оружия не хватало, многим раздали самодельные копья и заточенные трубы. Кэндзи стоял на возвышении, рядом весь элитный отряд: Такаси, Рен, Рюдзи, Рэйко, Хидэки, Тоору. Он обвёл зал взглядом и заговорил без вступления.
— Юки собрала армию на старом заводе к востоку отсюда. Тысячи перегретых. Мы не будем ждать, пока они придут сюда. Мы выступаем первыми.
По залу прокатился гул, но Кэндзи поднял руку.
— План такой. Мы окружаем завод. Основной удар принимаем мы с атакующим отрядом. Солдаты прикрывают нас с флангов и не дают перегретым обойти. Гражданские и часть солдат с оружием остаются охранять периметр Резонанса. Все основные силы военных идут в бой. Аки и Харуки держат КПП, с ними будут гражданские, часть военных и десять человек со способностями. Если мы не вернёмся, вы последняя линия обороны.
Он замолчал, и тишина стала плотной.
— Мы победим. Не потому, что это легко. Потому что у нас нет выбора. Если мы не выйдем сейчас, они придут сюда. И тогда погибнут не только солдаты. Погибнут все. Ваши семьи. Ваши дети. Все, кого мы прятали под землёй. Мы остановим их там. На поверхности. Сегодня.
В первых рядах кто-то выдохнул, кто-то сжал кулак. Командир с дёргающейся щекой, тот самый, что когда-то отчитывал Рена за самовольство, стоял у стены и смотрел на Кэндзи. Он уже сдал пост, его люди теперь в колонне. Он оставался в Резонансе, без руки, без иллюзий, с ясным пониманием, что больше ничем не может помочь. Бармен из старого вагона стоял в дальнем углу, полотенце на плече, руки в ожогах от самогонного аппарата. Он записался в ополчение ещё вчера. Ему, как и многим гражданским, выдали заточенную трубу, винтовок на всех не хватило. Он держал её обеими руками и молчал.
Когда Кэндзи закончил речь и солдаты начали расходиться по позициям, Тоору остановил элитный отряд у выхода из зала. Кэндзи, Рен, Рюдзи, Рэйко, Хидэки и Такаси остались. Мальчика уже не было, он ушёл с солдатом к группе эвакуации.
— Есть кое-что, что вы должны знать, — сказал Тоору. — Мальчик рассказал мне перед уходом. Он видел это своими глазами. Юки может превращать людей в перегретых. Она касалась их, и они менялись. Это её способность.
Рюдзи нахмурился.
— Что за херотень? То есть эта тварь может любого из нас сделать перегретым? Прямо в бою?
— Если она коснётся кого-то из вас, вы можете не вернуться. В ближний бой с ней не вступать. Держать дистанцию.
Повисла пауза. Рэйко переглянулась с Кэндзи. Рен сжал кулак. Хидэки стоял молча, но на его застывшем лице что-то дрогнуло, не страх, а осознание. Такаси поднял голову. Его голос был глухим.
— Я не знал. Исаму никогда не говорил, на что она способна. Если бы я знал...
— Не удивлён, что ты не знал, — сказал Кэндзи. — Уверен, Исаму скрывал это и от тебя, и от Мию. Как и многое другое. — Он обвёл взглядом отряд. — То, с чем мы имеем дело, гораздо опаснее, чем мы думали. Нужно готовиться к худшему. Держим дистанцию. Я пойду первым.
— Нет, — Рэйко шагнула вперёд. — Мы все вместе пойдём.
Рен кивнул.
— Все вместе.
Рюдзи хмыкнул.
— Само собой.
Хидэки молча кивнул. Такаси выпрямился и посмотрел Кэндзи в глаза.
— Все вместе, — сказал он.
Кэндзи обвёл их взглядом, каждого по очереди, и кивнул. Сбор был окончен.
После сбора Аки нашла отца у выхода из зала. Лицо горело. Харуки стоял за её плечом, нервно теребил ремешок старых часов. Рядом остановился Рюдзи, он как раз выходил из зала и заметил их.
— Кэндзи, — сказал он, кивнув на Аки и Харуки. — Эти двое готовы. Я их неплохо натренировал. Харуки теперь может наконец-то драться. Если что, они могут за себя постоять.
Харуки сглотнул, но выпрямился. Рюдзи хлопнул его по плечу и пошёл дальше.
— Ты оставляешь меня здесь? — голос Аки звенел. — После всего, что мы прошли? После тренировок? Я могу драться. Рюдзи сказал, я готова.
— Нет, ты ещё не готова к войне. Тебе лучше защищать гражданских тут. Это тоже очень важно.
— Это не ответ.
— Это приказ.
Они стояли друг напротив друга, дочь и отец, оба упрямые, оба не умеющие уступать. Кэндзи вздохнул, и пустой рукав качнулся.
— Если мы не вернёмся, ты последняя линия. Не Рен. Не Тоору. Ты. Потому что ты моя дочь. И я доверяю тебе больше, чем кому-либо. Ты понимаешь?
Аки молчала, челюсти сжаты, взгляд в пол.
— Я понимаю. Просто ещё не привыкла быть солдатом для тебя.
— Мне тоже нелегко. Но ты справишься.
Он обнял её, крепко, долго, как обнимают в последний раз. Аки прижалась к нему, чувствуя, как дрожит его единственная рука. Она не плакала, не умела плакать при нём, но внутри всё сжалось так, что стало трудно дышать.
— Береги её.
— Да, конечно, — ответил Харуки, и впервые его голос не дрожал.
Они шли по тоннелю к КПП, Аки впереди, Харуки чуть позади. Лампы горели тускло. Где-то в боковых тоннелях плакали дети, слышались приглушённые голоса, женщины успокаивали их, мужчины прощались с семьями. Воздух был тяжёлым от напряжения. Харуки шагал и думал о том, что ему страшно до дрожи в коленях, но впервые он боялся не за себя, а за Аки. И ещё он думал о том, что рад остаться здесь, на КПП, а не идти в атаку со всеми. Он бы не выдержал, не сегодня, может быть, никогда. Но здесь, в тоннеле, с ней, у него был шанс не струсить. Они попрощались с Реном ещё до сбора, коротко, без лишних слов. Рен пожал Харуки руку, Аки просто кивнула, но когда он ушёл, оба замолчали и стояли так ещё несколько секунд, глядя в темноту коридора, где исчез его силуэт. Они стали друзьями за это время, странными, неожиданными, но настоящими. И теперь каждый из них думал о том, что Рен идёт в самое пекло и может не вернуться.
— Боишься? — спросил Харуки.
— Боюсь до усрачки.
— А чего?
— Что этот бой может стать последним для нашего города.
Аки не стала его слушать и перебила:
— Я точно уверена, что они справятся. У них есть Рен. Ты же помнишь, что он может делать? Я думаю, у нас есть большие шансы наконец-то выйти на поверхность.
— Да, ты права. Помню, что от перегретых тогда ничего просто не осталось.
— Вот именно, — сказала Аки.
Она посмотрела на него, и в тусклом свете его лицо казалось старше, чем обычно. Она взяла его за руку.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что ты здесь. Спас меня тогда, да и тренировки вместе. Меня все не особо любят в городе из-за того, что всё достаётся, и долгие годы я не ходила в патрули, хоть у меня и были силы. Я вела в основном только разгульный образ жизни, выпивала в баре по полной, клеила солдат. Но вы с Реном показали мне, что такое желание жить, когда спасли от перегретых тогда. И я вам очень благодарна.
Харуки тепло посмотрел на неё, ничего не ответил, просто сжал её руку в ответ.
Рен стоял у стены в дальнем углу зала, и в руке была старая фотография. Кибо улыбалась. Надпись на обратной стороне: «Любовь на веки вечные». Он провёл пальцем по буквам, они были тёплыми. Он помнил, как она писала это, маленький магазин у станции, она смеялась над его нетерпением, кулон-лист, который она выбрала вместо звезды. «Звезда это слишком пафосно, сказала она тогда. А лист он живой. Падает и снова вырастает». Она верила в символы, верила, что всё возвращается. Он нет. Но теперь, глядя на запись с камеры, он впервые подумал: может быть, она была права. Может быть, лист действительно может вырасти снова. Впервые за всё это время он точно знал: она жива. И впервые он шёл в бой не ради выживания, а ради неё, ради шанса увидеть её снова. Он опустил взгляд. Руки покрылись тонкой коркой льда. Холод внутри молчал. Он убрал фото в карман куртки и пошёл к выходу.
Час спустя армия вышла на поверхность. Кэндзи шёл первым, Рен справа, Рэйко слева, за ними Рюдзи, Хидэки, Тоору. Чуть поодаль шагал Такаси. Над городом висело серое небо, низкое и тяжёлое, и ветер нёс по улицам пепел, как будто сам Токио дышал им в лицо. Рюдзи заметил Такаси, но промолчал. Он ничего не сказал, но внутри закипел: ещё один огневик, да ещё и бывший церковник, который теперь идёт с ними как равный. «Урод, залупился в наш отряд, — подумал Рюдзи. — Я так просто ему своё место не уступлю. Посмотрим, на что ты способен в бою». Рен тоже заметил Такаси, но промолчал. Он помнил, как тот сдался на перекрёстке и помог им против Мию. Рэйко шагала молча, она уже говорила с Такаси в тюрьме и знала ему цену. Дальше шли пробуждённые, солдаты, колонна растянулась на полкилометра. Город встретил их тишиной, мёртвый, пустой. Под ногами хрустело стекло и бетонная крошка. В разбитых окнах гуляли сквозняки, завывая на разные голоса. Сато шёл в середине колонны и смотрел по сторонам. Когда-то здесь был его район. Он узнал остов булочной на углу, той самой, куда водил сына по утрам. Теперь там была только яма, засыпанная обломками. Он отвёл глаза. Миямото шагал рядом.
— Ты как?
— Нормально.
— Ага, конечно, нормально. Тут все на взводе.
— Ладно, вру. Страшно до чертиков. Обычно два-три перегретых, а там целая армия.
— Да, но мы такой большой группой не выходили ещё. И нас ведёт Кэндзи. Правда, с ним этот заключённый из церкви. Тут многие не очень приятные слухи распускают.
— Какие такие слухи? — спросил другой солдат.
— Да то, что это план церковников и он нас предать хочет. Как его вообще пустили в отряд Кэндзи?
Третий солдат из строя услышал их разговор.
— Я слышал, как Кэндзи приходил к нему в тюрьму и завербовал его. Слухи ходят, что у него что-то с семьёй случилось, вот он и переметнулся к нам из личной мести.
Все солдаты замолчали. Они прошли ещё квартал.
— Знаешь, о чём я думаю? — сказал Миямото. — Если выживем, начнём жить нормально. Хотя бы будет зона без перегретых. Сможем строить, а не прятаться.
— Это было бы неплохо, — сказал Сато.
— Договорились. Ты будешь строить, я буду руководить.
— Почему ты?
— Потому что я умнее.
Сато фыркнул, Миямото ухмыльнулся. Командир из передних рядов обернулся и рявкнул:
— Закрыли рты! Вы на войне, а не на прогулке.
Они замолчали, но стало чуть легче.
Разведгруппа перегретых наткнулась на авангард внезапно. Они выскочили из руин, пятеро обычных тварей без способностей, дикие, не из улья, просто охотились. Сато вскинул винтовку, руки дрожали. Один из перегретых полз в сторону, раненый, припадал на бок. Сато выстрелил, пуля вошла в голову, и перегретый замер. Сато опустил винтовку, руки всё ещё дрожали, но он попал. Кэндзи отшвырнул ещё одного телекинезом, тварь пролетела десять метров и врезалась в стену. Рюдзи жёг огнём волной, двое вспыхнули и упали. Рэйко метнула металлический обломок, ещё один перегретый рухнул с пробитой грудью. Последнего добил Тоору коротким импульсом синего огня. Тишина. Сато стоял над телом убитого им перегретого, первый убитый им перегретый, не в учебке, не на тренировке, а в бою. Миямото подошёл.
— Ты в порядке?
— Да. — Сато посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали. — Кажется, да.
— Тогда пошли. Колонна движется.
Они переглянулись, никто не сказал больше ни слова. Колонна двинулась дальше.
Армия выстроилась в боевые порядки в трёх километрах от завода. Кэндзи расставил силы лично: две тысячи солдат остались на рубеже, образуя линию обороны, которая должна была сдержать основную массу перегретых и не дать им прорваться к Резонансу. Три тысячи солдат и сто тридцать шесть пробуждённых уходили в атаку. Элитный отряд встал в авангарде, Кэндзи, Рен, Рюдзи, Рэйко, Хидэки, Тоору и Такаси. В резерве, в самом Резонансе, оставалась тысяча солдат, десять пробуждённых и девять тысяч гражданских с арматурой, последняя линия, если основная не устоит. Ветер трепал пустой рукав Кэндзи. Он глядел на восток и ждал. А потом солдаты с обострёнными чувствами замерли. Один из них, молодой парень с нашивкой разведчика, поднял голову и прислушался. Его лицо изменилось.
— Командир! Они уже выдвинулись. Я слышу их. Много. Очень много.
Кэндзи сжал зубы. Всё шло не по плану.
— Солдаты, рассредоточиться по периметру! Занять оборону! Пробуждённые, приготовиться! Мой отряд со мной, идём вперёд!
Элитный отряд двинулся первым. Рен, Рюдзи, Рэйко, Хидэки, Тоору, Такаси, все шагнули вслед за Кэндзи. За ними поднялись три тысячи солдат. Впереди, за руинами, уже слышался низкий гул тысячи глоток. А потом они показались. Первая волна выкатилась из-за руин, десятки перегретых, за ними ещё и ещё. Они двигались плотной массой. Впереди шли твари с усилением, их тела были как скалы. За ними виднелись вспышки пирокинеза и дрожание воздуха от телекинеза. Это был улей, единый организм, наступающий без страха и сомнений. С флангов ударили пулемёты. Очереди вспороли первые ряды, но перегретые не останавливались. Они просто шли вперёд, принимая пули на себя, и те, кто падал, тут же затаптывались теми, кто шёл следом. Кэндзи выбросил руку. Телекинез ударил в центр наступающей волны, разбрасывая тварей в стороны, как кегли. Рюдзи выдохнул длинную струю пламени, она накрыла левый фланг, и перегретые вспыхивали один за другим, как сухие ветки, но на их место вставали новые, и конца им не было.
— Не дайте им прорваться к стрелкам! — заорал Кэндзи.
Рэйко вскинула руки, и десятки металлических обломков взлетели в воздух. Через секунду они ударили в первые ряды, пробивая тела перегретых насквозь. Тех, кто не упал, добил Хидэки, земля под ними разверзлась, и они провалились по пояс, а потом сомкнулась обратно. Тоору выбросил синее пламя. Оно ударило по группе тварей, что заходили справа, прожигало их насквозь, и они рушились один за другим. Рен держался рядом с Кэндзи. Когда первый перегретый бросился на него, он выбросил руку вперёд, и взрывная энергия ударила твари в грудь, отшвырнув её к стене. Холод внутри шевельнулся, пробежал по ладоням, тонкая корка льда на секунду покрыла пальцы и растаяла. Рен сжал кулак. Он помнил, какой была Мию в бою, быстрой, смертоносной, и совершенно пустой. Её лёд не знал пощады, потому что ей было всё равно. Она использовала свою силу без остановки, и та выжгла из неё всё. Рен не хотел стать таким же. Он боялся, что лёд заберёт и его, превратит в без эмоциональную оболочку, которая дерётся просто потому, что может. Поэтому только взрывная энергия. Пока он ещё способен бояться. Такаси жёг огнём, не отставая от остальных. Рюдзи заметил, как тот прикрыл Рэйко, когда на неё бросились двое с усилением, Такаси выжег обоих в полёте, молча и без колебаний. Рюдзи ничего не сказал, но его собственное пламя стало ярче и злее. Он выжигал перегретых с такой яростью, будто пытался доказать что-то самому себе. Бой разгорался по всему фронту. Солдаты вели непрерывный огонь, пробуждённые держали фланги, пулемётные точки не замолкали ни на секунду. Элитный отряд медленно, но верно продвигался вперёд, уничтожая всё на своём пути. А глубоко в промзоне, в тени старых цехов, Исаму почувствовал давление. Сквозь сотни глаз он видел, как отряд Кэндзи пробивает защиту, как тают его передовые линии. Он не мог ждать. Мысль разлетелась по улью мгновенно: обойти их, ударить по Резонансу сейчас. Кэндзи этого ещё не знал. Он поднял руку, давая сигнал к продвижению, и отряд двинулся дальше, в сторону промышленной зоны, где в тени старых цехов ждало то, что когда-то было Юки.