Берлин. Ночь с 28 на 29 апреля 1945 года.
Гитлер остановил свою секретаршу, Траудль Юнге, когда она потянулась к чехлу пишущей машинки.
— Стенографируйте.
Она достала блокнот и села за стол. Карт на нём не было. На свободной столешнице отчётливо проступали царапины, прежде скрытые бумагами. Гитлер положил ладони по обе стороны от одной из них.
За дверью кто-то прошёл, остановился, заговорил вполголоса. Потом шум вентиляции снова стал слышнее голосов. Наверху стреляли. Здесь отдельные разрывы сливались в тяжёлый, неровный гул.
Юнге ждала. Карандаш не касался бумаги.
Он смотрел на неё, пока она не опустила глаза к блокноту.
— Моё политическое завещание.
Карандаш задвигался.
Начав, он заговорил ровнее. Первые фразы не требовали поисков: служба народу, верность, борьба, тридцать лет, отданные Германии. Они были знакомы ему не меньше собственного имени. За ними следовало объяснение войны.
В его изложении она оказывалась навязанной. Он диктовал о чужих намерениях и чужой ответственности, вновь обвинял евреев, переходил от обвинений к требованиям продолжать борьбу. Ни одного из этих людей в комнате не было; возражать было некому. Юнге успевала записывать.
На мгновение он замолчал, и она задержала карандаш над строкой. Он заметил эту готовность и продолжил. От тех, кто останется после него, он требовал сохранять расовые законы и продолжать сопротивление.
Он не собирался оправдываться перед победителями. Пусть хотя бы документ останется составлен им самим.
Сильный удар заставил Юнге поднять голову. Гитлер дождался, пока она снова посмотрит в блокнот, и закончил предложение. Он сильнее опёрся на стол и продолжил диктовать.
Когда речь дошла до Геринга и Гиммлера, он произнёс их имена отчётливее остальных. Оба получали от него полномочия, оба говорили о верности. Теперь один пытался вступить в его права, другой искал соглашения с противником. Он лишал их должностей и исключал из партии. Здесь это ещё можно было сделать без обсуждения: назвать фамилию, произнести решение, перейти дальше.
Юнге перевернула страницу. На кончике её пальца осталась тёмная полоска от карандаша.
Личное завещание оказалось короче. Он распорядился имуществом, назначил Бормана исполнителем. Для Евы нашлись слова о верности и о том, что она приехала разделить его судьбу. Он продиктовал их тем же голосом, которым только что определял, кто займёт его место.
За стеной вновь послышались шаги. Его уже ждали для другой церемонии.
Гитлер отнял руки от стола.
— Отпечатайте в трёх экземплярах. Сразу принесите.
Юнге взглянула на исписанные листы, затем на машинку.
Он не попросил прочесть записанное.
* * *
Когда он снова подошёл к комнате, где работала Юнге, Ева уже была его женой.
За это время успели привести человека, который имел право зарегистрировать брак, расставить стулья, открыть дверь для поздравлений. На несколько минут все знали, что именно следует делать. Нужно было ответить на вопросы, поставить подпись, уступить место свидетелям.
Теперь в соседнем помещении оставались чашки, бокалы и тарелки с бутербродами. Ева принимала поздравления, показывала кольцо. Геббельс говорил; Гитлер слышал голос, но уже не следил за словами. Через стену доносился стук машинки, и он начал различать паузы.
Одна затянулась.
Он вышел из-за стола.
В маленькой комнате Юнге сидела, наклонившись к машинке. Рядом лежал раскрытый блокнот. Она сверяла строку, придерживая лист пальцем.
— Готово?
— Ещё нет, мой фюрер.
Он остался у двери.
Юнге вставила следующую страницу, выровняла её и только потом снова посмотрела на него.
— Мне ещё передают фамилии для второй части.
Борман и Геббельс уточняли назначения. Некоторые должности уже были вписаны, другие ещё обсуждались в соседней комнате. Гитлер вспомнил, что сам согласился на последнее изменение списка. Он хотел получить законченный документ и одновременно продолжал его дополнять.
— Продолжайте.
Он вернулся к остальным.
Ева освободила место рядом с собой. На блюдце перед ним оставалась ложка; её ручка заходила под соседнюю тарелку. Он сдвинул тарелку, взял чашку и поставил обратно. Чай уже остыл.
— Тебе принести другого? — спросила Ева.
— Не надо.
Она не стала звать Линге.
Гитлер обратился к Борману. Они снова заговорили о назначениях. Ева откинулась на спинку стула; кольцо исчезло под ладонью другой руки.
К утру документы лежали перед ним. У одного листа был загнут угол. Опечатки зачеркнули чернилами — перепечатывать всё заново не стали.
Он проверил, где стоят имена Дёница и Геббельса. Президент и канцлер. Две должности вместо одной. Ни одному из них он не оставлял всего, чем распоряжался сам.
Внизу было напечатано: двадцать девятое апреля, четыре часа утра.
— Всё правильно? — спросил он.
Борман подтвердил. Геббельс тоже.
Он подписал документы. Затем их передавали свидетелям, снова собирали, раскладывали по экземплярам. Гитлер наблюдал за руками. Теперь важно было не перепутать листы.
* * *
Позднее Борман принёс ещё одну бумагу.
Это было дополнение Геббельса. Подписанное, со своим временем: пять часов тридцать минут.
Гитлер прочёл начало дважды.
В завещании он потребовал от Геббельса и Бормана покинуть Берлин, чтобы после его смерти они могли исполнять назначенные обязанности. Геббельс письменно объявлял, что не подчинится. Останется здесь вместе с семьёй.
Гитлер опустил лист.
— Он знает, что я приказал?
— Знает.
Борман держал остальные бумаги у пояса. Он не стал ничего добавлять. Гитлер ждал ещё несколько секунд, но тот только поправил стопку в руках.
Гитлер вернулся к тексту. Геббельс объяснял неповиновение преданностью. Он воспользовался тем же языком, на котором от него требовали послушания, и обосновал противоположное решение.
Можно было вызвать его. Повторить приказ. Потребовать, чтобы он немедленно ушёл вместе с посыльными. Гитлер представил, как Геббельс будет отвечать: не отводя глаз, с той торжественной готовностью, которая ещё недавно помогала ему самому выносить доклады.
После Гиммлера оставшийся рядом Геббельс был нужен ему. Но назначал он его не для этого.
— Пусть занимается своим делом, — сказал Гитлер и положил лист поверх остальных.
Борман забрал бумаги.
У майора Иоганнмайера дело было определённее. Он должен был вынести один экземпляр завещаний из Берлина и доставить Шёрнеру. Когда его впустили, Гитлер прежде всего посмотрел на застёгнутый мундир, словно документы можно было увидеть сквозь ткань.
— Они у вас?
— Да, мой фюрер.
— Шёрнер должен их получить.
Майор кивнул.
Гитлеру хотелось услышать больше. Не ещё одно подтверждение приказа, а обещание, что поручение будет исполнено. Иоганнмайер стоял молча. Выходить предстояло ему.
Гитлер протянул руку. Майор пожал её и ушёл.
До полудня он несколько раз спрашивал о посыльных. Потом ему сообщили, что они отправились.
Он велел сразу докладывать о любых известиях от них.
* * *
Вечером Ева попросила его сесть.
Он вошёл с бумагой в руке и остановился у двери. Ему показалось, что она собирается о чём-то спросить: о посыльных, о донесении, о том, сколько ещё продержатся наверху.
— Я ненадолго, — сказал он.
— Я вижу. Сядь всё-таки.
Он сел, оставив бумагу на коленях.
Прежде она нередко ждала, пока он закончит работу. Теперь в дверь всё время стучали, а между стуками он прислушивался к шагам. Ева посмотрела на лист, но не стала спрашивать, что там написано.
— Они ушли? — спросила она.
— Днём.
— Теперь ты ждёшь ответа?
— Нужно знать, что документы доставлены.
Она помолчала.
— А если ответа не будет?
— Люди знают, что им поручено.
Ева поправила рукав и опустила руки. Она смотрела на него, не на бумагу, и он наконец положил её на столик.
Он уже объяснял ей своё решение. Говорил, что не попадёт в плен, что происходящее нельзя изменить. Повторить было бы проще, чем сидеть молча. Он начал с того, что Дёниц должен получить возможность действовать, но Ева перебила:
— Я слышала.
Он замолчал.
В коридоре позвали кого-то по фамилии. Ответили не сразу. Он повернул голову, вслушиваясь, потом снова посмотрел на Еву.
— Можно сейчас никого не впускать?
— Если придёт донесение…
— До донесения.
Он кивнул.
Ева села рядом. Их рукава соприкоснулись. Несколько минут она ничего не говорила и не смотрела на него. Он перестал вслушиваться в шаги за дверью.
Затем он вспомнил одну из прежних поездок и начал рассказывать о дороге, о задержке, из-за которой тогда пришлось менять весь распорядок. Ева подняла глаза.
— Я была там.
— Помню.
Но он уже рассказывал так, словно её не было. Ему хотелось дойти до собственного решения, исправившего чужую ошибку. Ева больше не вмешивалась.
Он оборвал себя.
Снаружи постучали. Гитлер ответил раньше, чем успел подумать о её просьбе.
Ева отодвинулась, освобождая ему место. Он поднялся, взял бумагу со столика. Вошедший адъютант начал говорить ещё с порога.
Когда Гитлер выходил, Ева уже не смотрела на дверь.
* * *
Тридцатого апреля на столе снова лежала карта.
Гитлер придвинулся к ней, когда Вейдлинг начал доклад. Теперь речь шла о нескольких улицах. Знакомые названия звучали слишком близко одно к другому: там, где прежде можно было обозначить целый участок фронта, карандаш указывал на перекрёсток.
Вейдлинг докладывал без вступления. Советские войска атаковали рейхстаг. Боеприпасы подходили к концу. По его оценке, бои в городе могли закончиться уже к вечеру.
Гитлер слушал, глядя на карту.
— А двенадцатая армия?
Кребс ответил. Прежних надежд на помощь Венка не оставалось.
Вейдлинг предложил прорыв. Венк оставался за пределами города; генерал заговорил о возможности вывести гарнизон и попытаться пройти к нему. Не ждать больше подхода войск. Уходить. Для самого Гитлера ещё можно было искать выход.
Гитлер провёл пальцем по краю листа.
— Нет.
Генерал не отвёл глаз.
— Тогда мне нужны указания для войск.
— Берлин не капитулирует.
Вейдлинг выждал. Из коридора доносились голоса, но сюда никто не входил.
— Что делать, когда боеприпасы будут израсходованы?
Гитлер поднял голову. Вейдлинг положил ладонь на край карты и остался стоять. Вопрос о патронах требовал ответа.
Гитлер взглянул на Кребса. Тот стоял у стола и ждал решения вместе с генералом.
После короткого обмена словами было оговорено: когда запасы окажутся исчерпаны, можно рассматривать прорыв небольшими группами. До этого сопротивление продолжается. Сдачи города он не разрешает.
Вейдлинг ещё раз уточнил условие. Гитлер повторил его, уже резче.
Генерал принял ответ. Не поблагодарил и не стал уверять, что всё будет исполнено. Ему разрешили уйти.
Гитлер остался у карты. В коридоре ещё слышались шаги Вейдлинга.
Он подозвал Кребса и потребовал, чтобы условие было передано письменно.
Позже ему подали обед. За столом сидели секретари; Ева осталась в своей комнате. Некоторое время он ел, не поднимая глаз. Посуда, движение рук, необходимость передать блюдо позволяли не продолжать разговор, оконченный над картой.
Юнге отодвинула свою тарелку. Он заметил это и хотел спросить, почему она не ест, но в дверь вошёл Линге. Нужно было снова встать.
Прощания начались раньше, ещё ночью. Теперь оставалось последнее. Людей собрали тесно, оставив ему проход. Гитлер видел лица, к которым привык за годы, и лица, которые помнил хуже. Многие служили рядом достаточно долго, чтобы узнавать шаги друг друга за дверью. Сейчас никто не двигался, пока не подходила его очередь.
Он протянул руку Борману. Потом Геббельсу.
Геббельс что-то сказал. Первые слова Гитлер различил, остальное потерялось: кто-то позади переступил с ноги на ногу, скрипнула подошва. Он не попросил повторить.
Нужно было закончить.
Следующая ладонь оказалась влажной. Он отпустил её, повернулся к следующему человеку. Кому-то кивнул, кому-то сказал несколько слов. Фразы становились всё короче. Он уже не объяснял, что будет дальше.
Рядом Ева обняла Юнге. Она говорила о шубе, которую та должна взять на память. Гитлер посмотрел на секретаря. Шубу ещё предстояло носить — выйти в ней на улицу, куда-то дойти. Он не хотел представлять, куда.
Он ждал, пока они расстанутся. Юнге ответила Еве и только потом повернулась к нему.
Гитлер пожал ей руку. Он помнил, как она сидела перед пустым столом, ожидая первого слова. Теперь у неё в руках ничего не было.
Возле двери стоял Гюнше.
Гитлер задержался перед ним. Гюнше уже получил распоряжение о том, что сделать с телами: после смерти они не должны достаться противнику. Теперь Гитлер хотел ещё раз услышать подтверждение.
— Вы поняли?
— Да, мой фюрер.
— Исполните.
Гюнше ответил. Его голос прозвучал достаточно отчётливо.
Гитлер повернулся к Еве. Она подошла сама, не дожидаясь протянутой руки. Они прошли в кабинет. За ними закрылась дверь.
* * *
Он ещё слышал людей снаружи.
Ева села на диван. Гитлер остался стоять, оглядел стол, дверь, край ковра. Ничего не требовало его внимания, и он не сразу понял, куда смотреть.
Он сел рядом.
Теперь говорить было не с кем, кроме неё. Можно было произнести её имя, но вслед за ним пришлось бы сказать что-нибудь ещё. Он не находил ничего, чего не говорил прежде.
Ева повернулась к нему. На близком расстоянии было видно, как плотно она сжала губы. Он отвёл глаза.
Они простились тихо, почти неслышно.
Немного спустя она перестала отвечать. Её рука лежала на платье. Он посмотрел на неё, потом назвал Еву по имени. Ничего не изменилось.
Гитлер не позвал врача.
Он повернулся к двери. За нею находились люди, которым оставались его распоряжения. Документы были у посыльных. Свидетели поставили подписи. В завещании он объяснил, кого считал виновным, и велел другим продолжать борьбу.
Ему показалось, что он что-то забыл. Не в документе — здесь, в комнате. Нужно было ещё…
Выстрел оборвал мысль.