Его подняли, и он закричал.
Крик оказался высоким, прерывистым. Гитлер хотел оборвать его, набрать воздуха и потребовать, чтобы его положили, но следующий вдох снова кончился криком. Воздух холодил мокрую кожу. Чужая ладонь поддерживала затылок, другая двигалась вдоль спины.
Он не понимал, как его держат.
Линге должен был остаться за дверью. Гюнше знал, что делать. Никому не поручали переносить его в другое помещение.
Над ним заговорила женщина.
Он открыл глаза. Свет расплылся, закрылся тенью, снова ударил в лицо. Разглядеть женщину не удавалось. Что-то мягкое провели по щеке, потом под подбородком. Он попытался отвернуться и ощутил, как ладонь осторожно поворачивает его голову обратно.
Гюнше.
Он хотел произнести фамилию. Вместо первого слога вырвался слабый писк, за которым последовало всхлипывание. Женщина ответила быстро, не дожидаясь, пока он закончит.
Язык был незнакомым.
Его обернули тканью. Стало теплее, но руки оказались прижаты к груди. Он дёрнулся, стараясь освободить правую. Даже это не получилось как следует: вместе с рукой пришли в движение плечо и голова.
Тело не слушалось. Значит, ранение. Он всё-таки остался жив.
Мысль была отвратительной, но понятной. С ней можно было что-то делать: выяснить, где он, кто рядом, сколько прошло времени. Он попытался прислушаться. Один голос звучал у самого лица; другой, женский и более слабый, доносился сбоку. Оттуда же слышалось тяжёлое дыхание.
Его понесли. Несколько шагов — и снова опустили, на этот раз к живому теплу. Щека коснулась кожи. Под ней быстро билось сердце.
Слабый голос заговорил совсем близко.
В голосе послышалось облегчение — или так ему показалось. Женщина выдохнула последние звуки, коротко засмеялась и тут же застонала.
Над ним поправили ткань. Рука легла ему на спину и осталась там.
Крик стих. Он собирался ещё раз попытаться заговорить, но глаза закрылись прежде, чем удалось набрать воздуха.
* * *
Проснувшись, он почувствовал тёплую кожу у губ.
Его держали у женской груди. Гитлер попробовал отодвинуться. Шея напряглась, голова качнулась, но подставленная ладонь удержала её. Он снова ткнулся щекой в кожу.
По щеке провели пальцем. Он повернулся к прикосновению, рот открылся сам. Женщина придвинула его к груди. Он начал сосать, и во рту появился вкус молока.
Гитлер замер.
Женщина что-то сказала той, что стояла рядом. Голос над головой ответил. Его переложили удобнее, поправили край ткани. Он снова начал сосать, не успев решить, будет ли сопротивляться.
Голод не походил на прежний. Думать о чём-нибудь другом не удавалось: нужно было глотнуть, вдохнуть, глотнуть ещё. Отстранившись на мгновение, Гитлер не смог снова найти грудь и захныкал. Женщина помогла ему. Он продолжал есть, пока не начал засыпать.
Она склонилась ниже.
Теперь перед ним было лицо. Тёмные волосы прилипли ко лбу, глаза были полуприкрыты. Женщина смотрела на него, время от времени переводя взгляд куда-то в сторону. Он пытался сосредоточить взгляд, но глаза быстро уставали. Черты лица то прояснялись, то расплывались; всё за ним оставалось неразличимым.
Молодая. Гораздо моложе него.
Она вытерла губы тыльной стороной ладони и снова осторожно подвинула его к себе.
Пальцы Гитлера задели собственную щёку.
Перед глазами мелькнула маленькая кисть со сжатыми пальцами. Рука сразу исчезла, прижатая складкой ткани.
Он попытался поднять её снова.
Рука дёрнулась, и кулак ударил его по подбородку.
Женщина поймала кисть и убрала от лица. Его рука почти целиком поместилась между её пальцами.
Гитлер смотрел на неё, пока женщина не отпустила его.
Он вспомнил свои ладони на столе. Царапины между ними. Бумагу, которую Борман пододвигал для подписи. Это были его руки. Он помнил, как они лежали на краю карты, как держали чашку.
Эта маленькая кисть тоже была его. Прикосновение к ней он чувствовал.
Женщина коснулась губами его лба. Затем отстранилась и посмотрела на него, чуть сведя брови.
Его кормили грудью. Держали на руках. Поддерживали голову, которую он не мог поднять сам.
Младенец.
Он попытался оттолкнуться. Женщина только крепче придержала его и позвала другую.
Нужно было проснуться. Открыть глаза по-настоящему, увидеть кабинет, пусть даже чужих солдат. Потребовать объяснений, отказаться отвечать — сделать хоть что-нибудь, кроме этих бессмысленных движений.
Его подняли к плечу. Ткань скользнула по щеке. Он слышал голос через грудь женщины и не мог разобрать ни одного слова.
Кабинет не возвращался.
Последнее, что он помнил, происходило у дивана. Ева уже не отвечала. Он сидел рядом, сам принял решение и довёл его до конца.
А теперь ему под шею подкладывали сухую ткань. Он дёрнулся и снова заплакал. Женщина поправила складку у затылка и погладила его по спине.
* * *
В следующий раз свет был слабее.
Гитлер лежал отдельно. Под щекой была ткань, под ней — что-то более жёсткое. Он попытался вспомнить, как его сюда положили, и не смог. Засыпал он без всякого решения, просыпался уже в другом положении. Между этими мгновениями люди могли делать с ним что угодно.
Он напрягся, желая повернуться. Ноги подтянулись; одна рука выскользнула из ткани, но тело осталось на месте.
У лица возникли пальцы. Он не успел их рассмотреть: ладонь уже оказалась под его головой.
Его поднял мужчина.
От одежды пахло дымом. Лицо приблизилось, и Гитлер различил тёмную бороду вокруг рта. Мужчина говорил негромко, хотя голос был низкий и непривычно сильный после женских. Он держал ребёнка осторожно и смотрел прямо на него.
Отец?
Гитлер не знал. Мужчина мог быть кем угодно. Сейчас он искал хоть что-нибудь знакомое: воротник рубашки, пуговицу, знак на одежде. Но у щеки был только край грубой ткани. Дальше всё расплывалось.
Он попытался разглядеть помещение. Мужчина переменил положение рук и прижал его ближе. Гитлер потерял даже тот узкий просвет, через который видел свет.
Сбоку что-то спросили. Мужчина ответил и улыбнулся.
Один палец коснулся раскрытой ладони Гитлера. Маленькие пальцы сомкнулись вокруг него.
Мужчина тихо засмеялся. Он позвал женщину и показал ей детский кулак.
Гитлер попробовал разжать его. Не получилось. Он снова сосредоточился на руке; пальцы держали чужой палец независимо от его усилий. Мужчина продолжал улыбаться, будто они о чём-то договорились.
Он мог бы назвать себя.
Он уже приготовился к тому, что мужчина изменится в лице. Перестанет улыбаться, выслушает. Эта уверенность возникла раньше простого соображения: здесь могли не понимать его языка.
Гитлер открыл рот.
Получился короткий звук. Мужчина ответил таким же, ещё более нелепым, и опять улыбнулся.
С другого конца помещения раздался женский голос — тот, который Гитлер слышал первым. Женщина произнесла несколько резких слов. Мужчина перестал улыбаться. Он обернулся, ответил; ему возразили, и теперь Гитлер слышал в обоих голосах раздражение.
Он вслушивался. Ни одного слова. Нельзя было даже понять, спорят ли о нём.
Молодая женщина вмешалась. Говорила она тихо, но мужчина замолчал. Затем опустился рядом с ней и передал ребёнка.
Гитлер узнал прикосновение прежде, чем увидел лицо. Та же рука под головой, тот же запах кожи и молока.
Женщина прижала его к себе. Мужчина заговорил снова, но она покачала головой. Он замолчал, поднялся и отошёл.
Откуда-то снаружи донеслось протяжное мычание. Ему ответил человеческий голос.
Гитлер ждал звука двигателя, выстрела, телефона. Слышал шаги, речь, шорох ткани. Недалеко от него глухо стукнули один о другой два предмета. Он не знал, что это было.
Ни одного знакомого голоса.
Женщина подтянула ткань к его плечу и закрыла глаза. Он чувствовал, что она ещё держит его, и следил за её дыханием.
* * *
Позднее его снова разбудил голод.
Молодая женщина лежала рядом. Он видел тёмный край волос и часть лица. Достаточно близко, чтобы попытаться привлечь её внимание.
Сначала он только шевелился и хныкал. Женщина не просыпалась. Он хотел, чтобы она повернулась, взяла его, покормила. Голод усиливался, и он закричал.
Она открыла глаза. Гитлер увидел, как её лицо приблизилось, и ощутил короткое удовлетворение: наконец она сделала то, что ему было нужно.
Женщина опёрлась на локоть, попыталась подняться. Движение оборвалось. Она зажмурилась и позвала другую.
Подошедшая женщина сказала что-то сердито. Она взяла его, отступила от лежанки, и лицо кормившей исчезло.
Он не этого добивался.
Гитлер закричал сильнее. Женщина просунула палец под край ткани, расправила складку и начала ходить с ним. От мерного движения плач стихал, потом возобновлялся. Он хотел, чтобы его вернули, но она продолжала носить его, поглаживая спину.
Издалека донёсся слабый ответ молодой женщины. Та, что носила его, коротко возразила и остановилась.
Он не видел, что происходило у лежанки. Слышал шорох, стук, дыхание. Несколько раз ему показалось, что молодая женщина зовёт его обратно. Он ждал, но ничего не происходило. Потом обе заговорили одновременно, и он перестал даже строить догадки.
Та, что его кормила, находилась совсем недалеко. Самостоятельно добраться до неё он не мог. Плач прерывался, и в короткие паузы он прислушивался к её голосу.
Наконец его понесли обратно.
Навстречу протянулись знакомые руки. Его не передали сразу: молодая женщина ещё устраивалась удобнее. Потом она кивнула, и его положили ей на руки. Она уже не пыталась сесть.
Гитлер снова почувствовал её кожу щекой.
Мать.
Слово возникло, когда она прижала его к груди. Он сразу отверг его. Его мать давно умерла. Он помнил её имя, лицо на фотографии, комнаты, в которых они жили. Эта женщина была чужой.
Она поморщилась, когда он начал сосать. Переложила его, выдохнула и обратилась к помощнице. Та ответила уже тише.
Он ел. Женщина на него почти не смотрела. У её лица появился тёмный край чаши. Она сделала несколько глотков, сказала что-то; чашу ненадолго убрали, потом поднесли снова. Женщина выпила ещё и закрыла глаза.
Гитлер хотел, чтобы его не отдавали снова.
Стоило ей отодвинуть руку, как он начинал беспокоиться: опять отдадут. Ему хотелось, чтобы она не шевелилась, не закрывала глаз, оставалась рядом. Но она повернулась к помощнице и продолжила разговор, не обращая внимания на его движения.
Потом она опустила взгляд. Провела пальцем по его лбу и повторила тихие слова.
Он слушал, продолжая есть.
* * *
Темнота наступила не сразу. Он просыпался несколько раз; каждый раз света становилось меньше, а голоса казались ближе. Снаружи снова мычало животное. Потом этот звук прекратился.
Рядом дышали. Иногда кто-то поднимался, передвигал что-то, возвращался. В воздухе держался запах дыма.
Гитлер пробовал восстановить последние сутки в Берлине. Диктовка, подписи, Вейдлинг над картой. Он добирался до прощания, отвлекался на неудобную складку под плечом и начинал сначала. Нужно было удостовериться, что он помнит.
Адольф Гитлер.
Имя оставалось. Как и кабинет, документы, люди за дверью. Всё это было его жизнью, а не рассказом, услышанным от кого-то другого.
Он всё ещё ждал пробуждения. Но сны уже приходили и кончались, а после них оставались те же руки, голоса и голод. Он родился заново — мысль, от которой раньше хотелось немедленно отделаться, теперь возвращалась при каждой попытке понять, что делать дальше.
Сколько продлится? Когда он сможет говорить?
Он не знал.
Гитлер попробовал повторить про себя начало завещания. Вспомнил несколько фраз, отвлёкся на дыхание рядом и потерял место, на котором остановился. Начал снова. Перед глазами возникло лицо Юнге, затем её карандаш над блокнотом.
Сон оборвал попытку.
Когда он проснулся, его переносили. Он дёрнулся, руки сами разошлись в стороны, и дыхание сорвалось. Ладони, державшие его, не дали голове откинуться. Тихий женский голос прозвучал у самого уха.
Он узнал его.
Плач оборвался на вдохе. Женщина устроила его у себя на руках, заговорила снова. Гитлер не видел её лица, но успокоился прежде, чем успел убедиться, кто его держит.
Он попытался отделить в её речи одно слово от другого. Сначала слышал только протяжные гласные и короткие повторения. Потом она произнесла что-то дважды, с одинаковой паузой.
К нему или к кому-то ещё? Имя, просьба, обычное успокоение?
Она замолчала. Он ждал.
Край одежды задел его щёку. Женщина отодвинула ткань и снова произнесла ту же короткую фразу. Гитлер старался удержать её звучание. Значения у него пока не было.
Он больше не пытался назвать себя.
Сначала нужно было понять, что говорят ему.