Мальчик говорил всё тише.
Он больше не показывал на корзину. Сидел у подстилки, ковырял ногтем засохшую грязь на пятке и время от времени поглядывал на Гитлера. Тот следил за его губами. Несколько звуков повторялись, но связать их с чем-нибудь знакомым не удавалось.
Наконец мальчик замолчал.
Гитлер ждал продолжения. Потом понял, что теперь, возможно, ждут от него. Днём он знал, где лежит нож, и ничего не смог сказать. Сейчас мог бы хотя бы подтвердить, что слушает. Он издал негромкий звук. Мальчик ответил, лёг набок и положил голову на согнутую руку.
Его лицо оказалось рядом.
Гитлеру пришло в голову спросить: ты тоже помнишь?
Мысль была такой неожиданной, что он перестал следить за губами мальчика.
Сначала в ней не было ничего, кроме надежды. Ещё один человек, которому не пришлось бы объяснять, что случилось. Кто-нибудь, кто сказал бы: да, со мной было так же. Вот что это означает. Вот сколько продлится.
Но мальчик не мог услышать вопроса. Он потёр глаз и отвернулся на голос женщины.
Гитлер смотрел на его затылок. Чего он ожидал? Что тот вдруг заговорит по-немецки? Даже если мальчик тоже когда-то умер, это не означало, что они знали один язык. Он мог помнить другую страну, другую войну. Или не помнить ничего.
Или здесь никто, кроме самого Гитлера, прежде не умирал.
Женщина позвала ещё раз. Мальчик сел, нехотя поднялся и вышел. Она проводила его взглядом, затем присела возле подстилки и поправила край ткани.
Гитлер закрыл глаза.
Кабинет возник сразу: диван, стол, закрытая дверь. Если постараться, можно было расставить людей в коридоре, вспомнить, кому он пожал руку. Но открыть глаза и вернуться туда не получалось. Он пробовал много раз.
Сейчас перед ним снова была женщина. Она разговаривала с помощницей, не глядя на него. На щеке у неё остался след от складки одежды.
Это мог быть сон. Очень долгий, не похожий на другие. Но внутри него он уже засыпал и видел другие сны, а потом возвращался сюда. За это время навес успел промокнуть, камень с рисунком оказался под стойкой, нож принесли и унесли. Вещи менялись, пока он их не видел.
Он не знал, как доказать себе, что всё это настоящее. Однако ждать, когда оно кончится, становилось труднее, чем принять, что оно продолжается.
Женщина подняла его. Гитлер уже не принял её руки за руки человека, которому приказали его перенести. Он знал их на ощупь. От этой привычности стало страшнее.
* * *
Когда его снова уложили, Гитлер начал с собственного имени.
Адольф Гитлер. Браунау. Двадцатое апреля тысяча восемьсот восемьдесят девятого года.
Затем имена родителей. Клара. Алоис.
Он проговорил их про себя без запинки и попытался представить мать. Лицо вспомнилось легко — неподвижное, как на фотографии. Он заставил его двигаться: мать оборачивается, поднимает голову, зовёт его.
Голос не получался.
Он знал, что узнал бы его, если бы услышал. Но теперь, когда пытался вызвать звук сам, выходило то слишком тихо, то слишком отчётливо. Приходилось придумывать интонацию, а он хотел вспомнить.
Рядом заговорила женщина. Гитлер узнал её голос по первым звукам. Ему даже не понадобилось поворачивать голову.
С матерью всё было наоборот: имя, лицо, годы — и усилие, чтобы услышать хоть что-нибудь. С этой женщиной — голос, запах одежды, прикосновение к затылку, но ни имени, ни одной понятной фразы.
Он повторил имя матери ещё раз.
Неужели так всё и исчезнет? Он научится их речи, перестанет каждый день вспоминать немецкие слова. Потом пройдёт год, ещё один. Он будет бегать вместе с такими же детьми и не сумеет объяснить даже самому себе, почему когда-то боялся забыть.
Гитлер попробовал вспомнить собственное раннее детство. Несколько комнат, лица, обрывки разговоров. Не жизнь по дням — разрозненные места, между которыми не было ничего. Тогда он не думал, что происходящее нужно удерживать. Теперь знал и всё равно не мог поручиться, что удержит.
Следовало повторять. При каждом пробуждении. Начинать с имени и доводить до последнего дня, не перескакивая с одного воспоминания на другое.
Он выбрал Берлин. Последние сутки ещё были близко, в них легко находился порядок. Диктовка. Бумаги. Подписи. Доклад Вейдлинга. Прощание.
Во рту стало сухо; он зашевелился. Женщина подняла его, и голод ненадолго вытеснил всё остальное.
Но после кормления он вернулся к тому же месту.
Прощание.
Ева сидит рядом. Потом перестаёт отвечать.
Он вспомнил её вопрос о том, можно ли никого не впускать. Вспомнил, как сам отозвался на стук. Сейчас ему хотелось передвинуть этот момент: не ответить сразу, дослушать её, задержаться. Он заметил желание прежде, чем успел сделать это в памяти.
Нет. Дверь открылась. Он встал.
Если начать исправлять сейчас, скоро будет невозможно отличить то, что он помнит, от того, что сам себе рассказал.
Женщина держала его у плеча. Он слышал её дыхание и восстанавливал комнату, в которой осталась Ева.
* * *
Он умер. В этом воспоминании не было места спасению: он сам довёл решение до конца.
Но существовать не перестал.
В первые дни Гитлер возвращался к этому противоречию, пока его не отвлекали свет, голод или чужие руки. Теперь отвлечение кончилось. Можно было накормить тело, согреть его, уложить — вопрос оставался.
За дверью кабинета были Гюнше, Линге, Борман. Юнге, которой Ева отдала шубу. Гитлер мог представить, как они вошли после выстрела. Дальше воображение выдавало то разбитую лестницу, то улицу, то солдат у выхода. Он не знал, что произошло на самом деле.
Добрались ли курьеры? Покинул ли Вейдлинг город? Исполнял ли кто-нибудь завещание?
Он хотел получить донесение. Привычное желание оказалось таким сильным, что несколько мгновений он мысленно подбирал, кому поручить узнать.
Потом почувствовал ладонь под своей головой.
Здесь его кормили. В бункере другим оставалось выходить наверх.
Он сразу стал возражать. Он не бежал из Берлина. Не искал соглашения за чужой спиной. Он остался и умер. Не знал, что потом откроет глаза в чужом доме. Никто не предлагал ему этого выбора.
Всё так.
И всё же слово «остался» теперь требовало усилия. Последнее, что он сделал с теми людьми, — распорядился, как им жить после него. Одним уходить, другим сопротивляться, третьим исполнять его волю. Собственную часть решения он считал завершённой.
А теперь ждал, когда женщина переложит его удобнее.
Гитлер попытался восстановить фразы завещания. О верности, о службе, о тех, кто должен продолжать борьбу. Они не изменились. Он мог повторить их так же твёрдо, как в ту ночь. Но всякий раз вспоминал закрытую дверь. За нею оставались люди, а последующих событий в его памяти не было.
Женщина поправила ткань у него под подбородком. Он почувствовал, что сыт, что глаза закрываются. Ему было хорошо на её руках.
Облегчение вызвало злость. Он только что пытался представить, что стало с Берлином, а тело уже устраивалось спать.
Он приписал всё телу: оно ничего не знает, ему нужны молоко и тепло. Но когда женщина начала опускать его на подстилку, он захотел остаться у неё на руках. Не просто избежать холода. Ещё немного лежать вот так, пока она дышит рядом и от него ничего не требуют.
Он был рад, что жив.
И не хотел знать, как произнёс бы это перед теми, с кем прощался.
* * *
Когда он снова проснулся, в темноте напевала помощница.
Гитлер не видел её лица. Слышал несколько повторяющихся звуков и долгий выдох между ними. Это могло быть песней. Могло быть молитвой. За эти недели он привык искать в каждом обращении название предмета или требование; теперь прислушивался иначе.
Знают ли они, что происходит с умершими?
Если здесь тоже говорят о суде, придётся спросить, когда он начинается. Если о возвращении — кто возвращается и что помнит. Ему хотелось, чтобы где-нибудь существовал человек, который уже разбирался в этом и мог назвать происходящее.
Но как он проверит ответ?
Кто-то однажды скажет, что так распорядился бог. Другой назовёт иного бога. Само его существование не подсказывало, кто прав. Оно не объясняло даже, произошло ли всё случайно.
Возможность случайности раздражала сильнее остальных. Столько людей, столько смертей — и просто новый младенец, без причины, без свидетеля, без единого слова.
Может быть, он здесь для чего-то.
От этой мысли стало легче. Можно было пока терпеть беспомощность, дожидаться речи, наблюдать. Когда-нибудь смысл обнаружится. Он уже начал прикидывать, что сможет сделать, когда вырастет, и остановился: ни одного нового сведения у него не было. Только объяснение, при котором его собственная жизнь снова оказывалась важнее всего остального.
Тогда — наказание?
Он прислушался к напеву. Помощница сбилась, кашлянула, что-то спросила у молодой женщины. Та ответила. Пение не возобновилось.
Гитлер ждал, не начнёт ли она снова. Ему хотелось услышать хоть одно знакомое слово, ухватиться за него. Помощница больше не запела.
А Ева?
Он до сих пор представлял её там, где видел в последний раз. Если с ней произошло то же самое, она могла сейчас лежать в другом доме, слушать незнакомые голоса, пытаться назвать его по имени. В этой мысли было облегчение, к которому он потянулся почти сразу.
Он хотел бы встретить её. Услышать немецкую речь. Узнать, что хотя бы кто-то помнит их обоих.
Но Ева могла ничего не помнить. Или помнить и не искать его.
Эта возможность ему не понравилась. Он попробовал представить её отдельно от комнаты, где она осталась с ним, и обнаружил, что всякий раз возвращает её туда. В его воображении она снова ждала.
Если умершие рождаются заново, с матерью это могло случиться задолго до него. Она могла вырасти, состариться. Он не знал даже, в каком времени находится сам. Быть её сыном в воспоминании — ещё не значит иметь возможность найти её теперь.
И кто тогда находился рядом?
Мальчик. Мужчина. Женщина, которая его кормит.
Гитлер вспомнил взгляд мальчика возле подстилки. Попытался найти в нём что-нибудь знакомое. Удержал перед собой лицо и стал перебирать другие — пока не понял, что уже меняет его: убирает детские щёки, добавляет выражение, которого не видел.
Так можно было подставить кого угодно.
Он ещё раз вспомнил мальчика без изменений: грязь на пятке, неровный ряд зубов, рука возле корзины. Тот говорил о чём-то своём. Гитлер не понимал о чём.
* * *
Если это случается со всеми, придётся вспомнить и других.
Мысль возникла вслед за надеждой на Еву, и отогнать её тем же способом уже не получалось. Среди погибших были не только его близкие и те, кто сражался за него.
Он вспомнил евреев, которых при его власти выселяли и убивали. Ни докладов, ни решений ему не требовалось объяснять заново. Он знал, чего добивался. Привычные возражения возникли сразу — война, необходимость, враги, — хотя обвинения ещё никто не произнёс.
Где эти люди?
Могут ли помнить его имя так же отчётливо, как он помнит собственное?
Первым появилось опасение: узнать могут раньше, чем он узнает их. Вглядеться в него, услышать однажды немецкое слово. Он снова представил мальчика, затем сердито отверг сравнение. Ничего в поведении ребёнка на это не указывало.
Следом пришла удобная мысль. Если они тоже получили новые тела, может быть, для них всё уже иначе. Другие родители. Другие дома. Значит, смерть не была концом и для них.
Он попробовал поверить этому — хотя бы на мгновение.
Затем вспомнил Еву и сразу захотел не другой жизни вообще, а именно её голоса и присутствия. Новая жизнь не возвращала ему Еву. С чего он взял, что для других она могла всё исправить?
Гитлер отвернулся к стене.
Вспомнился другой лист, не завещание. Короткое разрешение врачам лишать жизни тех, кого признают неизлечимо больными. Под ним была его подпись. Несколько строк — он помнил их общий смысл лучше, чем подробности дня, когда подписал бумагу.
Он начал мысленно объяснять, кому поручил исполнение. Назвал фамилии. Затем оборвал себя: подпись была его, не чужая.
От этого воспоминания хотелось избавиться. Недавно он боялся потерять прошлое и собирался повторять его при каждом пробуждении. Теперь выбирал, с какого места удобнее начать снова.
Он вернулся к Браунау, к имени матери. Добрался до Вены и остановился.
Лист никуда не делся.
Тогда он стал готовить объяснение. Кому поручил, почему считал допустимым, что говорил тогда. Мысленно расставлял доводы, сердился на возражения, сам же их и произносил. Он по-прежнему хотел доказать, что имел право.
Но начать с того, будто ничего не знал, не получалось. Самому себе он уже показал подпись.
У подстилки зашевелилась женщина. Он услышал, как она села, затем нащупала край ткани. Гитлер хотел отстраниться от прикосновения. Несколько мгновений ему казалось невыносимым, что его снова возьмут на руки, ничего не спросив.
Она остановилась и заговорила. Потёрла ему спину, расправила ткань под плечами. Потом подняла, поддерживая голову.
Он лежал у неё на руках и не знал, что было бы, если бы она могла услышать его мысли.
* * *
Утром Гитлер снова вспомнил своё имя.
Оно осталось. Вместе с комнатой, где он умер, и лицами за дверью. Вместе с тем, что ночью хотелось пропустить.
Женщина сидела у входа. Он лежал на её руках, достаточно близко, чтобы видеть лицо. Мальчик принёс чашу. Она отпила, вернула ему и коротко заговорила. Он ответил, оглянулся наружу. За пределами видимого Гитлеру проходили люди, звали друг друга, что-то переносили.
Гитлер смотрел на женщину. Ему хотелось проверить её лицо на сходство с матерью, но он уже знал, как легко его придумать. Вместо этого стал слушать голос. Она говорила с мальчиком иначе, чем с ним: быстрее, не повторяя каждую фразу. Мальчик перебивал. Она терпела это, затем закончила разговор коротким словом.
Он ушёл с чашей.
Гитлер больше не ждал, что кто-нибудь войдёт и объяснит, почему он здесь. Если объяснение существовало, за ним предстояло идти самому — когда сумеет хотя бы встать.
И прежде придётся спрашивать. Не только о воде, о ноже или о том, куда его несут.
Он мысленно составил фразу на немецком. «Я — Адольф Гитлер».
Знакомое начало. После него обычно уже не приходилось объяснять, почему его должны слушать. Здесь оно ничего не давало, а однажды могло дать слишком много.
Он убрал имя и начал иначе.
Что здесь происходит с умершими?
Ему уже хотелось услышать: они возвращаются. Это означало бы, что он не один. Но пока он не умел отличить нужный ответ от того, который придумает сам. Даже слово «дай» сначала принял за название воды.
Придётся спрашивать ещё.
Женщина посмотрела на него и улыбнулась. Гитлер открыл рот. Она наклонилась ближе и заговорила снова.
Вопрос остался у него в голове. Но на этот раз он знал, что хочет однажды произнести.
Прежнее имя он пока никому не назовёт.