Мой дедушка умер в глубине Циньлина.
Когда раздался звонок, я сидел в маленьком рекламном агентстве на юге Сианя и правиль свадебный плакат для клиента.
В тот день шел сильный дождь, оконное стекло было сплошь в водяных потеках, а начальник стоял у меня за спиной и торопил, чтобы я сделал лицо невесты еще немного белее. Я только навел мышь на инструмент разглаживания кожи, как зазвонил телефон.
На экране высветился номер второго дяди.
Мы с дядей за весь год едва перекидывались несколькими словами. Обычно он звонил мне либо когда в деревне кому-то не хватало рук на мероприятии, либо чтобы я вернулся проведать могилы предков. Но на этот раз первая же его фраза звучала не так, как обычно.
─ Циншань, вернись-ка домой, ─ сказал он.
Моя рука замерла на мыши, я ничего не ответил.
На том конце провода сильно шумел ветер, будто кто-то стоял на горном хребте и говорил по телефону, порывы ухали и свистели.
─ Что случилось? ─ спросил я.
Второй дядя довольно долго молчал.
Так долго, что я подумал, будто пропала связь.
И только потом он понизил голос:
─ Твоего деда… нашли.
У меня внутри всё оборвалось.
Дедушка пропал уже три дня назад.
Человек ему за семьдесят, а ноги обычно были проворнее, чем у деревенской молодежи. Несколько дней назад он сказал, что сходит в горы посмотреть целебные травы, и родители не стали его удерживать, потому что он занимался этим всю жизнь.
Но после того дня дедушка так и не вернулся.
Для горных жителей, уходящих в Циньлин, самое страшное – не встретить дикого зверя и не сбиться с пути.
Самое страшное – когда человек вроде бы ушел в горы, а горы не хотят отдавать его назад.
Я сжал телефон, голос немного пересох.
─ Где он?
Второй дядя ответил не сразу.
─ Ты возвращайся, ─ лишь сказал он. ─ Чем быстрее, тем лучше.
Я понял, что дело неладно.
Если бы дедушка просто поранился, дядя не стал бы так говорить.
Если бы дедушка был жив, он бы давно отругал меня – отругал за то, что такой взрослый парень целыми годами не бывает дома и скоро совсем забудет горные тропы.
Но в телефоне не было дедушкиного голоса.
Только шум ветра.
И еще едва слышная, сказанная сдавленным шепотом фраза дяди:
─ Циншань, твой дед умер… как-то не по-человечески.
Я взял отгул и вернулся в родные края.
Наша деревня называется Чэньцзягоу, она лежит у северного подножия Циньлина, до уездного центра от нее еще несколько десятков ли по горной дороге. В детстве мне казалось, что это место бедное, кроме гор тут ничего нет: когда на горах идет дождь, под горой поднимается туман. Человек стоит на въезде в деревню и смотрит вдаль – словно всю жизнь заперт в этой пелене.
Лишь потом, уехав в город, я понял, что некоторые места не запирают людей, а прячут тайны.
Когда машина подъехала к въезду в деревню, уже почти стемнело.
Дождь прекратился, но туман не рассеялся.
Под старой софорой у входа в деревню стояло немало народу. Несколько теток, которые обычно больше всех любили чесать языками, молчали сжав губы; никто не подошел спросить, ел ли я, и никто не сказал слов соболезнования.
Они просто смотрели на меня.
От этих взглядов мне стало очень не по себе.
Не так смотрят на внука, у которого только что умер дед.
Куда больше это было похоже на взгляд на человека, которого вот-вот во что-то втянет.
Мой второй дядя сидел на корточках под старой софорой и курил, столбик пепла на сигарете нарос уже длинный, но он его не стряхивал. Увидев меня, он поднялся и растоптал окурок.
─ Пошли, ─ сказал он.
─ Где дедушка? ─ спросил я.
─ За храмом предков, ─ ответил он.
Я опешил.
─ Разве его не нашли? Почему не отправили в похоронное бюро?
Второй дядя сильно изменился в лице.
─ Не увезти.
Я подумал, что ослышался.
─ Что значит «не увезти»?
Дядя поднял глаза, взглянул на меня и тут же отвел взор.
─ Придешь – сам поймешь.
Храм предков рода Чэнь находился в самом глухом углу деревни, а сразу за ним начинались горы. В детстве дедушка часто водил меня в горы по тропинке за храмом предков и говорил, что эту тропу вытоптали еще предки: по ней могут ходить живые, могут ходить и мертвые.
Я тогда был мал, ничего не понимал и думал, что дедушка просто нарочно меня пугает.
У входа в храм предков горело несколько белых фонарей.
От порывов ветра фонари под свесом крыши тихонько качались, и иероглиф «Память», написанный на белой бумаге, словно оживал, то вспыхивая, то угасая.
Отец и мать были там.
У мамы глаза распухли и покраснели. Увидев, что я вернулся, она шевельнула губами, но не заплакала вслух. Она вообще человек пугливый, услышит ночью какой-нибудь шум в деревне – и уже полдня ходит перепуганная. Но в тот день, увидав меня, она лишь вцепилась мне в руку, а кисть у нее была холодная, словно ее только что вытащили из воды.
─ Циншань, что бы ты сейчас ни увидел, ничего лишнего не говори, ─ произнесла она.
Я нахмурился.
─ Мама, да что вообще стряслось?
Она не ответила, лишь сжала мою руку еще сильнее.
За храмом предков соорудили временный навес, там дежурили несколько человек: деревенское начальство, люди из поселкового участка полиции и еще двое незнакомцев в темных дождевиках.
Первое, что бросилось мне в глаза – носилки на земле.
Носилки были накрыты черной тканью.
Под черной тканью угадывался человеческий силуэт.
Мои шаги на мгновение замерли.
Хотя я уже всё знал, в то мгновение мне все равно показалось, что это невозможно.
Как дедушка мог умереть?
Дедушка в моих воспоминаниях всегда был крепким: спина слегка сгорблена, а глаза яркие. Зимой пойдет в горы за лекарственными травами – на ногах старые тканевые туфли, штанины туго перехвачены, в руке крепкая палка из древесины унаби. В деревне говорили, что в молодости он мог гоняться по горам за диким кабаном и умел определять направление по шуму ветра.
Он никогда не был похож на человека, способного умереть.
По крайней мере, не должен был умереть так внезапно.
Я подошел к носилкам, в горле будто встал ком.
─ Я взгляну на него.
Один из полицейских протянул руку, преграждая мне путь.
─ Родственник, не волнуйтесь пока, состояние тела довольно специфическое, подождем судмедэксперта…
Я не дослушал его.
─ Я его внук.
Полицейский взглянул на моего отца.
Отец стоял рядом, лицо его было серым и отнуренным, сам он словно постарел на десять лет за одну ночь. Помолчав немного, он кивнул.
Только тогда полицейский медленно опустил руку.
Я присел на корточки и протянул руку, отдергивая черную ткань.
Взглянув лишь раз, я почувствовал, как желудок резко скрутило.
Это был не тот дедушка, какого я помнил.
Лицо деда было синюшно-бледным, губы посинели, глаза полуоткрыты, а зрачки словно затянуты мутной пеленой. Ниже шеи проступал узор сине-черного цвета, густой и частый; он вылезал из-за воротника и тянулся до самого подбородка.
Этот узор был непохож на трупные пятна.
Трупные пятна я видел на фотографиях в интернете, они выглядят иначе.
Эти штуки больше походили на чешую.
Один слой наплывал на другой, мелкая, холодная – будто что-то пыталось прорасти из-под его плоти наружу, да так и не смогло пробиться до конца.
У меня дрогнула рука.
─ Что это такое?
Никто не ответил.
Второй дядя отвернулся и ругнулся сквозь зубы:
─ Грех-то какой…
─ Судмедэксперт сказал, по предварительной оценке – острая сердечная недостаточность, ─ тихо произнес отец.
Я резко вскинул на него глаза.
─ Ты веришь?
Отец приоткрыл рот, но так ничего и не выговорил.
Я, разумеется, не верил.
Будь у дедушки и правда сердечная недостаточность, разве умер бы он вот так?
Пересиливая тошноту, я продолжил осматривать его.
Одежда на деде была порвана в нескольких местах, словно ее изодрали о горные камни. Особенно странно выглядели обе руки: под ногтями забилась грязь, указательный палец правой руки был стерт до кровавого месива, суставы деформированы, будто перед смертью он из последних сил отчаянно скоблил что-то на земле.
─ Где вы его нашли? ─ спросил я у дяди.
Дядя бросил взгляд на стоящего рядом деревенского старосту.
Староста откашлялся и сказал:
─ В глубине Циньлина, возле Старого храма Горного бога.
Старый храм Горного бога.
У меня сжалось сердце.
В детстве я был там один раз.
Не дедушка меня туда водил, я сам тайком убежал. Когда я вернулся, дед побил меня в первый раз в жизни, побил очень больно: палка из унаби охаживала по голеням так, что я от боли не мог заснуть всю ночь.
В тот день он тыкал в меня пальцем и говорил:
─ Чэнь Циншань, запомни: в горах есть такие места, куда человеку ходить нельзя.
Я тогда не смирился и сквозь слезы спросил, почему же ему самому туда ходить можно.
Дедушка долго молчал.
А напоследок сказал лишь одну фразу:
─ Потому что кому-то ходить надо.
Теперь, вспоминая это, я понимал, что те слова на самом деле вовсе не были объяснением.
Они были скорее покорностью судьбе.
Я опустил голову, разглядывая правую руку деда.
Не знаю почему, но мне казалось, что его рука скрючена не естественным образом, а скорее так, словно перед смертью он всё еще что-то сжимал.
Я протянул руку, чтобы прикоснуться.
Мама тут же вскрикнула:
─ Циншань!
Все под навесом уставились на меня.
Я не остановился.
Рука дедушки была очень холодной.
Холодной не по-человечески, а словно камень, долго пролежавший в горном ручье. Я попытался разжать его пальцы, но они окаменели настолько сильно, что почти срослись с грязью.
─ Не трогайте, на месте происшествия… ─ нахмурившись, сказал полицейский.
Он не успел договорить, как правая рука деда вдруг слегка ослабла.
Именно слегка.
Словно он долго ждал и наконец дождался моего возвращения.
Я весь оцепенел.
В то мгновение лампочка под навесом мигнула, а снаружи от ветра шумно затрепетали белые фонари.
Пальцы дедушки сантиметр за сантиметром разжались.
На ладони лежала медная монета.
Монета уже почернела, края были сильно истерты, а через квадратное отверстие посредине продет обрывок красного шнура. Красный шнур был мокрым, словно вымазанным в крови и размытым дождевой водой.
На лицевой стороне монеты были вырезаны два иероглифа.
Укрощение Дракона.
Я не понимал, что это означает.
Но мой отец, увидав эту медную монету, мгновенно изменился в лице.
И не только он.
Второй дядя, деревенский староста и те двое незнакомцев в темных дождевиках – у всех изменились лица.
Особенно у тех двоих незнакомцев.
Прежде они стояли в самом хвосте толпы и всё время молчали. Но когда показалась монета, один из них сделал полшага вперед, и его рука уже скользнула в карман дождевика.
Движение было очень легким, но я его заметил.
Я зажал монету в кулаке, поднял голову и спросил:
─ Что это?
Никто не произнес ни слова.
Староста утер пот со лба и натянуто улыбнулся:
─ Должно быть, старинная вещица, которую твой дед обычно носил с собой.
Эти слова звучали чересчур фальшиво.
Фабрикация была настолько топорной, что у меня даже не было сил возразить.
Я убрал медную монету в карман и снова опустил взгляд на руки дедушки.
Грязь на указательном пальце его правой руки еще не высохла, подушечка была содрана в кровь, а ноготь вывернут. По логике вещей, мертвый человек не может писать, но в тот миг мне в голову неожиданно пришла мысль.
Дедушка не пытался за что-то ухватиться.
Он писал.
Я резко встал.
─ Когда его нашли, его рука была погружена в грязь?
Дядя побледнел.
─ Ты откуда знаешь?
Я ничего не ответил, повернулся и побежал за родовой храм.
Старый храм Горного бога находится неблизко от деревни, но когда они привезли дедушку назад, то вместе с ним забрали и часть земли из-под его тела. Их временно сложили в дровянике за родовой усыпальницей – сказали, ждут людей из уезда для сбора улик.
Когда я вбежал в дровяник, там пахло сырой землей.
На полу была постелена пленка, а на ней лежали несколько кусков сырой грязи и щебня, принесенные из гор.
Я присел на корточки и стал разглядывать их кусок за куском.
Сначала ничего не удавалось разобрать.
Грязь размокла от дождя, да еще ее переносили люди, так что края совершенно развалились.
Пока я не увидел кусок полусохшей желтой глины.
На нем виднелось несколько кривых царапин.
Очень неглубоких.
Если не присматриваться, можно было подумать, что это следы от веток.
Я протянул руку, смахнул прилипшую пыль, и мое сердце вдруг заколотилось чаще.
Это были не обычные царапины.
Это были иероглифы.
Первый иероглиф уже размылся, от него осталось лишь несколько черт.
Второй еще можно было разобрать.
«Верь».
Третий виден отчетливее всего.
«Бай».
Я уставился на этот кусок глины, чувствуя, как спина постепенно холодеет.
Не верь Баю.
Перед смертью дедушка, изодрав палец почти до кости, оставил на земле эти три иероглифа.
Не верь Баю.
Кто такой Бай?
Что за Бай?
Река Бай? Храм Бай? Или человек по фамилии Бай?
В моей голове все смешалось, но перед ушами вдруг прозвучали слова, которые дедушка произнес когда-то давным-давно.
Мне тогда было двенадцать лет.
В деревню пришел чужак, утверждал, что занимается геологической разведкой. Он был одет в чистую, опрятную одежду, носил очки в золотой оправе, улыбался каждому встречному и раздавал деревенским детям конфеты.
Я взял у него одну.
Когда дедушка узнал об этом, он бросил конфету в топку и сжег ее.
Я спросил его, почему.
Дедушка сидел на корточках перед очагом, отблески огня освещали его лицо, и лишь спустя долгое время он сказал:
─ Чэнь Циншань, горцы могут верить беднякам, могут верить злодеям и даже мертвецам.
Я спросил:
─ А кому верить нельзя?
Дедушка поднял глаза и посмотрел на меня:
─ Нельзя верить слишком чистым людям.
Тогда я этого не понял.
А сейчас вспомнил – у того приезжего, кажется, как раз была фамилия Бай.
Но это воспоминание было слишком давним, настолько давним, что я даже не был уверен, не пугаю ли сам себя.
Снаружи дровяника раздались шаги.
Я повернулся и увидел двоих незнакомцев в темных дождевиках, стоявших у дверей.
Капюшоны дождевиков были надвинуты очень низко, и я не мог разглядеть выражения их лиц.
Идущему впереди мужчине было лет тридцати с небольшим, он был высокого роста, с худым лицом и холодным взглядом. Он посмотрел на ком грязи возле моей руки, а затем перевел взгляд на меня.
─ Чэнь Циншань?
Я встал, заслонив кусок грязи спиной.
─ Вы кто такие?
Мужчина не ответил на мой вопрос.
Он достал из-за пазухи черный обложечный футляр с удостоверением, раскрыл его и показал мне.
Я успел разглядеть только длинный номер и очень странную печать.
В самом центре печати располагались три цифры.
749.
Я замер.
Мужчина убрал удостоверение обратно и произнес совершенно ровным тоном:
─ Твой дедушка при жизни сотрудничал с нами.
Я пристально смотрел на него.
─ Какое еще сотрудничество?
Мужчина посмотрел на меня и помолчал пару секунд.
А затем сказал:
─ Сейчас мы не можем тебе сказать.
Я усмехнулся.
Возможно, я слишком устал, а может, мне было слишком страшно, но я вопреки всему усмехнулся.
─ Мой дедушка умер, умер вот так, а вы явились в храм моего рода и говорите мне, что не можете ничего сказать?
Мужчина не разозлился.
Он лишь перевел взгляд на кусок грязи.
─ Это вещь, которую твой дедушка оставил нам.
Я сжал ком глины еще крепче.
─ Он оставил это мне.
Стоявшая за мужчиной молодая женщина сделала шаг вперед.
На вид она была ненамного старше меня, с короткой стрижкой, с неброскими чертами лица, а в руках держала конверт из крафтовой бумаги. Она заговорила чуть мягче мужчины:
─ Чэнь Циншань, ты еще не знаешь, во что ввязался. Каждая вещь, оставленная твоим дедушкой, может тебя погубить.
Я посмотрел на нее.
─ Он уже умер.
Она осеклась.
Я произнес выделяя каждое слово:
─ Сейчас я хочу знать только одно: кто его погубил.
В дровянике воцарилась тишина.
Ветер снаружи обдувал заднюю стену храма, и белый фонарь на углу стены слегка ударялся о деревянный столб, издавая глухие, размеренные звуки.
Прошло много времени, прежде чем мужчина заговорил снова.
─ Твой дедушка не был обычным человеком.
Я молчал.
Он продолжил:
─ И умер он не от сердечной недостаточности.
Мои пальцы судорожно сжались.
Мужчина смотрел на меня, и в его взгляде наконец появилось хоть какое-то изменение.
─ Чэнь Шоушань, седьмой хранитель драконьей жилы Циньлина, скончался три дня назад в Старом храме Горного бога.
─ По предварительным данным, это была ловушка.
─ Эти три иероглифа, оставленные твоим дедушкой перед смертью, могут быть единственной уликой.
У меня в голове зазвенело.
Драконья жила Циньлина.
Хранитель.
Ловушка.
Эти слова рушились на меня одно за другим, но я не мог зацепиться ни за одно из них.
Я видел перед собой только содранную руку дедушки.
Видел, как он стоял на коленях перед храмом Горного бога и до самого последнего мгновения жизни выводил для меня на грязи эти три иероглифа.
Не верь Баю.
Мужчина сделал шаг вперед и понизил голос:
─ Чэнь Циншань, с этого момента внимательно слушай каждое мое слово.
─ Сегодня после наступления темноты, кто бы за тобой ни пришел, кем бы он ни назвался – не уходи с ним.
Я спросил:
─ Включая вас?
Мужчина взглянул на меня.
─ Включая нас.
Я не успел ничего ответить, как со стороны фасада храма внезапно донесся шум.
Кто-то выкрикнул имя моего отца.
Сразу за этим раздался вскрик моей матери.
Этот звук был пронзительным и коротким, словно его перерезали на полуслове.
Я развернулся и выбежал из дровяника.
У входа в родовой храм все оцепенели.
Черная ткань, которой изначально было накрыто тело дедушки, лежала на земле.
Носилки были пусты.
В голове у меня стало абсолютно пусто.
Тело дедушки исчезло.
Лишь тот белый фонарь, висевший под карнизом храма, все так же качался на ветру.
На белой бумаге фонаря неизвестно когда появилась строчка иероглифов.
Почерк был кривым, будто надпись вывели измазанным в крови пальцем.
«Циншань, не верь Баю».
А ниже шла вторая строчка.
«И не верь 749».