─ Бай Цзиняо одолжил твой облик.
─ И одолжил твою жизнь.
Голос дедушки донесся со дна колодца, настолько тихий, будто вот-вот рассеется.
Но эти две фразы упали мне в уши тяжелее, чем раскаты грома в горах.
Я стоял у края колодца, долго не шевелясь.
Одолжил облик.
Одолжил жизнь.
Я не знал, что именно означают эти слова, но инстинктивно чувствовал: они связаны со всеми теми странностями, что происходили со мной с самого детства и которым не было объяснения.
Почему старики в деревне всегда говорили, что у меня тяжелая судьба?
Почему дедушка никогда не подпускал меня к Старому храму Горного бога?
Почему, когда я в детстве тяжело заболел, он ушел со мной на спине в горы на всю ночь, а вернувшись, сказал: «Жизнь забрал обратно»?
И еще та фотография.
Тысяча девятьсот девяносто четвертый год, деревня Байхэ, ночь перед тем, как запечатать колодец.
Мальчик, вылитый я, стоит рядом с Бай Цзиняо.
Я родился в тысяча девятьсот девяносто восьмом году.
Человек на той фотографии никак не мог быть мной.
Но у него почему-то было мое лицо.
Со дна колодца снова донесся всплеск воды.
Я подсознательно сделал шаг вперед.
Шэнь Чжаое тут же схватила меня за руку, ее голос прозвучал взволнованно:
─ Не подходи!
Опомнившись, я понял, что только что чуть снова не приблизился к жерлу колодца.
Этот колодец словно обладал какой-то невидимой силой.
Чем сильнее ты хочешь узнать правду, тем глубже он запускает руку в твой разум.
Деревенские у края колодца все так же стояли.
Они больше не кричали «Здесь», а просто все как один смотрели на меня. Глаза у каждого были мутными и белесыми, будто затянутыми тонкой пленкой колодезной воды.
У Лу Чэня был очень мрачный вид.
Глядя на жерло колодца, он внезапно произнес:
─ Чэнь Шоушань, если это ты, скажи еще хоть слово.
Из колодца не было ответа.
Лишь тихое эхо, сделав круг в глубине стен колодца, снова погрузилось на дно.
Шэнь Чжаое тихо сказала:
─ Не пытайся.
Лу Чэнь не обратил на нее внимания и продолжил:
─ Чэнь Шоушань, где Бай Цзиняо?
В колодце по-прежнему царила тишина.
Но как только слова Лу Чэня отзвучали, лежащий на земле старик, хранитель колодца, внезапно задрожал.
Сначала лишь слегка задергались плечи.
Вскоре его всего словно стало что-то корчить изнутри: он хаотично сучил руками и ногами по земле, а из горла вырывались клокочущие звуки.
Чжоу Е тут же прижал его.
─ Капитан Лу, с ним что-то не так!
Старик резко задрал голову.
Его лицо было вымазано в грязи, но глаза выкатились, а уголки рта расплылись в нерастяжимой, нечеловеческой улыбке.
Он уставился на Лу Чэня, и его голос стал пронзительным и тонким:
─ Где Бай Цзиняо?
─ Ты спрашиваешь у колодца?
Он расхохотался.
─ Разве вы из Бюро 749 не списали его как мертвого?
─ В архиве же печать стоит, а вы еще спрашиваете, где он?
Взгляд Лу Чэня потемнел.
─ Кто велел тебе это говорить?
Старик не ответил.
Он уставился на меня своими мутными глазами.
─ Чэнь Циншань, хочешь с ним встретиться?
Я молчал.
Шэнь Чжаое уже зажала между пальцами листок желтой бумаги и сурово произнесла:
─ Не разговаривай с ним больше.
Старик будто не слышал ее и продолжал усмехаться, глядя на меня.
─ Ты с ним встретишься.
─ Потому что он давно тебя ждет.
У меня сжалось сердце.
─ Зачем он меня ждет?
Старик оскалился.
─ Потому что на тебе есть его…
Договорить он не успел – его голос внезапно оборвался.
Не просто прекратился.
Будто невидимая рука схватила его за горло и перекрыла вторую половину фразы.
Старик сидел с открытым ртом, кожа на его лице стала синеть, а на шее выступили черные жилы и узоры.
Эти узоры были мелкими, частыми, налегающими друг на друга.
Похожими на чешую.
Я мгновенно вспомнил сине-черный чешуйчатый узор на теле дедушки.
─ Назад!
Лу Чэнь резко толкнул меня назад.
Почти одновременно с этим Шэнь Чжаое выбросила желтую бумагу, и талисман залепился на лоб старика.
Едва бумага прилипла, как тут же занялась огнем.
Пламени не было.
Просто весь листок стремительно почернел, словно его выели изнутри.
Тело старика забилось в судорогах, из рта вырвался нечеловеческий крик.
В следующую секунду он резко повернул голову к жерлу колодца.
Не потому, что сам хотел посмотреть.
Это скорее выглядело так, будто кто-то схватил его за шею и силой свернул голову в ту сторону.
Он крикнул в сторону колодца:
─ Господин Бай!
Едва вырвались эти три слова, как все белые фонари у колодца одновременно погасли.
Тьма мгновенно обрушилась на нас.
Я ничего не видел перед собой.
Лишь услышал, как стоящая рядом Шэнь Чжаое вполголоса выругалась:
─ Плохо дело.
Следом раздался голос Лу Чэня:
─ Чжоу Е, свет!
Чжоу Е сработал быстро: с щелчком зажегся мощный фонарь.
Мертвенно-белый луч скользнул по краю колодца.
Деревенские исчезли.
Только что стоявшие здесь вплотную люди в один миг, как только погас свет, пропали без следа.
На въезде в деревню было пусто.
Дорога из зеленого камня мокро блестела, белые фонари один за другим висели в воздухе – без света внутри они походили на развешанные вдоль пути головы мертвецов.
Хранитель колодца все так же лежал на земле.
Но он больше не шевелился.
Чжоу Е присел, чтобы проверить пульс у него на шее, а затем с мрачным лицом поднял голову.
─ Мертв.
Я уставился на старика.
Выражение его лица было странным.
Не похоже на страх.
Скорее так, будто он наконец передал весть и теперь мог закрыть глаза.
Лу Чэнь опустился на корточки и разжал правую ладонь старика.
В ладони лежал мокрый черный ком.
Похоже на пепел от бумаги.
Или на сгоревшую чешую.
Шэнь Чжаое взглянула, и лицо ее слегка изменилось.
─ Такой же пепел для манения трупов, как и возле тела Чэнь Шоушаня.
У меня тяжело стало на душе.
─ Им тоже кто-то управлял?
Шэнь Чжаое не стала отрицать.
Лу Чэнь убрал щепотку черного пепла в пакет для вещественных доказательств.
─ Сначала уходим от колодца.
Я посмотрел на колодец.
─ Голос моего дедушки только что…
─ Сейчас нельзя подтвердить, настоящим он был или нет.
Тон Лу Чэня был жестким.
Я уставился на него.
─ Ты ведь тоже его слышал.
─ Слышал – не значит, что это правда.
─ А что тогда правда?
Я не удержался и сделал шаг вперед.
─ Фотография настоящая, Бай Цзиняо настоящий, то, что кто-то внутри Бюро 749 сфальсифицировал приказ – тоже правда. А теперь, когда мой дедушка говорит, что Бай Цзиняо одолжил мой облик и жизнь, ты снова твердишь, что ничего нельзя подтвердить.
Я смотрел на него и чеканил каждое слово:
─ Лу Чэнь, сколько еще ты от меня скрываешь?
Стоявший рядом Чжоу Е не смел вымолвить ни слова.
Шэнь Чжаое взглянула на Лу Чэня и тоже не стала меня останавливать.
Лу Чэнь помолчал некоторое время.
─ Здесь не место для разговоров.
─ А где место?
Он поднял голову и посмотрел в глубь деревни.
─ В предковой молельне деревни Байхэ.
Я думал, в деревне Байхэ больше никто не живет.
Но, войдя в деревню, понял: это место не то чтобы было безлюдным – оно скорее не годилось для жизни живых.
По обе стороны стояли низкие дома с наглухо закрытыми дверями и окнами.
У дверей каждого дома висели белые полосы ткани; промокнув под дождем, они прилипли к дверным косякам. В канавах по обе стороны камнем мощенной дороги воды не было – лишь слой почерневшей грязи.
Проходя мимо одного из домов, я заметил в дверной щели пожелтевший новогодний лубок.
На картинке был изображен малыш, держащий рыбу.
Вот только глаза малыша кто-то замазал черными чернилами.
Чем дальше в глубь деревни мы шли, тем становилось тише.
Ни стрекота насекомых.
Ни собачьего лая.
Ни человеческого дыхания.
Только шаги нас четверых – раз за разом – раздавались по мокрым каменным плитам.
Чжоу Е не удержался и тихо спросил:
─ В этой деревне правда есть живые люди?
Шэнь Чжаое ответила:
─ Есть.
Я посмотрел на нее.
Она подняла руку и указала на деревянную дверь неподалеку.
За дверью виднелась крошечная щель.
И в этой щели был глаз.
Этот глаз следил за нами несколько секунд и тут же сгинул в глубине.
Спина у меня покрылась холодным потом.
Оказывается, они были здесь.
Они просто смотрели из домов.
Смотрели, как мы входим в деревню.
Смотрели, как подходим к колодцу.
И смотрели на меня – того самого «человека, которого дождались».
Предковая молельня деревни Байхэ находилась в самом конце деревни.
Молельня была небольшой и выглядела куда старее, чем в Чэньцзягоу. Два столба у входа наполовину выели жуки, а под карнизом тоже висели белые фонари.
Разница была в том, что на здешних фонарях не было иероглифа «Траур».
На них был написан один и тот же иероглиф.
Колодец.
Лу Чэнь толкнул дверь.
Дверные петли издали сухой, скрипучий звук.
Внутри сильно пахло благовониями.
Не чистым запахом свежевоскуренных курений, а смесью многолетней курительной золы, сырого дерева и гниющей ритуальной бумаги.
Прямо перед нами в молельне стоял ряд поминальных табличек.
Табличек было много, надписи на большинстве из них уже стерлись.
Но самое центральное место пустовало.
Перед пустым местом стояла черная курильница.
Пепел в курильнице был свежим.
Три палочки благовоний сгорели лишь наполовину.
Я уставился на эти три палочки, и у меня внутри внезапно все сжалось.
─ Кто-то только что был здесь.
Чжоу Е тут же включил фонарь и полоснул лучом по сторонам молельни.
─ Выходи!
Никто не ответил.
Лу Чэнь подошел к курильнице и коснулся пальцем пепла.
─ Зажгли меньше полчаса назад.
Меньше полчаса назад?
Разве это не то самое время, когда мы только вошли в деревню Байхэ?
Шэнь Чжаое посмотрела на пустое место с мрачным видом.
─ Здесь изначально должно было что-то стоять.
Я спросил:
─ Что?
Она не ответила, а подошла к табличкам и стала осматривать их одну за другой.
Я пошел за ней.
Имена на этих табличках по большей части принадлежали родам Бай, Лю и Чжан – похоже, все они были жителями деревни Байхэ.
Пока в самом дальнем правом углу я не увидел поминальную табличку, лежащую лицом вниз.
В душе у меня что-то неглубоко колыхнулось, и я протянул руку, желая ее перевернуть.
Но Лу Чэнь перехватил мою руку.
─ Не трогай ничего понапрасну.
Я посмотрел на него.
─ Ты сам сказал идти в предковую молельню. Мы пришли, а ты всё равно не разрешаешь мне ни к чему прикасаться?
Он смотрел на меня пару секунд, затем медленно разжал пальцы.
─ Переверни.
Я перевернул поминальную дощечку.
Осыпалась пыль.
Показались проступившие на дощечке иероглифы.
«Престол духа Бая Цзиняо».
У меня перехватило дыхание.
Чжоу Е тоже изменился в лице.
─ Тут правда есть его дощечка?
Шэнь Чжаое нахмурилась.
─ Дощечка старая, а благовония свежие.
Лу Чэнь ничего не ответил.
Он подошел к табличке и долго всматривался в эти иероглифы.
Я спросил:
─ Разве Бай Цзиняо не был сотрудником Бюро 749? Почему в деревне Байхэ ему поставили поминальную дощечку?
Никто не ответил.
Я спросил снова:
─ Разве он не погиб? Почему кто-то ставит ему свежие палочки?
Ответа опять не последовало.
Мне вдруг стало смешно.
С самого момента, как мы вошли в деревню Байхэ, все зацепки указывали на Бая Цзиняо.
Но стоит нам дойти до ключевого места, как люди из 749 замолкают.
Я посмотрел на Лу Чэня.
─ Теперь-то ты можешь рассказать?
В молельне было очень темно.
Мощный фонарь светил прямо на Лу Чэня, отчего выражение его лица казалось холодным.
Спустя некоторое время он достал из своей папки фотографию.
Не ту, что была в колодце.
Это была паломная карточка из архива Бюро 749.
Человек на снимке был очень молод: в белой рубашке, в очках в тонкой золотой оправе – опрятный, интеллигентный, похожий на школьного учителя.
Лу Чэнь протянул мне фотографию.
─ Бай Цзиняо, бывший руководитель Циньлинского архива Бюро 749, исследователь фольклорных аномалий, а также бывший связной твоего дедушки.
Я взял снимок.
Это лицо совпало с моими воспоминаниями о чужаке, который угощал меня конфетами.
─ Он приходил в Чэньцзягоу.
Лу Чэнь поднял на меня глаза.
─ Ты уверен?
Я кивнул.
─ Я видел его в детстве.
Чжоу Е опешил.
─ Не может быть. Судя по документам, он погиб ещё в 1994 году.
Глядя на карточку, я произнес сдавившимся голосом:
─ Я не мог ошибиться. Он дал мне конфету. Дедушка увидел это, заставил выплюнуть и бросил её в печь.
Шэнь Чжаое тихо спросила:
─ В каком это было году?
Я попытался вспомнить.
─ Мне было лет двенадцать.
Шэнь Чжаое и Лу Чэнь переглянулись.
Когда мне было двенадцать – это примерно две тысячи десятый год.
Если Бай Цзиняо умер в тысяча девятьсот девяносто четвёртом, как я мог видеть его через шестнадцать лет?
Чжоу Е вполголоса заметил:
─ Может, просто похож?
Я качнул головой.
─ Не просто похож.
Я ткнул пальцем в мягкую, чистую улыбку на снимке.
─ Это точно он.
Помолчав немного, Лу Чэнь всё же заговорил:
─ В архиве зафиксировано: 15 июля 1994 года во время операции по запечатыванию колодца в деревне Байхэ произошёл несчастный случай. Из трёх ключевых участников Чэнь Шоушань выжил, Бай Цзиняо погиб, а третий сотрудник Бюро 749 получил тяжёлое ранение и был переведён в другое место.
Я спросил: ─ А тело?
Лу Чэнь ничего не ответил.
Я уставился на него.
─ Где тело Бая Цзиняо?
Шэнь Чжаое тихо произнесла:
─ Его не нашли.
Я коротко усмехнулся.
─ Без тела признали мертвым?
Лу Чэнь ответил: ─ На месте нашли только его одежду, следы крови и служебное удостоверение. Возле жерла колодца зафиксировали сильнейшие остаточные аномалии. В тех обстоятельствах выжить было невозможно.
─ И кто так решил?
Лу Чэнь промолчал.
И я всё понял.
─ Бюро 749 само так решило.
Он не стал отрицать.
Я швырнул фотографию обратно на стол.
─ Значит, он запросто мог остаться в живых.
Чжоу Е не удержался:
─ Но если он жив, почему за столько лет нет ни одной записи? Руководитель подразделения Бюро 749 не мог испариться без следа.
Шэнь Чжаое посмотрела на поминальную дощечку.
─ Если только он остался здесь не как живой человек.
В молельне будто стал ощутимее мороз.
Я понял, намекала она.
Бай Цзиняо мог не умереть.
А мог и погибнуть.
Но в любом случае он всё ещё был здесь.
В колодце.
На фотографии.
В предсмертных словах дедушки: «Не верь Баю».
И в том непонятном обряде «заимствования облика и жизни», что висел на мне.
Я подошел к дощечке и посмотрел на надпись «Престол духа Бая Цзиняо».
Сам не знаю почему, но чем дольше я всматривался, тем страннее мне казалось.
На дощечке не было дат рождения и смерти.
Обычно на поминальных дощечках пишут хотя бы годы, а если точные неизвестны – пишут приблизительно.
Но на этой было только имя.
Ни рождения.
Ни смерти.
Словно жилые деревни Байхэ сами не знали, считать его живым или мертвым.
Я только хотел заговорить, как почувствовал сладковатый запах.
Очень слабый.
Похожий на конфеты.
Я повернулся к углу молельни.
Там стоял маленький столик для жертвоприношений.
Помимо пепла от благовоний и ритуальной бумаги, на нём стояла пиала из белого фарфора.
В пиале лежало несколько конфет.
Фантики пожелтели, но были сложены очень аккуратно.
Я подошёл и взял одну.
На обёртке не было названия, лишь один очень старый рисунок.
Свернувшийся клубочком маленький зелёный дракон.
Мои пальцы мгновенно одеревенели.
Я уже видел эти конфеты.
Тот чужак по фамилии Бай в детстве дал мне именно такую.
Когда дед бросил конфету в топку, обёртка сморщилась от огня, и на ней проступил этот самый зелёный дракончик.
Шэнь Чжаое подошла ко мне.
─ Что такое?
Я протянул ей конфету.
─ Он был здесь.
─ Кто?
Я уставился на дощечку.
─ Бай Цзиняо.
Чжоу Е выдохнул:
─ И ты понял это по какой-то конфете?
Я игнорировал его, глядя прямо на Лу Чэня.
─ Ты ведь сказал, что он умер в 1994-м?
Лу Чэнь уставился на конфеты, его лицо изменилось.
Он явно знавал такие конфеты.
Шэнь Чжаое перевернула фантик и увидела на обороте строчку мелких иероглифов.
Почерк был настолько тонким, что едва разбирался.
Я наклонился ближе.
Надпись была сделана от руки.
«Циншань, съешь конфету, и темнота в колодце не будет страшна».
У меня дрогнула рука, конфета чуть не выпала на пол.
В молельне внезапно раздался тихий смешок.
Звук исходил не от кого-то из нас четверых.
Он донёсся из-за поминальной дощечки.
Чжоу Е резко вскинул фонарь.
Луч света метнулся в сторону.
На самом среднем, пустующем до этого месте непонятно откуда появилась ещё одна поминальная дощечка.
Только что там было пусто.
Теперь же дощечка ровно стояла прямо за курильницей.
Черный фон, красные иероглифы.
На ней было написано не «Бай Цзиняо».
И не имя кого-то из жителей деревни Байхэ.
А другое:
«Престол духа Чэнь Циншаня».
Кровь у меня в жилах вмиг остыла.
В следующую секунду снаружи молельни раздался шум шагов.
Шагало много людей.
Медленно.
Слаженно.
Они окружили нас со всех сторон.
За дверью скрипучий старый голос тихо произнес:
─ Господин Бай сказал.
─ Жизнь семьи Чэнь пора вернуть деревне Байхэ.