— Блядство… — сказал я себе, вспоминая своё детство. Точнее, тот момент, когда стоял как вкопанный перед монстром, которого не раз убивал с лёгкостью, а тогда… …Я уже не помню, каким именно он был. Но то, что тогда не смог высвободить ауру, запомнил очень отчётливо.
Впервые почувствовав настоящий страх перед таким чудовищем, я не раздумывая начал бежать — подальше от своих товарищей, которых тогда бросил.
Через мгновение до меня начали доноситься крики. Вопли. Мольбы о помощи.
Но я не знал, что делать. Я просто бежал. Пытался нащупать хотя бы каплю своей ауры…
Но внутри была только пустота.
Тогда у меня была сила, товарищи и друзья… А сейчас я сижу практически безвылазно в отцовском особняке, лишённый почти всего.
Я сидел на продавленном подоконнике и смотрел на осенний дождь, безудержно льющий за окном. Капли, ударяясь о стекло, сливались в тонкие ручейки и медленно стекали вниз.
Потом я перевёл взгляд на правую руку — из которой я высвободил слабую пелену своей ауры.
Да, я смог вернуть её… но не смог вернуть товарищей и друзей.
А если быть точнее — я боялся это сделать.
Ведь тогда почти вся команда погибла. А те, кто выжил… остались инвалидами на всю жизнь.
Пока я с сожалением вспоминал прошлое, в мою комнату постучали.
Сразу после стука из-за двери прозвучал знакомый женский голос:
— Молодой господин, ваш отец просит подойти к нему в кабинет.
Это была Лилия — главная горничная в особняке и личная служанка моего отца.
Я перевёл взгляд на дверь и ответил:
— Хорошо, сейчас подойду.
В ответ услышал лишь:
— Не задерживайтесь.
После этих слов послышались удаляющиеся шаги женщины.
— Значит… время уже настало? — тихо спросил я сам себя.
Я слез с подоконника и направился к двери, невольно окинув взглядом свою маленькую, уютную и светлую комнату.
Стены, выложенные мрамором, были окрашены в серый цвет. Для аристократа здесь было удивительно мало мебели.
Односпальная кровать из довольно хорошего дерева стояла в углу возле окна. Напротив неё находилось зеркало рядом с небольшим шкафом из того же материала. В другом углу стоял столик, на котором я давно не убирался — куча разбросанных бумаг и засохшие чернила.
Вот такая теперь у меня комната.
После того случая я отказался от своей прежней спальни и попросил выделить мне небольшое помещение. Отец тогда хотел возразить, но всё же не стал.
И так бывшая комната для слуг стала моей собственной.
Выходя в коридор, меня встретили те же мраморные стены, но здесь они выглядели совсем иначе. Нижняя их часть была облицована тёмно-бордовыми панелями из лакированного дерева, а выше мрамор уходил в холодный серый оттенок с тонкими прожилками.
Между колоннами висели тяжёлые подсвечники в позолоченных держателях, заливая коридор мягким тёплым светом. Пол был выложен чёрно-белой мраморной плиткой, отполированной до зеркального блеска, а вдоль стен тянулась длинная красная дорожка.
Через равные промежутки вдоль коридора располагались двери, ведущие в другие комнаты особняка — гостевые покои, небольшие кабинеты и залы для приёма. Большинство из них сейчас были закрыты и почти не использовались.
Чуть дальше по коридору возвышалась массивная двойная дверь из тёмного дерева с резными узорами. Когда-то за ней находилась моя настоящая комната. Теперь же это место занял кабинет отца.
Подойдя к двери, я сделал три лёгких стука. Это был своеобразный знак того, что стучусь именно я.
Из-за двери послышался родной голос отца — грубый, но спокойный:
— Входи.
Открыв дверь, я сразу окинул взглядом кабинет. Здесь я не был уже очень давно.
Большой книжный шкаф был доверху забит книгами, бумагами и даже несколькими свитками. Перед ним стоял массивный письменный стол из отполированного тёмного дуба. На столе лежала небольшая стопка бумаг — по всей видимости, документы. Рядом стояла лампа с небольшой светящейся рудой внутри. Камень отдавал слабым синим светом, но был уже почти тусклым — похоже, его запас энергии подходил к концу.
Посреди комнаты на полу лежал плотный ковёр с узором в виде нашего семейного герба. На нём были изображены две фигуры: одна, держащая меч, покрытый фиолетовым свечением, пронзала другую. Всё это было заключено в форму щита.
У стены возле окна стоял небольшой диван из тёмной кожи с резными деревянными подлокотниками. Судя по слегка продавленной обивке, им пользовались довольно часто — вероятно, для коротких разговоров или отдыха во время долгой работы. Рядом с диваном стоял маленький чайный столик из того же тёмного дуба, что и письменный стол отца.
Поскольку на улице шёл дождь, комната была наполнена мягким серым светом, пробивающимся через окна. И всё же внутри было достаточно светло, чтобы ясно видеть каждую деталь.
За столом сидел мужчина лет пятидесяти трёх. На нём был плотный тёмный плащ с небольшими меховыми краями, рукава которого доходили лишь до локтей, открывая сильные, подкачанные руки. Его русые волосы были коротко подстрижены, а лицо и предплечья пересекали старые шрамы — следы множества прошедших сражений.
Он сидел и что-то читал, держа в руках пергамент. Потом, отложив его, обратил на меня внимание, а я уже уселся на диван.
— Ты что-то хотел? — спросил я.
— Да. Я готов подготовить то, что ты просил. Но перед тем как окончательно решить, всё-таки хочу спросить: зачем тебе это?
Вопрос, которого я бы хотел избежать. Но, видимо, не судьба.
— Потому что… — я задумался, как правильно ответить. Я нервничал, говоря об этом с отцом, но всё-таки смог подобрать слова. — Если я снова сделаю ошибку, это не повлияет на твою репутацию и наш род.
Его выражение лица со спокойного сразу сменилось на беспокойство. Он слегка покачал головой.
— Я ведь уже говорил, что мне глубоко плевать на это. Главное, чтобы ты чувствовал себя хорошо.
Пока я думал, что сказать дальше, из-за двери прозвучали два стука с небольшой задержкой. Для меня этот знак был незнакомым. Но отец лишь спокойно сказал:
— Заходи.
Когда дверь с лёгким скрипом открылась, в проёме показалась уже знакомая мне женская фигура лет тридцати шести. Лилия.
Её изящное чёрно-белое платье служанки, как всегда, грациозно двигалось вместе с её лёгкими шагами. Каштановые волосы были аккуратно собраны в пучок на голове. Простые очки в металлической оправе придавали её образу строгости. Лицо у неё было спокойное и аккуратное, с мягкими чертами и внимательными голубыми глазами.
А сразу за ней вошёл ещё один человек — Франц, наш дворецкий.
На нём был строгий, немного свободный костюм: чёрный пиджак и брюки, аккуратные туфли и белая рубашка, аккуратно заправленная под пиджак. Эта одежда сильно контрастировала с его белыми, почти седыми волосами и такими же голубыми глазами. В руках он держал поднос с заварником и парой чашек из керамики, окрашенных в белый цвет и украшенных тонкими серебристыми ободками.
Зайдя в кабинет, Лилия обратилась к отцу:
— Господин, как вы и просили, я подготовила чай.
— Спасибо, — поблагодарил отец.
После этого Франц поставил сервиз на столик возле дивана. Затем они начали покидать комнату, и, уже почти выйдя, Лилия обернулась и обратилась ко мне:
— Надеюсь, ваши действия и решения окупятся, и вы сможете добиться желаемого.
После этих слов она сразу закрыла за собой дверь.
Я хотел сказать спасибо, но, к сожалению, не успел. Значит, при следующей встрече поблагодарю.
Это придало мне уверенности. И чёткое понимание того, что нужно сказать отцу.
— Я понимаю и благодарен за это, но это лишь мой собственный путь. Я хочу попробовать достичь чего-то не как наследник Монтегрейна, а как просто человек — со своим подходом и решениями.
Пока мой отец о чём-то размышлял, я взял одну чашку с подноса и поставил ему на стол. Он в ответ лишь благодарно кивнул. После этого я взял другую чашку и, снова усевшись на диван, начал ждать реакции отца, понемногу отпивая чай.
— Вот как… — сказал он. И после ещё нескольких секунд раздумий добавил: — А как ты собираешься чего-то достичь и добиться, если, используя ауру, сразу выдашь себя?
Тут отец был прав. В нашем мире есть чёткое понимание: все знаменитые роды в нашей стране обладают конкретным цветом ауры, которую мы можем высвобождать, и изменить её невозможно. Наш цвет — фиолетовый.
Так что даже если я захочу сразиться с кем-то на равных, мне придётся высвободить ауру, а сделав это, я сразу укажу на свою связь с Монтегрейном. Что явно не входит в мои планы.
Но у меня уже была одна лазейка.
— Я поступлю в академию как безаурный.
В этот момент отец подавился чаем и чуть не выплюнул его, но всё же смог сдержаться. Наверное, не хотел заляпать документы на столе. После этого он быстро поставил чашку на стол и, проглотив остатки жидкости, удивлённо спросил:
— Ты это серьёзно? Ты понимаешь, что безаурных там будут притеснять?
Я знал об этом.
— Да. Я, может, и буду считаться безаурным, но смогу использовать ауру, не высвобождая её.
Глаза моего отца округлились так, как никогда раньше.
— Это как? Что за чушь ты несёшь?
— Я ещё не до конца понял, как это работает, но нам не обязательно высвобождать ауру, чтобы использовать её.
После этих слов я внимательно смотрел на родителя. Его выражение лица почти не изменилось, но я всё же продолжил:
— Я буду распределять её по телу, тем самым усиливая своё тело.
Тут он резко перебил меня:
— Это ещё кто-то знает?
Его удивление сменилось тревогой.
— Только Франц. Он практиковал это вместе со мной.
— Тогда хорошо.
После этого наступила мёртвая тишина. Было слышно только, как дождь с силой барабанит по оконным стёклам. Я даже заметил, что он усилился.
Спустя пару минут я всё же решился нарушить молчание.
— А это плохо?
— Как сказать… — он потянулся за чашкой чая, немного отпил и снова поставил её на стол. Затем продолжил: — Такой стиль может полностью перевернуть представление об использовании ауры. Нас ведь с детства учат высвобождению: чем оно сильнее, тем ты важнее. Соответственно, все с сильной цветной аурой принадлежат к каким-либо родам.
А тут появится человек, который, можно сказать, не имеет внешних признаков ауры, но при этом будет сражаться с ними на равных. И если потом выяснится, что для усиления тела её вообще не нужно высвобождать…
Это просто перевернёт всё вверх дном. И аристократии это явно не понравится.
— Я знаю, отец. Именно поэтому я и хочу посмотреть, чего смогу добиться. И если мои ожидания оправдаются, то, возможно, безаурные тоже получат больше возможностей в жизни.
Снова наступила тишина.
Примерно через полминуты её нарушил отец.
— Хорошо, — сказал он, явно без особой радости. — Но если я узнаю, что у тебя проблемы или ты окажешься в опасности, я сразу же отзову тебя из академии и верну домой.
Я ожидал примерно такого решения. Поэтому лишь кивнул, допил чай и уже собирался покинуть кабинет, когда отец в последний момент остановил меня.
— Лилия и Франц передадут тебе всё необходимое в ближайшие дни. И… пожалуйста, будь осторожен, — сказал он с мягкой улыбкой.
— Обязательно.
После этого я, удовлетворённый ответом, покинул его кабинет.
Поскольку у меня было ещё несколько дней, я решил провести их, спаррингуя с Францем. Он очень помог мне отточить технику сражения с сокрытием ауры. Но в то же время и сам смог этому научиться. Правда, я так и не понял, зачем это ему.
И вот наступил день поступления.
Теперь я был уже не Орланом Монтегрейном, а Кристофером Рейдом и отправился на вступительные экзамены в Академию.
Поскольку за всё это время я нигде публично не появлялся, никто не должен был узнать мою настоящую личность.
Но это оказалось моей наивностью.
Потому что уже в первый день я столкнулся с серьёзной проблемой.
В виде подруги детства, которую когда-то бросил, оборвав все связи.
И теперь, по всей видимости, узнав меня, она собиралась что-то предпринять.